Глава 4. Суд Верховной

Меня втолкнули в зал, и пространство обрушилось на меня всей тяжестью своего величия. Воздух был холодным и неподвижным, словно его запечатали здесь столетиями назад для особо важных церемоний. Я сделал вдох, и холод проник в легкие, заставив сердце сжаться. Высоченный сводчатый потолок терялся в полумраке. В его вышине, в искусно созданных углублениях, мерцали приглушенные шары холодного света, отбрасывая причудливые тени от фресок, изображавших не то звёздные карты, не то божественные сцены суда над целыми мирами. Стены из молочно-белого, почти сияющего мрамора были гладкими и бездушными. Они отражали этот тусклый свет, делая зал ещё более безграничным и отчуждённым. Чувство было такое, будто я стою на дне гигантской раковины, вырезанной изо льда и белого камня.       По окружности амфитеатром возвышались ярусы скамей из тёмного дерева. Они пустовали сейчас, но каждое полированное временем сиденье казалось впитавшим в себя дыхание, страх, надежды и проклятия тысяч людей, чьи судьбы решались здесь. Казалось, что я чувствовал их присутствие, этот гул прошлых приговоров, давивший на виски. Я был песчинкой под стеклом микроскопа бесконечно старого и беспощадного механизма, имя которому — Суд Энтернума. От этого понимания сердце не забилось чаще — оно, напротив, замерло, сжавшись в ледяной, болезненный комок.       Двое стражей в чёрных мундирах с безразличными лицами повели меня в самый центр. Пол здесь напоминал сложную мозаику, в центре которой горела, казалось, изнутри восьмиконечная звезда, выложенная из тёмного металла. Меня грубо поставили на колени в её центр. Раздался механический щелчок, и из щелей между плитками с шипящим, пневматическим звуком выдвинулись массивные блестящие скобы. Холодный металл, такой же, что и был на мои руках за спинной, сомкнулся на лодыжках с такой безжалостной точностью, что у меня перехватило дыхание от внезапной потери и без того призрачной свободы. Я был прикован, как дикий зверь на заклании, выставленный на всеобщее обозрение.       И тогда мой взгляд упал вниз и застыл. Пол под ногами был отполирован до блеска — он был почти настоящим зеркалом с лёгким оттенком серого. И в нём на меня смотрел незнакомец.       Измождённое, опавшее лицо, бледное под слоем городской грязи. Свежие царапины на скуле и подбородке — немые свидетели того переулка и, наверняка, грубых рук стражников. Фиолетовые тени под глазами говорили о боли по всему телу, потере крови и бессоннице в каземате. Иссиня-серые волосы, странного, холодного оттенка, слипшиеся и сальные, беспорядочными прядями падали на лоб и виски. И среди этого тёмного хаоса — одна, левая прядь, от самого корня до кончиков, была ослепительно белой, как первый снег или седина. Она резко контрастировала с остальными, словно метка или клеймо. Глубоко посаженные глаза, цвет которых я в полумраке не мог разобрать, смотрели на меня из глубины отражения. В них не было ни огня, ни разума — лишь густая дымка животного страха, истощения и полнейшей, всепоглощающей потерянности. Этот человек в отражении был разбит. И это был я. Риад Лациум. Имя отдалось в сознании пустым, чужим звоном, как название города, в котором, почему-то я уверен, никогда не был. Оно не вызвало ни образа, ни чувства. Лишь щемящую пустоту.       По залу раздались мерные, гулкие шаги. Патриум сошёл с возвышения и начал обходить вдоль сидений по кругу, неспешно, в такт своему внутреннему метроному. Его тёмный, идеально отглаженный мундир с белыми и свтело-золотыми вставками казался пятном смолы на безупречном мраморе. Я чувствовал его взгляд на своей коже — холодный, исследующий, лишённый всякого человеческого любопытства. Я был для него вещью. Проблемой, которую он хотел решить без церемоний. — Насмотрелся? — его голос, низкий и ровный, разнёсся под сводами, не нуждаясь в повышении тона. — Для тебя всё подготовили, поэтому чувствуй себя как дома.       Любезности в этих словах не было. О какой, чёрт возьми, искренности может идти речь, сидя в оковах в здании суда? Максимум из неё что может быть так только его желание избавиться от меня. Это я еще в карцере понял.       