Уход

Под куполом ярким, где смех и фанфары, Порхали, как птицы, дети-акробаты. Ваты сладкий ком, и грима мазки, Казалось, не знали они ни печали, ни тоски. Но мальчик один, чей взгляд был печален, Вдруг понял: конец не наступит едва ли. Что купол, что нежно над ним вознёсся, Теперь стал тюрьмой, что он не разглядел. И смех клоунов – горькая шутка, На сердце его поселилась тоска. Он видел лишь клетку из света и звука, Где нет для спасения ни одного глотка. Теперь каждый возглас, и яркий наряд, Ему лишь о том, что нет пути назад. Что вечные пляски и песни до утра, Отныне не радость, а тяжкое бремя. Он видел лишь купол, что давит с небес, И тьму, что таилась под маской чудес. Душа его плакала в ярком плену, Навеки прикована к этому дню. А прочие дети, что рядом смеялись, В плену этом сказочном будто купались. Им вечность казалась подарком чудес, Не зная, что в ком-то уж страх здесь воскрес. Им вечные игры, и вечный полёт, Пусть время их больше уже не зовёт. Забыли про завтра, про скучные дни, И вечными были для них все огни! Не нужно взрослеть, не нужно грустить, Лишь прыгать, смеяться и дальше парить. Им вечность — награда, бескрайний простор, Забыли про стены, про чей-то укор. Под тем же шатром, под сияньем огней, Плелась нить тоски средь счастливых детей. Один угасал, не видя просвета, Другие – пленённые вечным их летом. И вот под куполом, где смех и игра, Для одних это вечность, для других – лишь тюрьма. Один тонет в грусти, хоть рядом фанфары, Другие же пляшут, под шлейфом обмана.

***

Так, подержи-ка кисть ровнее, парень. И не смотри на меня так, будто я тебе страшилки рассказываю. Я просто делюсь тем, что видел. А видел я, знаешь ли.... Многое... Больше, чем ты на свете белом увидишь, даже если проживешь сто лет. И меньше, чем этот цирк показывал. Он ведь был не просто шатром, что ставили и убирали. Он был... живой. – Живой? Да, понимаешь ли, он дышал. И иногда, такие вещи... они просто исчезают. – ...а как же... Ну.. Де... Ты про детей спрашиваешь? Ах, дети. Всегда они были главной приманкой, самой яркой краской на холсте. Помнишь, как я рассказывал про того, что зачах? Что понял, мол, нет выхода. Ему я тогда самые светлые румяна наносил, чтоб лицо не так выдавало ту мертвую тоску.

А глаза... глаза не обманешь. В них отражался не купол, а потолок могилы, что на него опускается.

И вот пришел тот вечер. Не сказать, что он чем-то отличался от других. Все те же крики, фанфары. Но за кулисами... воздух был густой, как патока. Запах старости и чего-то... затхлого. Словно сам цирк, этот старый хищник, готовился к последнему вздоху. Или к последнему прыжку. Тот мальчишка, бледный, как мел, сидел в углу. Я видел, как он смотрел на других. Те, что радовались вечной потехе – прыгали, смеялись. Они будто не замечали, как тени стали длиннее, как смех стал звучать... полым. Не настоящим, а эхом того, что было когда-то. Они *хотели* этой вечности, понимаешь? Жить в вечном веселье, без взросления, без ответственности, без скуки обычных дней. Однажды просто... Прошел номер, когда каждый вдох публики был затаён, каждое сердце стучало в унисон с нарастающим ритмом. Оркестр, словно единый организм, шёл к своей кульминации. И вот он, последний аккорд. Он не просто прозвучал — он обрушился на слушателей мощной, сотрясающей волной, в которой сплелись стон виолончелей, триумфальный возглас труб и ликующий перелив флейт. Это был не просто конец мелодии, а катарсис, к которому они шли долгие минуты, часы, а может, и всю свою творческую жизнь. Звук завис в пространстве, наполняя каждый уголок зала, вибрируя в костях, отзываясь в самой глубине души, прежде чем начать медленно, нехотя таять. И в этот самый момент, когда послезвучие аккорда ещё витало в воздухе, раздался резкий, дребезжащий звук. Словно выстрел в звенящей тишине, он пронзил насквозь. Туго натянутые струны скрипки оборвались — не одна, а сразу три, с сухим, почти болезненным щелчком, не выдержав запредельного напряжения, страсти, вложенной в последнюю ноту. Смычок скрипача замер в воздухе, словно поражённый молнией, а его рука медленно опустилась, словно опустевшая. Инструмент, только что изливавший душу, вдруг оглушительно замолк, оставив после себя лишь скорбный, чуть слышный стон оборванных жил.

Ты понимаешь?

– Последний аккорд? Последний аккорд. Струны скрипки оборвались, барабаны замолкли. Занавес опускается. А потом... тишина. Не та, что после представления, когда слышно, как люди расходятся, а артисты шепчутся. Нет. Эта была другая. Абсолютная. Словно мир затаил дыхание. Я стоял тогда у зеркала, смывал грим, когда вдруг почувствовал, как стены вокруг меня тают. Не буквально, нет. Но ощутил, как тяжесть уходит. Словно сам воздух, что держал шатер, разредился. Я выглянул – а там... ничего. – Ничего? Ничего, парень. Где минуту назад стоял огромный шатер, с повозками, животными, шумом и светом – теперь была только пустая поляна. Трава, немного вытоптанная. И лунный свет, такой холодный, что аж зубы сводило. Ни единого следа. Ни фантика, ни обрывка афиши, ни колеи от колеса. Словно его никогда и не было. Словно он был просто... сном, который закончился внезапно, словно кошмар, утянувший всё с собой. – И дети? А что дети...они до сих пор уходят в след за цирком... Я думаю, тот мальчик, что так жаждал свободы, – он её получил. Растворился вместе с куполом, но растворился в ту пустоту, в ничто, откуда, быть может, можно начать что-то новое. Наконец-то выбрался из-под этого купола. А те, что так цеплялись за свою вечную радость, за свой вечный цирк... Что ж, они его и получили. Вечное веселье. Вечные гримасы. Вечные представления для... никого. Или для тех, кто остался там, внутри. Застряли в этом цирке, который никто больше не увидит, потому что он существует теперь только в их головах. Или... в тени. Я вот до сих пор иногда слышу их смех. Да, вот так. Просто смех. Пустой. Но ты не бойся. Это просто... память. Или предупреждение. Запомни: иногда самое яркое шоу – это самая глубокая западня. И не все, что исчезает, на самом деле уходит. Иногда оно просто переходит в другое измерение... или в другое состояние. И там продолжает своё представление. Навеки. Навеки...

Навеки...

Навеки...

Навеки...

***

Ти-хо.... Ти-хо... Нет-ни-зву-ка, ни кри-ка... Ти-хо... Ти-хо... Нет-ни-мыс-ли, ни сти-ха...

Ти-хо...

Ти-хо...

Нет-ни-звука...

Ни кри-ка...

Ти-хо....

Ти-хо...

Нет-ни-мыс-ли...

Ни сти-ха...