Часть 6. Осознание свободы.

Квазар стоял на той же заброшенной остановке, куда привела его привычка бесцельного блуждания. В кармане пальто лежал телефон, а в телефоне непрочитанное сообщение от Гаспе с подтверждением времени встречи. Он знал, что Дио появится. Тот всегда появлялся, когда Квазар был на грани. Он пришел беззвучно, словно промелькнувшая тень. Присел на уже рассыпающуюся в щепки деревянную скамью, не глядя на Квазара, и стал отстукивать по нашивке на своей кожаной куртки знакомый до мурашек ритм. Квазар и так был абсолютно уверен в том, что Дио не врет, да и не мог он оказаться мошенником, который бы еще придумал такую историю, узнал все о человеке, еще и рисовал те же родинки, укладывал волосы и подрисовывал красные полосы. Их стало больше. На фоне грязной бетонной стены его седые волосы казались еще более светлыми. Ангельскими. - Ты ведь пойдешь, несмотря ни на что. - констатировал Дио, не как вопрос, а как приговор. Его голос был плоским, лишенным даже усталой горечи. А Квазар молча кивнул. Спорить не было смысла. - Я прекрасно тебя понимаю, дружище. Намного больше, чем ты думаешь. Я ведь тоже был на твоем месте, понимаешь? И я до сих пор помню, как смотрел на… него. То есть, самого себя. Он впечатлил меня настолько, что… - Дио слегка закашлялся. Затем его пальцы бессознательно провели по самому заметному шраму на запястье. - Я так же тонул в себе, так же цеплялся за призрак, который, как мне казалось, придаст мне формы. И ко мне тоже пришел тот самый Дио. Все повторяется. Дионисий потер рукой свой затылок, загребая запутывающиеся в пальцах волосы, и опустил голову, замолкнув на несколько секунд. - Он был старше. Изможденный. Говорил тихо и смотрел так, будто видел меня насквозь, хотя я считал, что это не так. Он сказал, что его зовут Дионисий. И он умолял меня остановиться, не идти на ту встречу, говорил те же слова, что и я тебе сейчас. Я его не послушал. Я тогда подумал, какой он сильный, какой... настоящий. Он понимал всю эту боль изнутри, и в его глазах была такая бездна, что мне захотелось нырнуть в нее с головой. Я подумал, что хочу быть хоть немного как он, а после... после того, как все случилось, и я остался один в своей дыре, я вспомнил его имя. И я взял его. Чтобы помнить. Чтобы хоть какая-то часть того, кто пытался меня спасти, осталась жива. Глупо, да? – он вновь ненадолго замолчал. - Еще как глупо. Квазар слушал, не двигаясь. История была настолько безумной и в то же время настолько логичной в рамках его собственного искаженного мира, что не вызывала никаких сомнений. Это не было путешествием во времени - это была болезнь, передаваемая по наследству, цепь саморазрушения, где каждое звено получало своего наставника-неудачника из будущего. Забавно получается. - Он был мной, верно? – тихо спросил Квазар, присаживаясь на корточки перед Дионисием. Но он только пожал плечами. - Не знаю. Может, тобой. А может, кем-то до меня. Какая разница? Петля есть петля. А ты в ней - следующее звено, которое так или иначе выполнит свое предназначение, и как бы я тебя не предупреждал – ты сделаешь именно так, как все и должно произойти. Есть такое понятие, как принцип Новикова, знаешь? Глаза молодого человека загорелись в ожидании интересного научного факта. Одна из немногих зажигавших его вещей. - Согласно этому принципу, любая попытка изменить ход течения времени практически невозможна. Всё, что уже случилось, не может быть изменено, ибо оно уже есть. Если какие-то изменения в прошлом и произошли, то они уже зафиксированы сейчас, самосогласованы. Принцип самосогласованности. Можешь на досуге почитать про него подробнее, если интересно. Но так и есть. – Дионисий поправил очки, встал со скамьи и посмотрел на свою молодую «версию» сверху вниз, - Я сделал, что