Я перевёл взгляд с его неодобрительного прищура на свои заколоченные к полу ноги. Найдя в себе силы едва двинуться, раздался лязг металлических цепей скоб, который лишь знакомо дал принять своё безвыходное положение. — За сутки наши механики и архимаги переделали то, что разрабатывали месяцами. Браслет видишь? — он будто почтительно указал на массивное устройство на моей лодыжке, от которого к скобе шли тонкие, похожие на жилы, провода. — Этот шедевр не просто детектор лживости слов, но и твой наиболее вероятный шанс закончить свою жизнь прямо здесь. Он считывает колебания эфирного хроноса в твоём теле. Начнёшь лгать — и с каждым твоим лживым слогом он будет вытягивать из тебя жизненную силу. Сначала накатит слабость. Затем — боль. И в конце концов ты просто рухнешь здесь. И твоя вина будет доказана без единого слова с нашей стороны.       Его слова висели в воздухе, материальные и тяжёлые. Холодный пот, предательский и липкий, выступил у меня по спине, под грубой тканью рубахи. Я сглотнул, чувствуя, как пересохшее горло с трудом пропускает комок слюны. Желание говорить ощущалось катастрофически необходимым, хоть я и понимал, что мне это не поможет. Мне хотелось так много сказать, но я не знал что. Что я могу здесь вообще? Отрицать то, чего не помню? Я даже собственное имя смог забыть! — Откуда… — мой голос прозвучал хрипло и тихо, я заставил его звучать громче. — Откуда вы узнали моё имя?       Я смотрел вперед. В метрах семи от меня Патриум остановился, заслонив один из источников света. Его тень длинным силуэтом тянулась ко мне, и в этот момент его лицо стало и строгим, и неуверенным одновременно. — Терпения, Лациум, — он произнёс это на выдохе с неким оттенком скуки. — Через пару минут ты узнаешь о себе больше, чем хотелось бы тебе самому. Понятия не имею, каким ветром в это дело занесло моих подопечных и что за дурь заставила их заступаться за подозрительного типа в украденном мундире. Но, клянусь Светом. Сухим из воды ты не выйдешь.       Мои подопечные. В памяти, как вспышка, возник её образ: ясные карие глаза, полные неистовой решимости, короткие вишнёвые волосы, разметавшиеся в беге. Крик, который врезался в сознание даже сквозь свинцовую пелену беспамятства: «Да никакой он не вор!». Имя Кэрл Дарц стало единственной точкой в хаосе моей памяти. Она знала и видела что-то, чего не видели другие. Мысль вонзилась в мозг острой, жгучей занозой: я должен поговорить с ней. Предполагаю, что она — мой единственный ключ, единственный мост между мной и тем, кем я был. И, может, единственный шанс.       Внезапно тяжёлые двери в дальнем конце зала вновь с глухим стоном распахнулись. В проёме возникла новая фигура, и атмосфера в зале мгновенно переменилась. Воздух стал гуще, почти осязаемым. Все стражи, включая Патриума, разом выпрямились в безупречный, отточенный строй. Вошедший мужчина даже не взглянул на них. Он просто шёл, и его шаги отдавались неторопливыми, властными ударами. Он был чуть выше Патриума и казался массивнее. Его лицо с жёсткими, высеченными чертами было спокойно, как поверхность глубокого озера. Короткие волосы, стриженные «ёжиком», были тёмными с густой, серебряной проседью, выдававшей не столь возраст, сколько груз ответственности.       Патриум поприветствовал его недолгим поклоном, почти сразу заведя с ним разговор по поводу какого-то состава. Из этого недолгого и негромкого разговора я понял, что передо мной был Кольт Дариус Фоалт. Будучи просветлённым самим Патриумом по дороге, не сложно было догадаться о силе и власти, принадлежащей Кольту. В кратце говоря, это был человек, в чьих руках находились все нити военной мощи Энтернума — столицы, в которой я сейчас нахожусь. Он обвёл зал одним, всеобъемлющим взглядом — взглядом полководца, оценивающего поле перед битвой. Без единого слова, без кивка, он занял одно из мест на судейском возвышении.       Его молчание мне не дало понять какого он мнения обо мне. Я лишь смог отвести глаза в пол, когда наши взгляды пересклись.       