Часть 5. Если быть честным.

Дождь за окном был бесконечным. Он не лил стеной, не барабанил по подоконнику, он сеялся мелкой, назойливой пылью, превращая мир за стеклом в размытую акварель серых и грязно-коричневых тонов. Квазар лежал на диване, уставившись в потолок, и чувствовал, как эта влажная мгла просачивается сквозь стены, наполняя комнату до краев. Он был пустой скорлупой, легкой и хрупкой, готовой рассыпаться от самого тихого звука. Именно сейчас Квазар и осознавал свою пустоту – смотря на небо безлунной и беззвездной ночью, он словно смотрел сквозь облака, которые и перекрывали вид на небесные тела, и чувствовал особую связь с этой пустотой. Одновременно страшно переполненный, вот-вот рванет, и в то же время пустой до невозможности. После ухода Дионисия он не смог пошевелиться. Слова о петлях, энтропии и неизбежном конце повисли в воздухе тяжелым, ядовитым туманом, который он продолжал вдыхать и наполнять им свои и без того больные насквозь легкие. Травить себя для Квазара не было выходом – скорее единственной необходимой для реального существования вещью. Он мог не поглощать пищу днями напролет, мог не спать сутками, отказываться от воды и долго терпеть, избегая походов в туалет. Но без самоуничтожения Квазар не был Квазаром. Травить себя работой, сложной литературой, изучением чего-то нового, неприятной компанией, вредными привычками, курением одной сигареты за другой, пока не вырвет, запивать антидепрессанты дешевым пивом, а затем ползти на четвереньках по улице, ровно один раз в месяц выпивать ту самую «пограничную» дозу таблеток, чтобы наконец свести счеты с жизнью, но всегда выживать и продолжать, продолжать… «Он - это я». Эта мысль не была шокирующим открытием, она была похожа на медленное, мучительное проявление фотографии в чане с проявителем. Он всегда это чувствовал, эту жуткую, необъяснимую синхронность, это знание взгляда, этих шрамов. Дионисий был не двойником, не братом. Он был финальным кадром. Тем самым, где пленка зацикливается и начинает заедать, покрываясь царапинами и шумами. В дверь постучали. Сначала осторожно, потом настойчивее. Квазар не отреагировал. Может, это снова Дио? Вернулся, чтобы дочитать свою ненужную нотацию? Но стук не совпадал с его ритмом. Он был громче, проще, он был наполнен жизнью, либо вовсе не наполнен ничем. Просто стук. Как техническое действие, в которое не вкладывали так много смысла. - Квазар! Открывай, я знаю, что ты там! - это был голос Пьера. На душе стало чуть легче и светлее. Квазар медленно, как автомат, поднялся с дивана и побрел к двери. Открыл. На пороге стоял Пьер, держа в плоскую, большую коробку и сияя во всю ширину своего простодушного лица. Его желтая, как солнце, аура, чуть не ослепила Квазара, привыкшего к серым тонам и мрачным цветам во всем. - Ну что, встречай гостя! - Пьер без приглашения ввалился в прихожую, скинул мокрую куртку. - Увидел тебя в театре, да ты просто тень, а не человек. Решил, что нужен срочный визит «социальной помощи» нищим и несчастным. А что у тебя тут творится? Опять затворничаешь? – Пьер старался переступать через беспорядочно разбросанные вещи на полу. Он прошел в комнату, поставил пиццу на стол и окинул взглядом хаос. Его взгляд упал на Квазара, и улыбка медленно сползла с его лица. - Слушай, а ты и вправду паршиво выглядишь. Как после недельного запоя. Что случилось-то? Вроде же налаживалось потихоньку. Опять этот твой... Гаспе? – Пьер чуть наклонил голову набок и выглядел крайне обеспокоенным. Квазар молча опустился на стул. Он смотрел на Пьера и видел в нем все, чего у него самого никогда не было и не будет: простоту, здоровый эгоизм, умение жить, не копаясь в своих внутренностях с хирургическими инструментами. И в этот момент ему до боли захотелось выговориться. Не для того, чтобы получить совет, а для того, чтобы хоть на секунду ощутить, что его боль - не призрак, а что-то реальное, что можно вынести наружу. - Да… все нормально, на самом деле. – что-то мешало ему рассказать всё так, как есть на самом деле. Молчание повисло в воздухе, густое и неловкое. Пьер не отводил взгляда. Он видел сквозь этот жалкий лепет «нормально». Он видел дрожь в пальцах, впившихся в колени, и пустоту в глазах, которая была страшнее любых слез. «Нормально», - эхом отозвалось у Квазара в голове. Какое жалкое, ничтожное слово. Щит, сотканный из