Часть 9. Бродский.

      Выписка из больницы случилась ровно тогда, когда и должна была случиться. Обеспокоенные родители приезжали к нему пару раз, мать держала Квазара за перебинтованную руку и плакала, умоляя больше так не делать, не пугать ее и не пытаться больше покончить с собой, отец же молча стоял у края кровати и гладил мать по голове, изредка смотря на сына и сказав лишь пару фраз с тяжелым сердцем. Пьер приходил каждый день. Сперва он долго молчал, смотря куда-то в противоположную от больного сторону, потом начал говорить, спрашивать что-то о самочувствии и том, чем он занимается, а в один из дней и вовсе принес тому бумажные тесты «на дружбу», в которых нужно было отвечать на такие вопросы, как «какая твоя любимая песня», или «какой тебе нравится цвет». Приходил и Крон, снова пожурил и дал контакты хорошего психотерапевта, но старался больше не задавать тому личных вопросов.       А Гаспе уехал насовсем. И больше он не вернется.       Это знание было не эмоцией, а фактом. Таким же неоспоримым, как то, что вода мокрая, а снег холодный. Оно не вызвало ни новой волны отчаяния, ни гнева. Лишь ощущение окончательной, бесповоротной пустоты, как в квартире после отъезда всех жильцов, где остаются лишь пыльные квадраты на стенах от когда-то висевших фотографий. Мир, который все эти годы вращался вокруг этой оси - вдруг замер в невесомости, и Квазар почувствовал, как его медленно, неумолимо начинает сносить в сторону от любой орбиты, в открытый, черный космос.       Он пытался искать следы. Старые, добрые привычки умирали с трудом. Он открывал браузер, пальцы сами набирали знакомые запросы, но это было уже не одержимостью, а ритуалом самоистязания. Он знал, что не найдет ничего. Новый город, новая жизнь. Гаспе строил свою реальность заново, тщательно вымарывая из черновиков все упоминания о назойливой тени, которая осмелилась материализоваться и потребовать себе роль.       Его вернули в его комнату-склеп, в его естественную среду обитания. Пахло пылью, затхлостью и одиночеством, знакомо и тошнотворно, по родному. Он был похож на археологический артефакт, забытый на полке, который наконец-то вернули в родные запасники, подальше от людских глаз.       Квазар выполнял предписания врачей: принимал таблетки, превращавшие его внутренний ад в плоский, бесцветный ландшафт, мазал мазью шрам на запястье, и шов затягивался, превращаясь из багрового, зудящего червяка в аккуратную, бледную полоску. Новый экспонат в его коллекции уродств.       В один из таких дней, когда Квазар сидел, уставившись в мерцающий экран, смотрящий на него пустотой выдачи, его взгляд упал на собственную руку. И он замер. Шрамов стало больше.       Не тех, свежих, от недавнего жеста. Старые. Те, что он помнил с детства, следы от падений с велосипеда, царапины от кошачьих когтей, небольшой шрам на указательном пальце от пореза бумагой. Они... изменились. Одни стали длиннее, другие глубже. На внутренней стороне левого предплечья, где раньше была лишь чистая кожа, теперь лежала тонкая, белая полоска, точь-в-точь как у Дионисия. Та самая, которую он видел у него в тот вечер на остановке. И с каждым днем именно на этой руке стало появляться все больше тонких, белых полос, которые он никак не мог нанести самостоятельно.       Это была не энтропия. Это была своего рода ассимиляция, но очень странная. Его тело, его самая что ни на есть материальная оболочка, медленно, но верно превращалась в тело Дионисия и то, каким он себе его представлял. Он не просто шел по его стопам, он становился им. Клетка за клеткой, шрам за шрамом, и с каждым днем, подходя к зеркалу, он видел все более и более уродливую пародию то ли на самого себя, то ли на Гаспе. Вселенная стирала ошибку, накладывая поверх него исправленный, окончательный вариант.       