Кольт Дариус был не последним. Через пару минут подошли еще несколько персон, занявшие места присяги и некоторые зрительские. С появлением людей, один за одним, мне всё больше становилось не по себе. Заинтересованные, осуждающие и непонимающие взгляды буравили меня словно клоуна в цирке. Ранее обзывательство “Циркача” из уст Патриума теперь не казалось чем-то образным. Я действительно ощутил мерзкое осознание того, сколько же глаз сейчас таращатся на меня с совершенно разными мыслями, о которых я даже и думать не хочу. Хоть я и не помнил, но именно тогда у меня появилось стойкое ощущение того, что раньше я ненавидел публику.       Из мыслей меня выдернула резкая тишина в зале и стук чьих-то каблуков. Я обернулся словно по инерции, обомлев.       Её появление не сопровождалось гулом дверей или тяжёлыми шагами. Она просто вошла, и всё остальное словно потускнело. Высокая, с осанкой, в которой угадывалась не королевская, а звёздная стать — будто она привыкла носить не корону, а тяжесть всего неба. Длинные, струящиеся волосы цвета индиго, такого глубокого, что он казался чёрным, пока свет не касался их, спадали по её спине и плечам. Её лицо было вытянутым, острый подбородок и скулы и прямой аккуратный нос. В глазах, тёмных и бездонных не читалось ни гнева, ни милости — лишь абсолютное, безличное внимание. Она была окутана в белые, порой казалось, сияющие одежды, напоминавшие костюм с длинной почти в пол накидкой. Поймав её взгляд, мне стало не по себе и спокойно одновременно. — Соннора Первозданная прибыла, командор Кольт, — объявил вошедший вместе с ней стражник.       Только сейчас я заметил идущих рядом с ней существ. Двое. Они были одного роста, одного светло-желтого оттенка, и одного нездешнего сложения — высокие, тонкие, с бледной, будто светящейся изнутри кожей. Одинаковые недлинные одежды туманного цвета скрывали тела, делая их бесплотными тенями. Их лица... я не сразу смог разобрать черты — слишком похожие, словно отражения в трёх параллельных зеркалах. Заинтересованными глазами без видимых зрачков они обвели зал. И стали смотреть на меня. В самое нутро. — Советники города также прибыли, — объявил тот же страж.       Кометы беззвучно заняли места на возвышении, справа от судейского кресла. Не сели — замерли, как изваяния. Дышали, кажется, тоже синхронно.       Судья все это время оказывается стоял у входа. Тщедушный человек в чрезмерно широкой мантии, поднялся и заговорил. Голос у него оказался на удивление спокойным, без той пронзительной резкости, которую я ожидал: — Высокий суд Энтернума слушает дело обвиняемого Риада Лациума по статье умышленной кражи Артефакта Первой Важности, именуемого «Алая Слеза Альтаира», из Собора Звёздного Свода. Обвиняемый содержится под стражей. Слушание начинается.       И началось. Процесс был стремительным, как обвал. Голоса звучали с возвышений, выкрикивая факты, даты, предположения. Меня живописали как хитрого и дерзкого вора, проникшего в самое сердце святыни под личиной санктора. Патриум, выступая от лица Санкторского подразделения, был воплощением гнева закона. Его слова сыпались ударами молота, и каждое ощущалось новым гвоздём в крышку моего гроба. — Обвиняемый был обнаружен с артефактом в кармане, — чеканил Патриум, не глядя на меня. — Форма санктора, похищенная со склада за некоторое время до кражи, поддельный пропуск. Прямой доступ к Залу Хранения в момент срабатывания сигнализации. Что ещё нужно для вердикта?       Судья перевёл взгляд на Комет. Одна из них — та, что стояла слева, — шевельнулась. Её голос звучал, как далёкий колокол: приглушённо, но с какой-то неестественной чистотой. — Улики весомы. Но отпечатки эфирного следа на месте кражи... они размыты, Лум. Словно там побывал не один человек.       Вторая Комета качнула головой. Едва заметно, но этого хватило, чтобы в зале повисла напряжённая тишина. — Это ничего не доказывает, Кам. Хаос в эфире в ту ночь был аномальным. Свидетели могли ошибаться. — Свидетели? — вновь перебила первая, её голос прозвучал чуть выше, почти насмешливо. — Каф, у нас есть лишь показания одного санктора. И больше никого.       