паутины, против пушечного ядра реальности, которое совсем скоро разнесёт все к черту. - Нормально? - Пьер сел напротив, отодвинув коробку с пиццей. Его лицо стало серьезным, каким Квазар видел его лишь пару раз в жизни. - Посмотри сейчас на меня. Ты выглядишь так, будто тебя вывернули наизнанку и забыли вернуть обратно. Ты дышишь через раз. Это не «нормально». Это караул. И я отсюда не уйду, пока ты не скажешь, что случилось. Хоть что-нибудь. Эта простая, упрямая настойчивость стала последней каплей. Стена, которую Квазар выстраивал годами, дала трещину, и сквозь нее хлынула черная, липкая лава, которую он так тщательно запирал внутри. - Я... - голос сорвался, и Квазар с ненавистью сглотнул ком, вставший в горле. - Я не знаю, с чего начать, Пьер. Ты не поймешь, ты просто не поймешь… - Но я попробую. Я может, и не блещу умом, как твой Гаспе, но уши-то у меня на месте и работают. Услышав это имя, Квазар вздрогнул, будто от удара током. Он закрыл лицо руками, пальцы впились в кожу висков. - Д…да при чем тут он... Он лишь симптом. А болезнь... болезнь началась гораздо раньше. - Он опустил руки, и в его глазах стояла такая неизбывная тоска, что Пьеру стало физически не по себе. - Ты спрашиваешь, что случилось. Со мной, Пьер, случилось со мной. Я. Я и есть то, что случилось. Он резко встал и зашагал по комнате, сметая на своем пути разбросанные бумаги, а затем театрально раскинул руки в стороны. - Ты когда-нибудь задумывался, каково это - чувствовать себя браком? - голос Квазара звучал приглушенно. - С заводским дефектом, который нельзя починить. С самого детства, с самых первых воспоминаний у меня было это чувство. Что я ошибка. Что я занял чужое место. Что все вокруг настоящие, а я подделка, которую вот-вот раскусят и отправят туда, где ей и место. Он медленно повернулся к Пьеру. Его губы дрогнули, пытаясь сложиться в улыбку, но получилось лишь печальное подобие. - И знаешь, что самое страшное? Я так к этому привык, что эта неуверенность стала моим домом. Единственным, что никогда меня не обманывало. Оно знакомое. Оно предсказуемое. Квазар перевел взгляд на окно, где медленно гасли вечерние огни. - Я так сильно не уверен в себе, так ужасно ненавижу себя, что мне страшно даже на секунду представить: а что, если можно по-другому? Потому что «по-другому» это пустота. Совершенная, абсолютная. И если я перестану чувствовать себя чужим, то кем я тогда буду? Никем. Ничем. Ни-чем! - Квазар, это же неправда… - тихо сказал Пьер. - Знаю. Знаю, что это неправда. - Квазар на мгновение замолчал. - Однажды я шел домой под дождем, и на дороге в колеях образовались целые ручьи. Я остановился и смотрел на воду. И когда проезжали машины, на поверхности появлялись волны. То же самое происходило, когда я наступал в воду. Он снова посмотрел на Пьера, и в его глазах появилась странная ясность. - Каждый человек оставляет след, Пьер. Каждое наше действие на что-то влияет. И меня пугает, что я тоже могу влиять на этот мир. На тот ручей, на людей. Мои поступки могут что-то изменить. Я пошел в театр, потому что хотел стать кем угодно, лишь бы не собой. Но оказалось, что я и в жизни только и делаю, что играю. Играю сына, играю друга, играю коллегу. А внутри просто пустота, ужасная, черная пустота. Его пальцы бессознательно сжались. - А потом появился Гаспе. Он казался таким настоящим. Цельным. Я думал, если я стану как он, я наконец почувствую себя живым. Но это была не симпатия и не восхищение. Это была болезнь. Что-то вроде яда, который я сам в себе выращивал, потому что только он хоть как-то заполнял эту пустоту. А когда я узнал, что и он не идеален, моя душа почему-то обрадовалась. Потому что это значило, что мы в чем-то похожи. Что я не один такой испорченный. Я мог примириться со своим состоянием, зная, что он такой же. Квазар тяжело дышал, его плечи слегка вздрагивали. Слез не было, только полное, безразличное истощение. - А теперь появился кто-то действительно очень на меня похожий. Только еще более уставший, весь в шрамах, будто его много раз ломали и собирали заново. И он говорит, что знает, чем все это закончится. Умоляет меня остановиться. Не идти на встречу с Гаспе. И я знаю, что он прав. Но я также знаю, что не послушаюсь. Он посмотрел на Пьера с такой откровенностью, что тому стало не по себе. - Потому что быть счастливым, быть нормальным, это