мог. Теперь твой ход. На этот раз он ушел, не оглядываясь, и Квазар не пытался его остановить. Он смотрел ему вслед, чувствуя странную смесь благодарности и раздражения. Дионисий был единственным, кто его понимал. И одновременно живым укором, воплощением самого худшего исхода. И этот исход был настолько величественным и логичным в своем трагизме, что ему хотелось подражать. Квазар всегда был склонен к мимикрии, но до этого не слишком везло с примерами, а здесь… Спустя время Квазар зашел в театр на репетицию, хотя не планировал. Здесь, как и всегда, пахло пылью и старым деревом. Крон, засунув руки в карманы помятых брюк, ходил по сцене взад-вперед, словно загнанный зверь. - Квазар! – Крон яростно зашагал в сторону своего подчиненного. Молодой человек криво улыбнулся ему и попятился назад. - Слушай сюда, Квазар, - его голос гремел под сводами пустого зала. - Я не буду тебе рассказывать, как играть. Чехова, блин, играли все, кому не лень. Тузенбах - не герой, не злодей. Он... тень. Он человек, который говорит о будущем, но сам в него не верит! Влюблен он в женщину, которая его никогда не полюбит, черт тебя дери. Идет на дуэль, на которой его убьют, и знает об этом. Понимаешь? Он знает, что умрет! Крон остановился прямо перед Квазаром и ткнул себя пальцем в грудь. - И вот в чем фишка. Он не борется. Он принимает. И в этом его... трагическое достоинство. Играть надо не Гаспе Бергмана, понял? Не какого-то там идеального актера, который был тут до тебя. Играть надо себя, себя. Настоящего. Вот этого вот, - он широко взмахнул рукой, словно обнимая всю неуклюжую, нервную фигуру Квазара. - Со всей твоей тоской, со всей этой... этой историей, опытом, знаниями и ощущениями. Потому что Тузенбах и есть ты. Только ты пока этого не понял. А даже если Тузенбах – не ты, то ты, твою мать, обязан стать им. Квазар молчал, глядя куда-то мимо Крона. Слова режиссера били в одну точку, в самое больное место. Быть собой? А кем он был, если не набором чужих образов и навязчивых идей? Крон тяжело вздохнул. - Возьми пьесу, - смягчив тон, сказал Крон. - Почитай. Прочувствуй. Увидишь, что он это и есть ты. Буквально. – он по-отцовски посмотрел на него со всеми переживаниями за этого парнишку, которого черт знает как занесло в театр. Ни образования, ни каких-то работ в портфолио, ни басни наизусть, ничего. Заблудшая душа, пришедшая под случайную крышу, и открывшая в себе невероятные навыки. В данном случае – Квазар попал в театр из-за «случайных обстоятельств», но Крон смог разглядеть в нем уже наполовину ограненный алмаз театрального актера. Встреча с Гаспе была в маленьком кафе в центре, том самом, где темное дерево и приглушенный свет создавали иллюзию сумерек и особой атмосферы, то ли свидания, то ли встречи дилера с наркоманом. Впрочем, второй вариант подходил куда больше. Гаспе пришел в простом свитере, без привычной клетчатой рубашки. Выглядел устало, но вполне собранно. - Ну, что ж… Рад, что ты пришел, - сказал Гаспе, заказывая в автомате самообслуживания два эспрессо. Его взгляд был прямым, но не пронзительным, а скорее оценивающим. - Я получил твое сообщение. И извинение принял. Квазар сидел, сцепив руки под столом, чтобы скрыть дрожь. Он слушал голос Гаспе, впитывал каждое его движение, каждую микро-улыбку. Все предостережения Мадлена, все слова Дионисия растворились в густом, опьяняющем токсине их непосредственной близости. Вот он, настоящий. Не бог, не монстр. Просто человек. Но для Квазара этого было достаточно, чтобы снова упасть в пропасть своей чертовой одержимости. Просто его существованием служило триггером, спусковым крючком для того, чтобы выстрелить себе в голову и выпустить из черепной коробки свои гниющие мозги. Тем временем Гаспе говорил о театре, о работе, о планах на