Кометы замолчали так же внезапно, как и заговорили. Их лица оставались бесстрастными, но я почувствовал, как решения в этом зале рождаются не только у людей.       И только Соннора молчала. Её взгляд, тёмный и бездонный, был прикован ко мне. Она рассматривала меня так долго, словно я был редким кристаллом или чем-то ценным. Но среди всех присутствующих почему-то именно под её взором я почувствовал спокойствие. Настолько резкое, что в момент стало не по себе. Мне казалось, что она ждала чего-то. Какого-то знака.       И это «что-то» ворвалось в зал, сметая церемонии, как ураган. — Подождите! Остановитесь!       Двери распахнулись с такой силой, что один из створов ударился о мрамор. На пороге, тяжело дыша, стояла Кэрл. Её лицо пылало от бега и ярости, вишнёвые волосы выбились из хвоста. Патриум вскочил со своего места и его лицо перекосило. — Дарц! Как ты вообще смеешь врываться! — чуть хрипло отрезал он, продолжив уже более громче. — Стража, выведите её. Немедленно! Но Кэрл не смотрела на него. Она инстинктивно отпихнула плечом уже собравшегося подхватить ее стражника, даже не посмотрев на него. Сделала два шага вперёд, прямо к центру зала, и обратилась к Сонноре. Голос её чуть дрожал, но выглядела она более чем серьёзно. — Верховная Соннора! Прошу вас, выслушайте! Я была там той ночью. Я видела этого человека до кражи и говорила с ним. Позвольте мне дать показания — не как обвинение, а как свидетель!       Патриум вновь перебил её: — Это нарушение всякой процедуры! — продолжал Патриум, но в его голосе прорезалась странная, нервная нотка. — Дарц состоит под следствием за самовольное оставление поста. Её слова не имеют никакой силы! Он уже открыл рот, чтобы приказать страже снова, но с судейского возвышения раздался голос. Спокойный. Тяжёлый, как гранит. — Лум Патриум.       Кольт Дариус Фоалт даже не повысил тона. Он просто наклонился вперёд, положив мощные руки на полированное дерево перед собой. — Я лично аттестовал каждого санктора в этом городе. — Его голос раскатился под сводами. — И если она говорит, что была там, — я склонен верить. Статус санктора обязывает к правде. Или ты сомневаешься в людях, которых сам же и ставил в строй?       Патриум замер. Его челюсть напряглась, желваки заходили под кожей. Он явно хотел возразить — но не посмел. Вместо этого он сделал шаг назад, почти незаметно, и процедил сквозь зубы: — Командор... я лишь пекусь о чистоте процесса. Показания санктора, которая к тому же... эмоционально вовлечена... — Ты хочешь сказать, что она врёт? — Кольт Дариус Фоалт даже не спросил — констатировал.       Патриум промолчал. Его взгляд метнулся к Сонноре, словно ища у неё поддержки. И она тоже не осталась в стороне.       Соннора Первозданная медленно поднялась со своего места. Белые одежды напоминали водопад. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах — тёмных, бесконечных — мелькнуло что-то, похожее на интерес. — Командор Фоалт прав, — сказала она. — В данной ситуации, когда обвиняемый не помнит своего прошлого, а улики противоречивы, уместна любая дополнительная информация. Я согласна. Пусть санктор Дарц даст показания.       Она села, и воздух в зале будто разрядился. Патриум вновь недовольно посмотрел на меня, но промолчал. Даже Кометы, до того недвижимые, чуть повернули головы в сторону Кэрл.       Я тоже повернулся в сторону Кэрл. Она перевела дух. Сделала ещё несколько шагов вперёд и на секунду её взгляд встретился с моим. В её карих глазах я увидел не просто тревогу. Я увидел решимость. Настолько сильную, что в моменте показалось, что я нахожусь не на месте подозреваемого, а на месте судьи, которому она так сильно собиралась доказать чью-то невиновность. И что-то ещё... чувство долга, наверное.       Она кивнула мне, почти незаметно, и подняла голову в сторону судей. — В ночь кражи, — начала она, стараясь говорить чётко, хотя голос её слегка дрожал, — Я и мой напарник Флоренс Луи несли дежурство у внешнего периметра Собора. Я была у Западных врат. В один момент диспетчерская зафиксировала выбросы тёмной материи — проварии пролезли к окраинам города. Был отдан приказ оставаться на своих постах.       