страшнее. Это значит признать, что все эти годы я сам себя обманывал. Это значит взять на себя ответственность за свою жизнь. А я не могу. Я не умею. Мне проще быть тем, кем я всегда был. Чужим. Не на своем месте. Его голос стал тише, почти шепотом. - Это не просто страдание. Это ритуал. Единственный, в котором я хоть что-то понимаю. Каждый мой шаг навстречу этому человеку, этой иллюзии, это как жертвоприношение. Я отдаю свои шансы на обычную жизнь, на покой, на тихое счастье. И знаешь, что я получаю взамен? На его лице промелькнула горькая усмешка. - Подтверждение. Сто процентов уверенности, что я был прав. Что я не достоин ничего лучшего. И в этом есть своя, уродливая справедливость. Мир говорит мне: «Ты не на своем месте», а я лишь киваю в ответ: «Я знаю». Квазар откинулся на спинку стула, уставившись в потолок. - Тот другой я, он пришел из будущего, где этот путь зашел в тупик. Где от меня остались только шрамы и пустота. И он умоляет меня остановиться. Но он не предостережение. Он результат. Следствие моего выбора. И сам стал пленником этого круга. Он думает, что может его разорвать, но не понимает, он лучшее доказательство, что круг замкнется. Что я выберу падение. Снова и снова. Потому что без этого я просто исчезну. Растворюсь в этой серой дымке, что всегда была внутри меня. Он перевел взгляд на Пьера, и в его глазах не было ни надежды, ни отчаяния, только тихое, безропотное принятие. - Так что не пытайся меня спасти, Пьер. Ты предлагаешь мне свет, а мои глаза уже отвыкли от него. Свет режет и причиняет боль. А эта тьма, эта знакомая, привычная тьма, она стала моим домом. Моей единственной правдой. И я возвращаюсь в нее. Как возвращаются туда, где привыкли. Потому что это единственное место, где я хоть что-то значу. Где я хоть кто-то. Даже если этот кто-то всего лишь тот, кто добровольно остается в тени. Но в то же время, понимаешь… не знаю, может, я и нарцисс, к тому же, потому что знаю, твою мать, знаю, знаю, что я важен и нужен, что я не ничтожество, и как раз ЭТО меня и гложет больше всего. Ответственность. Я могу брать ее за все, что угодно, но только не за самого себя и чувства, эмоции и то, что не могу контролировать. Я наваливаю на себя любую работу, особенно в эпизоды, когда мне становится чуть легче – я сразу стараюсь сделать все. Я не могу ничего и одновременно могу все. Он замолчал, и в комнате повисла тишина, нарушаемая лишь мерным стуком дождя в стекло. Пьер смотрел на него, и на смену растерянности и жалости в его глазах пришло медленное, тяжелое понимание. Он сражался не с болезнью, которую можно вылечить, стоял перед пропастью, которая смотрела на него знакомыми глазами, и в этих глазах читалось странное, трагическое умиротворение. Не было силы, способной вытащить того, кто нашел в своем падении единственный смысл существования. Пьер молча подошел к Квазару и крепко обнял его до хруста в спине. - Я не буду тебя спасать, - тихо сказал Пьер. – Потому что просто не знаю, как могу это сделать. Но и не оставлю. Если твой дом в темноте, я буду сидеть на пороге. Чтобы ты знал, что снаружи кто-то есть. Квазар не ответил. Но его пальцы впились в спину Пьера с отчаянной силой, словно утопающий, впервые ощутивший под ногами твердую землю. Дождь за окном продолжал свой бесконечный стук, но в комнате уже не было той безысходной тишины. Теперь ее заполняло простое человеческое молчание, тяжелое, но не одинокое. Когда Квазар наконец ослабил хватку и отстранился, в его глазах не было просветления. Лишь усталое, вымученное спокойствие, будто после долгой и тяжелой работы. - Спасибо, - тихо выдохнул он, отводя взгляд. Пьер кивнул, убирая руки. Он видел, что Квазар снова отстраивает стены, кирпич за кирпичом, возвращаясь в свою крепость одиночества. Но теперь он знал, что за этими стенами не гордый отшельник, а израненный, испуганный человек. - Ладно, - Пьер хлопнул его по плечу с преувеличенной бодростью. - Раз уж я здесь, давай хоть эту пиццу разогреем. А то она совсем остыла, а я голодный как волк. Он занялся пиццей, нарочно громко возясь на кухне, заполняя пространство бытовым шумом, который был лекарством от тягостных мыслей. Квазар сидел и смотрел на него, и постепенно напряжение в его плечах начало спадать. Это была не победа, не прорыв. Это было простое человеческое присутствие - противоядие от абсолютного одиночества.