Квазар рывком вскочил с дивана, сердце заколотилось где-то в горле, сбивая ровный ритм. Ему нужно было найти Дио, причем сейчас же. Узнать, как это остановить, вырвать себя из этой петли, пока он окончательно не исчез, не растворился в этом призраке из будущего. Он метался по их привычным местам: заброшенная остановка, промзона, пустыри, набережная. Все было пусто.       Дионисий исчез. Исчез так же бесследно, как и Гаспе, но его исчезновение было куда страшнее. Оно было не побегом, а растворением. Он был дымом, и ветер времени развеял его.       На третий день поисков, вернувшись домой в состоянии, близком к истерике, Квазар увидел на полу, у самой щели под дверью, небольшой, смятый клочок бумаги. Его сердце упало, словно сорвавшись с обрыва. Он знал, что это. Знал еще до того, как нагнулся и поднял его. Бумага была плотной, шершавой, как будто вырвана из старого блокнота. На ней было всего два предложения, написанные неровным, торопливым почерком, который с ужасающей ясностью напоминал его собственный, но состаренный, сбитый, пьяный.       «Мне некуда больше деваться. Я выполнил свою задачу настолько, насколько мог это сделать, но ты не захотел услышать самого себя, чтобы разорвать этот порочный круг. Поздравляю, теперь ты – это я, и больше я не смогу тебе помочь. Это точка невозврата.»       Ни подписи. Ни даты. Только эти слова, впившиеся в бумагу с такой силой, что в некоторых местах она была процарапана до дыр.       Квазар стоял посреди комнаты, сжимая в пальцах этот клочок, и чувствовал, как земля уходит из-под ног окончательно и бесповоротно. Это был не предупреждение. Это была констатация. Передача полномочий. Дионисий, его ангел-вестник рока, его живое предостережение, сложил с себя обязанности. Он уступал место. Потому что миссия была завершена. Будущее стало настоящим.       «Мне некуда больше деваться».       Ремиссия, о которой так трогательно заботился Пьер, была иллюзией. Затишьем перед полным слиянием. Он не выкарабкивался. Он просто готовился принять свою новую, окончательную форму. Он разжал пальцы. Смятая записка упала на пол, присоединившись к общему хаосу. В ней не было необходимости. Ее смысл был уже вписан в его плоть, в его взгляд, в саму ткань его бытия.       А что, если Гаспе… не было?       Нет, конечно, он был. Слишком много доказательств. Но был ли он тем, кем представлялся Квазару все эти годы? Или это Квазар сам слепил из него кумира, а потом с таким же упоением принялся разбивать свое же творение? Мадлен лишь подсказал, куда бить. Но статую вылепил он сам. Выходило, что все это время и обожание, и ненависть, и эта дурацкая погоня были диалогом с самим собой. Одним долгим, изматывающим монологом. От этой мысли стало одновременно и легче, и невыносимо стыдно. Легче, потому что исчезал тот, перед кем он так пресмыкался. Стыдно - потому что выходило, он был дураком, устроившим драму на пустом месте.       Но мозг, привыкший к саморазрушению, быстро нашел новый виток. Если Гаспе был мишурой, которую он сам же и развесил, то выходило, что он, Квазар, в каком-то смысле… сильнее. Сильнее, потому что его уродство было настоящим. Его пустота подлинной. Он не притворялся идеальным преподавателем или гениальным актером. Он был тем, кем был, несчастным, больным, одержимым парнем. И в этой аутентичности было какое-то извращенное превосходство. Гаспе казался. А он был. Быть оказалось куда тяжелее, но зато в этом не было обмана.       Он не стал громко смеяться или провозглашать манифесты. Он просто встал с дивана, убрал в раковину несколько тарелок и в понедельник пришел в театр.       