Глава 5. Закрыть глаза и услышать зов

И опять холодная камера.       Я сидел на полу, прислонившись спиной к кристальной стене. Она не грела. Вообще ничего здесь не грело — ни воздух, ни свет, ни мои собственные руки, которые я сжимал в кулаки, пытаясь удержать в себе хоть каплю тепла. Тишина давила. Я не слышал ничего кроме своего собственного дыхания.       Сколько я уже здесь? Час? Два? Я потерял счёт времени. Может, я просто перестал его чувствовать. Голова в моменте оказалась тяжелее обычного. Хотя, чего я ожидал? От того чудо-устройства, по ощущениям, я действительно ослаб. Собственно, о чем меня предупреждал Патриум. Надеюсь, последний пункт его слов меня не каснётся. Какие-то иные силы во мне - больше даже не физические, а более глубокие что ли - были подавлены. Запечатаны так надёжно, что я почти не ощущал себя живым. Только тупая боль, слабость и пустота.       Это начинало надоедать.       Осмотрев очередные стены, пол, потолок и в целом пустой камерный блок, я вспомнил о Кэрл. Всё-таки, кто она мне? Её голос всё ещё звенел в ушах. Глаза её эти, словно пылающие. И ни одного намёка в моей голове, что я её когда-то помнил. Имя - именем, но может это вообще не та Кэрл Дарц, имя которой осталось в моей голове? Хотя совпадение наверняка не случайно. Но всё же...

«Я вернусь за тобой».

      Я пытался представить её лицо, вновь отыскать в голове что-то знакомое, но всё расплывалось, как чернила в воде.       Может, расплывалось не только в голове - на меня вновь накатила слабость.       Глаза закрывались сами. Тело требовало отдыха и сна. Я боролся с этим, как минимум вопреки последнему пункту Патриума, но в каждой попытке проигрывал всё больше. Стены камеры мерцали в такт моему дыханию и вскоре, действительно поплыли. Где-то в далеке я услышал как капала вода. Перед тем как отключиться, я подумал, что это обморок от голода. Или это просто стучало в висках от мыслей? Я больше не знал. Было поздно.       Темнота пришла не сразу. Она подкралась, как зверь, который ждал, когда я перестану сопротивляться своему упрямству, мыслям, желанию жить. Я закрыл глаза — и провалился в сон.