сезон. Он был корректен, даже доброжелателен. Но за этой доброжелательностью Квазар, привыкший читать между строк, улавливал легкую усталость, возможно, даже скуку. Он не видел в Квазаре угрозы или сталкера. Он видел странного студента-актера, которому решил дать шанс. - Крон говорит, у тебя неплохо получается, - заметил Гаспе, отставляя бумажный стаканчик с кофе. - Говорит, в тебе есть глубина и особые способности. Я рад. Квазар кивал, делая вид, что слушает. А сам в это время мысленно фиксировал все: как Гаспе держит чашку, в каком кармане лежат ключи, какую модель телефона он достал, чтобы посмотреть на уведомление в всплывающем окне, какие у него обои на телефоне. Одержимость, притихшая на несколько недель, проснулась с новой силой, зверем, учуявшим кровь, он снова был в своей стихии, в тени, в роли сумасшедшего наблюдателя. Каждая деталь впитывалась, как яд, принося странное, щемящее наслаждение. Вот он, настоящий Гаспе. Не лектор с кафедры, не актер на сцене, а человек в свитере с чуть растянутым воротом, с усталыми морщинками у глаз, которые не были заметны при свете софитов. И этот человек был одновременно и проще, и сложнее, чем его идеальный образ. Он был человечным. И от этого хотелось наблюдать за ним еще пристальнее, выискивая в этой человечности не слабость, а новую, неизведанную грань для поклонения. Внутри все сжалось в тугой, ликующий и одновременно болезненный комок. Предупреждения Дионисия, его испещренное шрамами лицо, слова о петле и конце - все это отступило, стало чем-то абстрактным, туманным, как черно-белый фильм, который забываешь через пять минут после просмотра. А вот тепло от чашки в руке, звук голоса, скользящий взгляд… вот это было реально. Это было сейчас. И ради этого «сейчас» он был готов заплатить любую цену, даже если этой ценой был он сам. Мысленно он уже возвращался домой, к своему компьютеру. Новая модель телефона... Чехол... Значит, можно попробовать поискать по моделям чехлов в интернет-магазинах, может, найти тот самый. Обои... Серый фон. Это о чем-то говорило? О практичности? О сдержанности? Или о той же пустоте, которую он знал так хорошо? Он ловил себя на том, что строил новые теории, новые воздушные замки из этих крошечных, ничтожных деталей. Это был его наркотик. И после непродолжительной ломки он снова получил свою дозу. Когда Гаспе расплатился и они вышли на улицу, Квазар на мгновение остановился, делая вид, что поправляет шарф, а на самом деле, чтобы запомнить, в какую сторону тот пойдет. Он стоял и смотрел вслед удаляющейся спине, впитывая в себя каждый шаг, каждый жест: вот Гаспе засунул руки в карманы, вот встряхнул головой, сбрасывая с волос несуществующую пыль. И снова, как когда-то, его охватило то самое чувство, смесь восторга, тоски и жгучего стыда. Он был асимптотой. Бесконечно приближающейся прямой, обреченной никогда не коснуться графика. Эта мысль застряла у него в голове еще давным-давно, и появлялась каждый раз, когда он возвращался к своему состоянию. Квазар жил ради Гаспе. Все свое творчество он посвящал только ему, каждый свой выход на сцену он пропитывал этим болезненным мазохистским чувством и зависимостью, он смотрел не в зал, не в какую-то абстрактную точку, а вглубь себя, ища там частичку Гаспе. Страдание - это его зона комфорта, его глубокая идентичность. Быть счастливым страшнее, потому что это означает распрощаться с привычной ролью страдальца и взять ответственность за свою жизнь, начать что-то менять и, как раз, жить. Жить сложнее всего. Страшнее всего было осознание того, что Квазар не может даже вспомнить ни одного травматичного случая, который мог бы привести к тому, к чему он пришел сейчас. Ни страха потери, ни желание власти, ни жажда мести или токсичные установки не были ему знакомы. Часто