Добро пожаловать в наш шатёр!

      Случилось это на угрюмой обочине просёлочной дороги, утопающей в тумане. В месте, где только закончилась берёзовая роща, а по другую сторону стеной засыхали склонившиеся подсолнухи с почерневшими сердцевинками. Оставшаяся на полянке трава, выжженная на солнце до состояния торчащих ежиных иголок, хрустела под суетливыми колёсами необычного автомобиля.       Оранжевая бархатистая мышь остановилась чуть поодаль от сухого пня (места встречи местных жучков), и, когда дверцы на её бочках раскрылись, из неё принялись вылезать один за другим коты. Последним захлопнул дверцу водитель, самый старший, Котя, с коричневым тигровым окрасом. Его грустные глаза с укоризной посмотрели на небо, укрытое дождевыми тучами так, что и кусочка солнца разглядеть не удавалось. И со вздохом, наполненным беспросветной печалью, он опустил взгляд на остальных.       А здесь-то уже кипела работа: пятеро котиков, настроенные более оптимистично, достали из багажника и с крыши их мышкомобиля все тюки и принялись раскладывать огромное серое полотно в заплатках, служившее им верой и правдой шатром цирка уже многие годы. На ткани чего только не было от разноцветных лоскутков, до отпечатков кошачих лапок, испачканных вареньем. Младших отправили на поиски палок для креплений, а старшие расправляли шатёр, чтобы тот как можно скорее был готов принять гостей.       Приехали циркачи в берёзовую рощу всего на неделю. Здешних зверят ждали разнообразные номера, которых те предвкушали с самого отбытия цирковой машинки год назад. За это время в труппе произошло пополнение — Котя из далёкого Вокраха как-то раз повстречался у них на пути, вот и решили его взять с собой. А тот против и не был. И, так как выдающимся талантом он был обделён, устроили его в цирке конферансье. Работа ему не то чтобы нравилось, да и, впрочем, ему вообще мало что нравилось, кроме сытного корма и прогулок в гордом одиночестве. Вот и сейчас он тынялся по полянке, принюхиваясь к новым запахам, и хмуро поглядывал на развеселившихся цирковых работяг. Помогать им не хотелось, ещё, того гляди, с разговорами полезут, потому решил Котя собирать хворост, пока не пошёл дождь и не намочил всё для растопки. Свернуться ночью у тёплого костерка он тоже уважал.       Когда на вечереющем небе взошли первые прозрачные звёздочки, выступление уже началось. Ярко освещённый шатёр был переполнен гостями из рощи. И тогда на арену скромно вышел Котя с барабаном, прижимая к себе полосатый тоненький хвостик и поправляя белые перчатки. Отбивая особенный ритм, он громко, насколько ему позволяло смущение, поприветствовал всех: — Дорогие друзья, я рад быть сегодня с вами в этот пугающе прекрасный вечер! Кхм, надо будет текст переписать, я ведь не рад, — уже тише добавил Котя и нервно облизнулся, утыкаясь мокрым носиком в исписанные листки, которые ему подсунула Олька. — Сегодня вас ждёт новое осеннее выступление, открытие сезона! Для вас и только для вас на этой сцене выступит известный цирковой ансамбль. Укротительница мышей Анфиса! Заслуженный иллюзионист и гипнотезёр Кузьма! Дуэт гимнастов Мурчика Младшего и Ольги Степановны. Дрессировщик жуков и клоун Пьеро — Лёлик… Ну и, конечно… я — ваш конферансье Котя…       Каждая новая фраза давалась ему всё тяжелее. Подступал удушающий кашель, собственный голос и ритмичная дробь глухо отдавали в виски, будто акустика зала резко переместилась в его голову и барабанными палочками он бил уже себе по макушке. Котя чувствовал, что за вежливыми и местами радостными аплодисментами скрывалось также и разочарование, что одного имени, очень важного для их сердец имени, они не услышали. Это было первое выступление Коти в цирке. Он никогда не был публичным котиком, потому боялся как всё пройдёт. И всё-таки волнение взяло верх.       