***

Тишина.       Нет, не тишина. Лай.       Я стоял во мраке, и где-то впереди, в глубине этой черноты, собаки рвали воздух злобным, голодным лаем. Я не мог разобрать сколько их, но после короткой тишины этот лай казался чуть ли не оглушающим. Звук разрывал пространство, отражался от невидимых стен, заполняя и мою голову.       Бежать куда-то назад было бесмысленно. Мне казалось что этот лай наоброт был знаком идти вперед. Понять что происходит. Ноги двинулись сами собой, и я покавылял вперед, осматривая всё вокруг. Пройдя чуть дальше, под ногами начала проявляться мелкая каменистая тропа. Я слышал хруст гравия под подошвами, идя на едва заметный приглушенный свет. Шаг. Ещё шаг. Лай становился чуть громче. Ближе. Я почувствовал, как воздух вокруг становится будто плотнее, тяжелее, словно сама темнота давила мне на плечи.       И тогда я увидел свет. Яркий. Красный. Оказывается его издавали кристаллы, которые шли сначала мелкой россыпью, а после - крупнее и крупнее. Алые камни росли прямо из черной травянистой земли — длинные, неровные, похожие на застывшие языки пламени. Они пульсировали, словно живые, и в их глубине клубился тот же красный свет, что горел снаружи.       Почти сразу я заметил, что лай доносится словно из самих кристаллов. Они звучали, гудели на низкой частоте, и этот гул отдавался в костях. Терять мне было нечего. Я протянул руку и коснулся ближайшего.       В тот же момент меня ослепила вспышка. Мир дрогнул, перевернулся, и я оказался в совершенно другом месте.       Тёмная улица. Дождь лил так, что я не видел собственных рук. Воняло мокрым камнем, гнилью и сыростью, которая пробирала до костей. Где-то вдалеке гудел город, но здесь, в этом переулке, была только вода, холод и тишина, которую разрывал плач. Маленький силуэт у стены. Девочка. Она плакала, прижавшись спиной к шершавому камню. Рыдания были глухими, будто она боялась, что кто-то услышит, но я слышал. Слышал, как дрожит её голос, как срывается на всхлипы.       Собаки бежали прямо на неё. Три. Нет, четыре. Доберманы — чёрные, лоснящиеся от дождя туши, скользящие по мокрым булыжникам. Их глаза горели тем же красным светом, что и кристаллы. Грудные клетки ходили ходуном, когти скребли по камню, оставляя белые царапины. Оскаленные пасти рвали воздух, и я слышал, как зубы щёлкают, предвкушая. Пахло псиной и мокрой шерстью, смешанной с запахом страха — тягучим, кислым, почти осязаемым. Девочка забилась в угол, прижавшись к стене, и я видел, как её плечи трясутся.       Она подняла голову. И я наконец увидел её лицо. Тёмные волосы прилипли к мокрым щекам, платье было порвано у плеча, босые ноги в грязи — тонкие, дрожащие. Она дрожала так сильно, что стучали зубы, и я слышал этот звук даже сквозь шум дождя. Глаза — огромные, полные отчаяния, безнадёжного, детского страха. Она смотрела прямо на меня. Сквозь меня. Будто я был единственным, кто мог её спасти. — Риад! Риад, помоги!       Голос сорвался на крик, и я почувствовал, как он резанул по сердцу. Я не знал, кто эта девочка. Но её лицо, её голос — они казались знакомыми. До боли. До дрожи в руках. Я хотел шагнуть вперёд, но не мог. Будто меня держали невидимые цепи, приковывая к месту. Будто я был здесь только наблюдателем, беспомощным свидетелем собственной неспособности вмешаться.       А потом — резкая боль.       Я отдёрнул руку от кристалла, и жгучая боль пронзила ладонь, разливаясь до локтя. Кристалл обжёг кожу, оставив на ней багровый, пульсирующий след. Я зашипел сквозь зубы, сжимая руку, чувствуя, как под пальцами бьётся сердце. Разве во снах бывает настолько сильно ощутимая боль? Но даже эта боль не стёрла образа девочки. Её крик всё ещё звучал эхом в ушах. Кто она? Почему она знает моё имя? И почему черты её лица кажутся мне знакомыми?       Копаться в голове, искать хоть что-то, как и раньше, было бессмысленным. Я пошёл дальше.       Красные кристаллы остались позади, и с каждым шагом их пульсирующий свет тускнел, уступая место уже знакомой тьме. Она сгущалась вокруг меня, будто проверяя на прочность моё тело – способно ли оно идти дальше. Но я продолжал. И вскоре заметил, как приглушённый свет начал меняться. Холодный оттенок алого пламени уступал место другому — тёплому, резкому, почти болезненному в своей чистоте золотому. Яркому. Ослепительному.       Кристаллы здесь росли из стен, пронизывая пространство тонкими прожилками, словно жилы самого камня. Они не пульсировали, как красные. Они стояли неподвижно, как часовые. Вопреки этому солнечному цвету, от них веяло холодом. Чужим. Мёртвым.       Я снова протянул руку. Коснулся золотого кристалла — и мир сжался, превратившись в тугое, вибрирующее пространство, где не было ничего, кроме голосов. Никакой картинки, никакого переноса — только резкий звук. Я вздрогнул всем телом. — Ты предал всех, кого только мог. Одумайся!       