сталкинг возникает после разрыва отношений, когда человек не готов смириться с утратой, или же преследователь может использовать сталкинг, чтобы утвердиться за счет контроля над жертвой, но это ведь совсем не его случай. В некоторых случаях сталкер идеализирует объект своей привязанности и стремится стать частью его жизни, что было ближе всего по смыслу и соответствовало действиям Квазара, но реального душевного отклика: «Да, это оно» - не вызывало. Нет, все было гораздо проще и страшнее. Он не хотел быть с Гаспе. Он не хотел его любви или внимания. Он хотел быть Гаспе. Взять его жизнь, его уверенность, его легкость бытия и надеть на себя, как костюм. Но поскольку это было невозможно - оставалось лишь копировать манеры, впитывать привычки, коллекционировать детали. Собирать чужую личность по крупицам, чтобы хоть как-то заполнить зияющую пустоту внутри. Он шел по промокшим улицам, и каждый его шаг отдавался эхом в пустой грудной клетке. В голове прокручивались моменты встречи: тон голоса, когда Гаспе говорил о работе, легкая улыбка, с которой он отозвался о каком-то общем знакомом. Квазар ловил себя на том, что бессознательно копирует эту улыбку, пробует ее на вкус. И она казалась ему чуждой и неестественной на его собственном лице. Со временем Квазар стал приходить к каким-то результатам уже бессознательно. Ловил себя на том, что без задних мыслей о Гаспе взял, да покрасил волосы в черный цвет, либо Гаспе делал это после него, что не могло не вызывать эйфорию у несчастного. Походка стала другой, выражение лица, положение рук при ходьбе или когда приходилось делать вид, что внимательно кого-то слушаешь. Возможно, даже более того – абсолютно точно корень был не в Гаспе, а в нем самом. В том первобытном, детском ощущении, что с ним что-то не так. Что он собран из чужих деталей, как Франкенштейн, и только пристально наблюдая за другими, за их реакциями, за их жизнью, он может научиться быть человеком. Гаспе был просто самым удачным экземпляром для изучения. Идеальным учебным пособием по тому, как надо жить. Он зашел в подъезд и остановился перед почтовыми ящиками, чтобы еще раз, в тишине, пережить все заново. Рука в кармане сжимала телефон. Он знал, что дома снова откроет браузер. Будет искать. Составлять мозаику. Это был единственный способ существования, который он признавал. Не жизнь, а бесконечная репетиция чужой роли. И встреча сегодня не приблизила его к Гаспе. Она лишь отдалила его от самого себя. И в этом отдалении была своя, извращенная безопасность. Пока он был никем, ему нечего было терять, и в этом тоже есть своя свобода. Последняя, отчаянная свобода падающего в пропасть, который уже перестал цепляться за уступы. Он запер за собой дверь, бросил мокрое пальто на стул и остался стоять посреди хаоса. Комната была точным отражением его внутреннего состояния - груда разрозненных, ненужных вещей, среди которых он был лишь еще одним предметом. И в этом был свой ужасный покой. Если ты никто, если у тебя нет ни личности, ни привязанностей, ни будущего, тогда ты по-настоящему свободен. Свободен от ожиданий. Свободен от ответственности. Свободен от мучительного выбора, кем быть и куда идти. Его одержимость Гаспе была не тюрьмой, а наоборот… единственным доступным ему побегом. Пока он был тенью, пока все его существо было сосредоточено на другом человеке, ему не нужно было отвечать на главный вопрос: кто он сам? Вот почему он с такой легкостью игнорировал предупреждения Дионисия. Что могло сделать с ним будущее, если его настоящее уже было призрачным? Угроза боли, страдания, даже гибели - все это теряло смысл, когда единственным, что у него было, была сама одержимость. Он был свободен падать, потому что уже достиг дна. Свободен сгореть, потому что уже был пеплом.