Реальность, и до того не слишком красочная и весёлая, и вовсе начала видоизменяться, как парафиновая субстанция в лава-лампе, приобретая всё более чудаковатый вид. Коте казалось, что каждый зритель смеётся над ним, при том насмехается по-злому, тычет в него лапами наперебой с другими, чтобы уличить в провале. Сжавшись в испуганный комочек, Котя стоял на арене и смотрел вокруг, а глаза до того были круглые и зелёные, словно два болотца. Но звери всё сильнее искажались, да настолько, что самый безобидный травоядный коротыш, становился похожим на ужаснейшее кровожадное чудище. Пугающий смех вокруг, гул, рёв, грохот… Коте ещё никогда не было так страшно. Ещё никогда прежде он не испытывал такого ужаса, пробирающегося под шёрстку настолько цепко.       И вдруг он заметил нечто более пугающее: на его глазах верхушка шатра начала ходить ходуном и с молниеносной скоростью сплющиваться. Котя закрыл глаза, не в силах пошевелиться, в ожидании, что с секунды на секунду обвалится потолок и придавит каждого из присутствующих. И детёнышей, которые пришли получить свою порцию радости в этот вечер, и их родителей, совершенно не ожидавших такого исхода, когда шли на выступление, и также конструкция не пощадит циркачей. Нет! Котя не мог даже думать об этом! Он только привыкал к другим котикам в труппе, но не готов был терять их вот так. Ему нужно что-то делать! Определённо нужно что-то делать… Он же должен…       Вдруг его лапки коснулась мохнатая, белоснежная лапища, придавая немного трезвости рассудка. Это был малыш Лёлик. Его грустные глазёнки посмотрели на Котю и будто говорили тем самым: «Всё в порядке, дядя Котя, я рядом, у вас получится!». И Котя ему поверил. Поверил так искренне, что, обернувшись к залу, он не увидел больше ни чудищ, ни обвала шатра, ничего из того, что так сильно мучило его прежде. И создавалось впечатление, что зрители даже не успели ничего понять, так быстро это пронеслось у него в голове, когда для самого Коти казалось прошла целая вечность. Помотав головой, он наконец собрался с силами. — Я… Я объявляю номер непревзойдённого иллюзиониста — Кузьмы, — наконец взволнованно выдавил из себя Котя и, опираясь на лапу Лёлика, медленной походкой ушёл со сцены. За кулисами, когда из зала слышались восторженные крики от работы мастера своего дела Кузьки, обстановка была другой. Котики взволнованно обступили Котю и принялись расспрашивать его о самочувствии. Он заторможенно отвечал со смущённой улыбкой. И вдруг осознал, что эти котики за то недолгое время стали для него настоящей семьёй, и то, что он ни за что на свете не хочет, чтобы с ними что-то произошло. Голова всё ещё кружилась, в глазах двоилось и возникало всякое, но это Котю уже не пугало, ведь рядом были те, кто поможет ему. — Олька, а ну-ка подойди сюда, — наступательно сказала Анфиса, зыркнув на дочку очень недовольным взглядом. Её рыжая мордочка взлохматилась, придавая маме более суровый вид, от чего даже Оля, будучи не из робкого десятка, стушевалась. — Признавайся, это ты перед выступлением молоко Коте приносила? — Ну приносила… А что, запрещено уже? — несмотря на осторожность, дерзила в ответ Оля. Она и сама могла посмотреть на кого угодно ещё более строгим взглядом, чем мама, за что её и называли Ольга Семёновна, с глубоким уважением. — Молоко не запрещено, а валерьянку-то ты где достала?! Ты что не знаешь, что Котя в завязке? Нельзя ему наотрез её принимать, у него неразбериха в голове от неё! Унюхала миску в гримёрной и просто обалдела, только загула Коти в валерьяночный угар нам не хватало. — Дела… Я же не подозревала! Думала успокоит его перед дебютом, он так дрожал от волнения, бедненький. — В следующий раз будешь знать, как из строя мне артистов выводить. — Отлупишь? С когтями? — Пожалею. В воспитательных целях отлуплю без когтей, — но стоило Анфисе это только сказать, как Ольки и след простыл. А раз злиться не на кого, великая укротительница мышей Анфиса улыбнулась, обнажая острые клыки, и поспешила вернуться к Коте, чтобы привести его в чувства окончательно.