Голос был женским — высоким, пронзительным, с металлическим отливом, от которого по спине побежали мурашки. В нём слышалась не просто злость — что-то более острое, почти личное. Разочарование. Боль. Словно эти слова рвали горло той, кто их произносила. Я сжал челюсти, чувствуя, как они начинают дрожать. Кто она такая? Как это может быть связано с тем, что я видел ранее? И почему у меня в груди отзывается чувство вины?       Я не отдёрнул руку. Пальцы прилипли к холодной поверхности кристалла, и я не мог их оторвать — будто меня держали. В глубине камня мелькнула тень. Женский силуэт, тонкий, почти прозрачный, но лица я не разглядел — только контуры, искажённые преломлённым светом. — Он заслужил это. — Голос мужской. Холодный, как сталь, и спокойный до жути. Безэмоциональный настолько, будто он констатировал погоду за окном. От этого спокойствия мне стало дурно. Я почувствовал, как под рёбрами разрастается ледяной ком, сжимающий лёгкие. О ком они говорят? — Он верил тебе. — Снова женский голос, но теперь тише, с надрывом. В нём звучала горечь, почти мольба. — Верил до самого конца.       С каждым словом у меня в груди разгоралось пламя. Незнакомая мне злость, подпитаная чуством вины разрасталась с каждой секундой. Я попытался что-то сказать, чтобы они замолчали, но из горла вырвался лишь хрип. Их слова давили на виски, как тиски. Я чувствовал, как сердце начало биться быстрее. Быстрее, быстрее и быстрее — до боли, до стука в ушах. — Он должен был понимать, что его вера — его проклятье, — продолжил мужской голос, и в нём проскользнуло что-то похожее на удовлетворение. Или презрение. Разбираться не было сил — легкие вновь обожгло, но от этого тошнота лишь подкатила к горлу.       Когда их слова уже было не разобрать, жжение в груди чуть ослабло. Голоса теперь накладывались друг на друга, переплетались, дробились о стены пещеры, разлетались осколками, которые впивались в моё сознание. Я не понимал, кто говорит. Я не понимал о ком говорят. Обо мне или о ком-то другом. Холодный пот выступил на лбу, пальцы на руке, лежащей на кристалле, свело судорогой. Я хотел отдёрнуть её, но не мог. Будто камень приклеился к коже, высасывая что-то из меня. Что-то важное.       Но длилось это недолго — тишина оглушила вновь, а голоса стихли так же внезапно, как и начались. И в этой тишине я услышал собственное дыхание — прерывистое, сбивчивое, почти паническое. Я отдёрнул руку с такой силой, что чуть не упал. Кристалл не обжёг — он рассыпался в моей ладони, превратившись в мелкую, холодную пыль, которая упала на землю и исчезла, будто её и не было. Следом посыпались остальные. Один за другим, словно домино. Золотой свет гаснул, оставляя после себя только серый камень и тишину. Тишину, которая была громче любых слов.       Я стоял, дрожа всем телом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. В ушах всё ещё звенели обрывки фраз — «предал», «верил», «проклятье». Они не уходили, вгрызались в память, как когти. Больше всего меня не отпускала мысль о том, что я чувствовал себя виноватым в тот момент. Вот только почему и в чём?       Я не успел привыкнуть к тишине, как голос пришёл снова. Новый, совершенно не знакомый ранее. Откуда-то из самой глубины, из камня, из воздуха. Он был другим. Глубже. Древнее. Везде. В каждой частице пространства, в каждой косточке моего тела. — Тебе дорога только в ад.       Я замер. Внутри всё сжалось, будто кто-то сдавил мою раскалённую грудь ледяной рукой. Тело опустело, словно невесомость перестала чеканить свои правила над моим телом. Пространство стиснуло рёбра так сильно, что я почти не мог дышать. Желудок резко подкатил к горлу, и меня замутило — мир пошёл рябью, будто кто-то дёрнул все краски из реальности. Я чувствовал, как пульс стучит в ушах, как метроном. Слово «ад» отозвалось где-то внутри эхом. — Но перед ним загляни в Эребо̀р. Найди там себя.       Мне стало совсем плохо. Слова потонули в шуме, который вдруг заполнил пещеру — гулком, низком, похожем на рёв ветра в ущелье. Голова закружилась сильнее. Меня качнуло, и я попытался опереться на стену, которой и так не было. Я оступился и пол под ногами тоже исчез.       Мне не впервой падать. Падать в темноту. В пустоту. И единственное, что я пытался держать в тот момент в сознании — название, которое билось в висках, как заклинание или проклятье.

Эребор.

      Я повторял его про себя, пока падал в эту бесконечную пропасть. Я слышал, как ветер свистит в ушах, как сердце колотится где-то в горле, как кровь стучит в висках в такт этому проклятому слову.       Мне казалось, что это название я услышу еще не один раз.