Я не опускал с неё глаз, пытаясь выцепить из её слов что-то, что напомнило бы мне о том, о чём она сейчас говорит. Было заметно как она чуть поджала губы. но почти сразу же продолжила: — И я услышала крик. Детский рваный крик со стороны входа на территорию Собора.       Её вновь перебил Патриум. — Ты покинула пост, хотя знаешь, что в приказе этого не было. – Патриум всё никак не мог угомониться, и меня начало это раздражать.       Кэрл явно не меньше. — Я знаю! Да! – её слова прозвучали резче, — Протокол предписывал не покидать пост, но... я не могла. Я нашла девочку, лет восьми. Она была сильно ранена, и рядом с ней был проварий, который уже почти схватил её. Я вступила в бой, пытаясь хоть как-то защитить её. Я понимала, что не справляюсь. И тогда мы обе бы погибли. Если бы...       Она снова посмотрела на меня. На этот раз её глаза горели куда больше. — ...не пришёл он. На нём была наша форма, но потрёпанная, будто после долгой дороги. Я тогда подумала, что он пришёл с группы охраны, что была на окраинах — я клянусь Светом! Он вступил в схватку и спас девочку и меня. Я спросила его имя, – голос Кэрл на мгновение стал тише, будто она подбирала слова, — Поскольку не смогла вспомнить. Он сказал: «Риад Лациум». Сказал, что поможет тем, кто ранен. И ушёл.       Я слушал её и чувствовал, как в груди разрастается глухая, тянущая пустота. Она описывала меня героем. Человеком, которого я не помнил. Спасителем, которым я не был. Или был? Голова снова начала раскалываться. — Я... я не помню этого, — прошептал я, сам не ожидая от себя этих слов. Горло пересохло, голос прозвучал хрипло и глухо. — Ни девочки. Ни боя. Ни...       Кэрл вновь посмотрела на меня в упор. В её глазах мелькнула не злость, а боль. — Ты спас нас, — сказала она. — А потом тебя подставили.       Она повернулась обратно к Сонноре. — Когда Риад убежал в сторону площади, я отнесла девочку в безопасное место, после чего стала искать Флоренса возле Собора. Когда мы с ним пересеклись, в Соборе прозвучала тревога. Мы ворвались в сам Собор, где в коридорах лежали без сознания другие санкторы, охранявшие здание изнутри.       Кольт Дариус Фоалт посмотрел на Патриума, ожидая его комментария, на что тот добавил: — К нам и вправду поступили 13 санкторов с тяжелыми ранениями. Все они занимались охраной собора. Но, командор Фоалт, это ведь не оправдывает того факта, что..       Кольт Дариус поднял ладонь вверх. — Спасибо за уточнение, Лум Патриум. Кэрл, продолжайте.       Кэрл вдохнула, продолжив: — Зайдя в Зал Хранения, не поверив глазам. Я увидела Риада, уже лежавшего без сознания на полу. Но что ещё я отчётливо увидела, так это то, как возле окна мелькнул чей-то силуэт. Это не он украл Слезу! Его явно подставили, подбросив улики!       В зале воцарилась гробовая тишина. Я смотрел на Кэрл, и каждое её слово врезалось в моё сознание, как осколки стекла — острые, чужие, но отчего-то болезненно реальные. Она говорила обо мне. О том, кем я был там. Тем, кто спасал детей и бросался в бой с чудовищами. Но я не чувствовал этого человека. Внутри меня не было ни отваги, ни благородства — лишь пустота, перемешанная с тянущей, ноющей болью в груди. Почему? — вертелось в голове, и ответа не находилось. Почему она так отчаянно защищает меня, если мы едва знакомы? Что я сделал для неё такого, что она готова рисковать своим положением, званием, возможно, даже жизнью?       Я попытался заглянуть в себя. Хотя бы на мгновение. Хотя бы отблеск того вечера — крики, бой, лицо той девочки. Ничего. Лишь темнота и влажный, холодный асфальт переулка. Сознание оставалось чистым листом, на котором кто-то безжалостно стёр всё до последней буквы. Кроме имени. Чужого имени, которое теперь стало моим.       Кэрл повернулась ко мне, и её взгляд смягчился — настолько, что у меня перехватило дыхание. — Я знаю, что ты ничего не помнишь, — сказала она тише, обращаясь уже скорее ко мне, чем к судьям. — Я видела твои глаза тогда, в Зале Хранения. В них был тот же ужас, что и сейчас. Ты не притворяешься.       