Его появление не было триумфальным. Коллеги косились, Пьер радостно заулыбался, но в его глазах читалась настороженность. Крон лишь кивнул с своего места в зале. Квазар взял в руки пьесу. Тузенбах. Раньше он читал эти строки и видел приговор. Теперь он видел просто текст. Текст о человеке, который знает, что его ждет, и старается прожить последние часы с какой-то горькой, но искренней простотой. Без пафоса, без надрыва. Просто констатация: да, завтра убьют. А сегодня солнце светит, и жить хочется. Несмотря ни на что.       И Квазар понял, что может играть это. Не потому, что он такой же обреченный, а потому, что он наконец-то перестал бороться с собственной обреченностью. Он просто принял ее как данность. Как погоду за окном. И он вышел на сцену. Он не пытался быть изящным, как Гаспе когда-то. Просто был самим собой, резковатым, слишком обычным и естественным, с чуть сгорбленными плечами, с тихим, но твердым голосом. Квазар не играл тоску Тузенбаха, он просто позволял ей быть, своей собственной, давно знакомой тоске. И это странным образом работало.       «Я, кажется, завтра буду убит. Мне кажется, что мне отчего-то сегодня все на свете нравится. Мне очень хочется жить».       Он произнес эту фразу без дрожи в голосе, почти буднично. И от этого она прозвучала не как крик, а как тихое, ясное удивление перед нелепостью жизни. Да, все плохо. Да, конец близок. Но вот этот луч солнца на пыльном полу сцены - он ведь и правда красивый.       Репетиции стали его новой реальностью, более настоящей, чем жизнь за стенами театра. Он приходил точно по часам, молчал в кулисах, выходил на сцену и говорил слова Тузенбаха ровным, лишенным эмоций голосом. Это больше не была игра, это было состояние. Крон иногда останавливал его:       «Ты говоришь, как будто читаешь инструкцию к стиральной машине. Где чувства?»       Квазар смотрел на него пустым взглядом и отвечал:       «А какие тут должны быть чувства? Он же знает, что умрет. Какие уж тут чувства».       И продолжал так же монотонно. Постепенно Крон перестал поправлять его. Может быть, понял, что это и есть та самая правда, которую он требовал. Горькая, неудобная, лишенная театральности правда. Пьер пытался как-то вернуть его к жизни. Таскал его после репетиций в кафе, болтал о пустяках, показывал смешные видео в телефоне. Квазар сидел, пил свой кофе, изредка кивал. Он не злился на Пьера и не раздражался. Он просто был где-то очень далеко. Иногда он ловил себя на том, что смотрит на Пьера как на интересного зверька, такой живой, такой настоящий, так бурно реагирующий на всякую ерунду. Было любопытно, но не более того.       Молодой человек перестал проверять социальные сети, перестал искать упоминания о Гаспе. Та потребность, что годами жгла его изнутри, куда-то ушла. Не потому, что он переборол ее, а потому что она выгорела дотла. Остался только пепел, холодный и безразличный.       Это случилось спонтанно, без предварительной договоренности. Пьер, как обычно, подкараулил его после репетиции у служебного выхода.       - Пошли, кофе купим. Ты сегодня точно, как будто из морга вышел, - Пьер нервно улыбнулся, пытаясь шутить, но в глазах читалась та самая настороженная жалость.       Квазар молча кивнул. Ему было все равно. Кофе, не кофе, какая теперь разница.       Они устроились в углу пустоватой кофейни, у большого окна, за которым медленно садился ранний вечер. Пьер что-то болтал о новых декорациях, о том, как Крон вчера чуть не порвал афишу в ярости. Квазар смотрел в окно на прохожих, которые казались ему безликими, движущимися пятнами.       Пьер замолчал, отхлебнул своего капучино и неуверенно спросил:       - Слушай, а ты... ну, как ты? Только давай честно.       