Я хотел ответить. Открыл рот, но из горла вырвался лишь сухой, хриплый выдох. Слова застряли где-то в глотке, сплетаясь в тугой, бесформенный ком. Что я мог сказать? «Спасибо»? «Я не понимаю»? «Кто ты, чёрт возьми, такая, и почему я должен тебе верить?» Ни одна из фраз не казалась правильной. Я просто смотрел на неё, чувствуя, как под рёбрами разрастается что-то тёплое и совершенно неуместное здесь, в этом ледяном зале. Надежда. Глупая, беспочвенная, но оттого не менее жгучая. — У нас есть показания свидетеля, – голос судьи прозвучал как отрезвляющая пощёчина. — Однако санктор Дарц сама находится под следствием. Её слова не могут быть единственным основанием для пересмотра дела. — Но они могут быть основанием для сомнения, – тихо, но отчётливо произнесла Соннора.       Она снова села ровно, сплетя пальцы перед собой. Её взгляд перешёл с меня на Кэрл, потом на Кометы, и наконец остановился на Патриуме. Тот стоял, сжав челюсти так сильно, что желваки ходили под кожей. Он явно готовился к новой атаке. — Сомнение не оправдывает кражу артефакта, сотворённого до основания этого города, — отрезал Патриум, делая шаг в центр зала. — Даже если Лациум действительно помог санктору Дарц — а я не спешу верить в героизм человека, уличенного с похищенной реликвией в кармане — это не отменяет самого факта. Форма, пропуск, доступ в Зал Хранения. Всё указывает на подготовленного профессионала, а не на случайного прохожего. — Ты забываешь, Лум Патриум, — вступила Комета, та, которую звали Каф, её голос сочился холодной насмешкой, — что профессионал не оставил бы на месте преступления живым свидетелем, который к тому же ничего не помнит. Слишком грязно. Слишком непрофессионально. — Или слишком умно, — возразила другая, Кам. — Отвлечь внимание на подставную фигуру, пока настоящий вор уходит. Классическая схема. — Прекратите, — оборвал их Кольт Дариус, и обе Кометы замолкли, хотя их одинаковые лица всё ещё выражали полярные мнения.       Судья пошевелился на своём месте, перелистнул какую-то бумагу и поднял глаза на Соннору. — Верховная, если позволите, я задам вопрос свидетельнице.       Соннора кивнула. — Санктор Дарц, — обратился судья, и его голос был сух, как старая пергаментная бумага, — вы упомянули девочку. Ту, которую спасали. Где она сейчас? Может ли она дать показания?       Кэрл на мгновение замялась. Её пальцы сжались в кулаки, разжались. — Я… после того, как отнесла её в безопасное место, я передала её медикам. Дальше я не знаю. Она была сильно ранена, но жива. Насколько мне известно, её до сих пор лечат в лазарете центральной больницы. Если она пришла в сознание… она сможет подтвердить, что видела Лациума. Что он сражался за неё.       Соннора вновь кивнула, и на этот раз её лицо чуть смягчилось — почти неуловимо, но я заметил. — Это важно, — сказала она. — Показания ребёнка, пусть даже косвенные, могут стать ключом.       Она повернулась к Фоалту. — Командор, что говорят записи камер Собора? Должны же были сохраниться свидетельства того, что происходило внутри и снаружи.       Кольт Дариус медленно покачал головой. Его лицо оставалось непроницаемым, но в голосе прорезалась усталая жёсткость. — Записи не сохранились, Верховная. В вечер кражи в системе видеонаблюдения Собора случился сбой. Полное отключение на сорок семь минут — с 19:13 до 20:00. Именно в этом окне произошло проникновение. Магический фон был сбит настолько, что даже эфирные детекторы фиксировали помехи. Тот, кто это сделал… он знал, что делает. И готовился не один день. — Иными словами, настоящий вор замел следы, — подытожила Комета Каф. — Или отлично воспользовался хаосом, который устроил проварий, — добавила Кам.       Патриум дёрнул плечом. — В любом случае, Лациум остаётся главным подозреваемым, пока не доказано обратное. — Пока не доказано, — повторила Соннора, и в её голосе прозвучало что-то, отчего Патриум невольно сделал шаг назад.       Она поднялась. Медленно, величаво, словно невесомая статуя, ожившая на глазах. Белые одежды струились вокруг неё, и в тусклом свете зала казалось, что от неё исходит слабое, едва заметное сияние. — У меня есть ещё один вопрос, — произнесла она, обращаясь уже к Фоалту и Кометам. — Артефакт. Алая Слеза Альтаира. С ним всё в порядке? Похищение было успешным, или… — Артефакт изъят у обвиняемого, — перебил Патриум слишком поспешно. — Он в хранилище. Не повреждён. — Я спрашиваю не об этом, Лум, — Соннора даже не повысила тона, но от её слов повеяло таким холодом, что Патриум прикусил язык. — Я спрашиваю о подлинности и внутреннего состояния артефакта. Проводилась ли экспертиза?       Фоалт кивнул. — Да. Этой ночью артефакт отправили в Башню Аналитиков. Окончательный вердикт будет готов только через три дня.       Соннора задумалась. Я смотрел на неё, чувствуя, как тяжесть скоб на лодыжках становится почти невыносимой. Каждая секунда молчания растягивалась в вечность. — Я принимаю решение, — наконец сказала она.       Все в зале замерли. — Обстоятельства дела запутанны. Улики противоречивы, свидетельские показания требуют проверки, сам обвиняемый находится в состоянии амнезии, подлинность которой ещё предстоит подтвердить или опровергнуть. Выносить окончательный вердикт сейчас — значит рисковать справедливостью.       Она перевела взгляд на Патриума, и тот напрягся, как струна. — Я назначаю повторное слушание через семь дней. За это время будет проведена полная экспертиза артефакта, допрошена пострадавшая девочка, если её состояние позволит, и изучены все возможные альтернативные версии кражи.       Патриум открыл было рот, но Соннора подняла руку. — Если к тому моменту появятся доказательства причастности других лиц, в том числе, возможно, более высокого ранга, — она сделала паузу, и воздух в зале сгустился, — я созову Совет Верховных. Это дело касается не только вора. Оно касается безопасности всего Энтернума.       Кольт Дариус кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Решение Верховной принято, — сказал он, поднимаясь. — Обвиняемый Риад Лациум остаётся под стражей до повторного слушания. Поместить его в отдельную камеру под усиленное наблюдение. Никаких допросов без моего или Верховной разрешения. — Это возмутительно! — вырвалось у Патриума, но осекся под взглядом Кольта Дариуса. — Лум Патриум, вы свободны.       Патриум побледнел. Его челюсть заходила ходуном, но он сдержался, коротко поклонился и, не взглянув на меня, вышел из зала быстрыми, тяжёлыми шагами.       Стражи подошли ко мне. Скобы на лодыжках с шипением разжались, и я пошевелил затекшими ногами, чувствуя, как кровь снова приливает к онемевшим ступням. Меня подняли на ноги. Руки по-прежнему были скованы за спиной.       Я обернулся, ища глазами Кэрл. Она стояла у центрального прохода, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Её глаза горели решимостью. — Уведите, — коротко бросил Кольт Дариус, и стражи поволокли меня к выходу.       Мы прошли мимо скамей, мимо пустующих ярусов, мимо мраморных стен, отражавших мою согбенную, жалкую фигуру. На пороге я услышал её голос — резкий, отчаянный: — Риад!       Я попытался остановиться, но стражи лишь сильнее сжали мои плечи. — Кэрл, не смейте! — крикнул кто-то из стражей охраны порядка. — Я вернусь за тобой! — крикнула она, и её голос эхом разнёсся под высокими сводами. — Клянусь Светом, я докопаюсь до правды!       Она рванулась вперёд, но двое дюжих стражей перехватили её, заломив руки за спину. Я видел, как она вырывается, как её вишнёвые волосы рассыпались по лицу, как блестят глаза — печальные, но не сдавшиеся. — Уведите её! — рявкнул кто-то.       Их голоса смешались с гулом моего пульса в ушах. Меня вытолкнули в коридор, и тяжёлые двери захлопнулись за спиной, отрезая свет, голоса, надежду.       Но последние её слова застряли во мне, как заноза. «Я вернусь за тобой». Я шёл по холодному каменному коридору, сопровождаемый стражей, и чувствовал, как внутри, сквозь пелену боли, страха и беспамятства, прорастает что-то тёплое. Я не знал, кто она мне. Я не знал, кому могу верить. Но почему-то мне отчаянно хотелось ей верить.