Квазар медленно перевел на него взгляд. Он видел искреннее беспокойство на его простодушном лице. И вдруг ему показалось, что нужно дать Пьеру что-то взамен. Не эмоцию, их ведь больше не было. Но какой-то факт. Подтверждение, что он еще здесь, в своем теле, даже если самого человека внутри уже нет. Он не ответил на вопрос. Вместо этого он достал из внутреннего кармана своей безразмерной кофты смятый, испещренный пометками листок. Он носил его с собой уже несколько дней, не зная зачем.       - Хочешь, я тебе почитаю? - его голос прозвучал ровно, без интонации.       Пьер удивленно вспыхнул.       - Да, конечно! Ты давно не читал стихов, еще и так, вне театра.       Квазар не стал объяснять. Он разгладил листок на столе, покрытом липкими кругами, и начал читать. Монотонно, почти механически, как на репетиции. Без пафоса, без надрыва. Словно диктор, зачитывающий прогноз погоды. Когда он читал, он не думал о поэзии. Эти строки были для него не метафорами, а прямым отчетом о состоянии его существа, просто констатацией фактов, как инструкция.       - «Только пепел знает, что значит сгореть дотла.»       Любимый, горячо обожаемый им Бродский. Пьер слегка наклонил голову, и увидев в глазах друга не восторг, а что-то похожее на отчаяние, внезапно сменил улыбку и восторг на своем лице на обеспокоенность. Квазар ведь чувствовал это буквально. Внутри него не осталось ничего горючего, ни страсти, ни надежды, даже отчаяния. Только серая, холодная зола. Он и был этим пеплом…       - «Но я тоже скажу, близоруко взглянув вперёд: не всё уносимо ветром, не всё метла, широко забирая по двору, подберёт.»       Пьер с его навязчивой заботой, Крон с его требованиями, врачи с их таблетками, могли унести симптом, но не саму суть. Грязь, которая была им, она въелась, она останется.       - «Мы останемся смятым окурком, плевком, в тени под скамьёй, куда угол проникнуть лучу не даст...»       Он был тем, что всегда остается в тени, куда не доходит свет ни славы, ни простого человеческого счастья. Это все была его единственная перспектива. Не жизнь, не развитие, а медленное, неизбежное уплотнение в нечто единое с окружающим его хаосом и гнилью. Проснуться, принять таблетку, прийти в театр, лечь спать. Может быть, вся эта его уродливая, никчемная жизнь, вся эта «падаль» в итоге станет чьим-то открытием. Не потому, что она прекрасна, а потому что шокирует. Лишний человек.       Смотри. Вот кто я есть. Не человек, а процесс разложения. И в этом моя единственная правда и моя единственная свобода. И твой ужас лишь доказательство тому, что я на правильном пути.       Он закончил. В кофейне повисла тишина, нарушаемая лишь шипением кофемашины. Пьер сидел, не двигаясь. Его лицо побледнело.       - Это... ты что-то хотел этим сказать? - наконец выдохнул он.       Квазар медленно сложил листок и сунул его обратно в карман. Он посмотрел на Пьера, и в его глазах впервые за вечер мелькнуло что-то похожее на понимание.       - Нет, - тихо сказал он. - Это просто констатация.       Дома было тихо и пыльно. Он включил свет, и комната предстала перед ним во всей своей убогой реальности. Горы немытой посуды, разбросанные вещи, пожелтевшие листы с его старыми рисунками. Раньше этот хаос вызывал в нем приступы паники и отвращения от самого себя. Теперь он просто констатировал: да, бардак. И все. Квазар сел на край кровати и потянулся за сигаретами, рука сама нашла пачку в кармане куртки. Зажигалка сработала с первого раза. Он сделал глубокую затяжку, чувствуя, как дым заполняет легкие. Это было одно из немногих ощущений, которые еще что-то значили. Физическое, простое, не требующее осмысления. Шрам под бинтом уже не болел, лишь иногда почесывался. Надпись «брак», сделанная им же на бинте с утра, казалась ему теперь не трагедией, а простой констатацией факта. Да, брак. С этим можно жить. Не хорошо, не плохо - просто жить. Пока что.