Часть 8. Я ухожу, оставляя горы окурков.

      Тишина в больничной палате была густой, насильственной, прерываемой лишь мерным пиком аппарата, отслеживающего пульс, и отдаленными шагами по коридору. Эти звуки врезались в сознание Квазара, как раскаленные иглы. Он лежал на жесткой койке, уставившись в матовый белый потолок, и чувствовал, как под тонким слоем медикаментозного спокойствия клокочет ад.       Очнулся он здесь несколько часов назад. Первое, что он почувствовал - это едкий, тошнотворный запах антисептика, въевшийся в стены, в шторы, в самое его кожу. Второе же - тупая, ноющая боль в правом предплечье, туго перетянутом бинтами. Память возвращалась обрывками, как кадры сгоревшей пленки: лезвие, холодное и острое, вспышка животного ужаса в глазах Гаспе, сирены, безразличные руки полицейских, свет фонаря в лицо, ледяное стекло патрульной машины… и затем долгая, унизительная процедура в приемном покое, укол в вену, погружающий в липкий, неспокойный сон.       После приёма и регистрации пациента с суицидальной попыткой или суицидальными намерениями обычно помещают в наблюдательную палату. Это необходимо, чтобы предотвратить повторную попытку самоубийства и определить остроту состояния перед переводом в другое отделение, и в случае с Квазаром ему светило только острое.       Он не пытался покончить с собой всерьез. Нет. Это был жест. Последний, отчаянный аргумент в диалоге с мирозданием. Когда Гаспе, бледный и трясущийся от ярости и страха, после допроса в участке сказал ему на прощание:       «Я не стану губить тебя и твою жизнь заявлением. Но если ты еще раз появишься в моей жизни, я уничтожу тебя. Ты понял? Ты и твое поведение - болезнь. И я не хочу заразиться».       Что-то в Квазаре окончательно рухнуло, словно лифт, сорвавшийся вниз, в шахту, после длительного висения на тонкой-тонкой ниточке. Тогда он и выхватил из кармана тот самый нож, тот самый, что не решился направить на Гаспе, и приставил его к собственному запястью, а затем случилось то, что случилось. Он успел подумать о том, что так Гаспе «заботится» о нем, он ведь не написал заявление, не стал ничего делать, не стал угрожать расправой и тем, что засадит того за решетку на всю жизнь. Его забота была приятна, но парень не был ее достоин.       Госпитализация после попытки суицида показана в том случае, когда человек находится в остром состоянии и представляет для себя опасность. То есть вне больницы он в скором времени может совершить повторную попытку.       - Ты видишь? - прошипел он, улыбаясь и глядя в широко раскрытые глаза Гаспе. - Это все, что у меня осталось. Ты отнимаешь у меня все. Оставь мне хоть это. Хоть эту боль. Или прикажи мне уйти сейчас, и я уйду. Навсегда.       Но он не стал ждать приказа. Он провел лезвием. Быстро, почти профессионально. Глубже, чем планировал. Горячая кровь хлынула на мокрый асфальт, и его последним осознанным ощущением был не боль, а леденящее удовлетворение на лице Гаспе, смесь омерзения и паники. Он добился-таки своей цели, он заставил его прочувствовать. Но теперь он лежал здесь, в этой стерильной клетке, и его единственным желанием было исчезнуть. Сделать так, чтобы даже этот жалкий след, как его тело, перестал существовать. Он был пуст. Пуст настолько, что даже стыд и ненависть к себе не находили в нем отклика. Они были где-то снаружи, как шум за окном.       Дверь в палату скрипнула. Квазар не повернул головы. Ему было все равно.       - Ну и видок у тебя… - раздался знакомый, полный искреннего ужаса голос.       На пороге стоял Пьер. В одной руке он сжимал букетик гвоздик, в другой белый пакет с апельсинами и какими-то сладостями, чипсами, газировкой. Его лицо, обычно сияющее глуповатой беззаботностью, было бледным и растерянным.       - Говорила же тебе медсестра, не шуми, - прорычал сзади него другой, басистый, прокуренный голос.       Из-за широкой спины Пьера появился Крон. Худрук был в своем обычном клетчатом пиджаке, но без привычной самоуверенности. Лицо его было каменной маской, но глаза, эти пронзительные, всевидящие щели, прожигали Квазара насквозь, выискивая в нем не больного, а актера, сорвавшегося с репетиции.       - Ну что, доволен работой над ролью? - голос Крона был низким, как скрежет камня по камню. В нем не было ни капли тепла, только констатация. - Рецензии, я смотрю, восторженные. До операционной довел.       Пьер шаркнул ногой, неуверенно подошел и сунул цветы на прикроватную тумбочку, рядом с пластиковым стаканом с водой.       - Мы... мы не знали, куда тебя дели... - пробормотал он. - Сказали только... что в больнице. - Его взгляд, пугливый и влажный, прилип к белым бинтам, скрывавшим ту самую «работу над ролью».       Квазар медленно перевел на него взгляд. Движение далось с трудом, словно шею сковывала ржавая арматура.       - Зачем? - его голос был шепотом, царапающим горло. - Чтобы посмотреть на экспонат?       - Чтобы понять! - выдохнул Пьер, и голос его дрогнул. – Ну что случилось, черт возьми?! Мы же... вроде гуляли, смеялись... Я думал, тебе лучше, я пытался… - он осекся, понимая, что в этой ситуации перетягивать одеяло на себя было бы совсем неправильным. – Я правда думал, что тебе становится легче.       Квазар закрыл глаза. «Лучше». Смешное слово. Оно означало лишь временную передышку, затишье в окопе перед новой атакой. Оно не означало исцеления. Исцеление было невозможно. Оно было бы предательством по отношению к тому, кем он был.       - Ему не стало «лучше», - отрезал Крон, подходя ближе. Его тень накрыла Квазара, и тому стало душно. - Ему стало скучно. Скучно без его любимой игрушки, без его личного божества, да? Вот он и решил устроить себе кровавое причастие. - Крон склонился над койкой, его дыхание пахло кофе и старой усталостью. - Разве я не прав? Умирать было не так страшно, как признать, что он обычный придурок, а не бог?       Слова били точно в цель, в самую суть той гниющей пустоты, что зияла внутри. Квазар снова открыл глаза. Взгляд его был мутным, отрешенным.       - Он уезжает, - просто сказал он. - В другой город. С девушкой.       Крон фыркнул, выпрямившись.       - И что теперь, резать себя еще сильнее, или что? Мир рухнул? Вселенная схлопнулась? Или, может, твой личный театр одного актера остался без единственного зрителя? Какая жалость! – он всплеснул руками.       - Все просто стало бессмысленным.       - Ага, - Крон с силой провел рукой по своему лицу. - А до этого было полно смысла? Слежка, выслеживание, выискивание говна в чужой жизни? Это твой смысл? Быть придворным летописцем чужого дерьма?       - Крон! - взмолился Пьер, но худрук проигнорировал его.       - Ты знаешь, что такое настоящая боль, парень? - Крон снова наклонился, и теперь в его глазах горел странный, почти яростный огонь. – Боль, раз уж ты понимаешь только на «актерском» языке, - это когда ты не можешь сыграть роль. Когда слова застревают в горле, потому что они не просто слова, а куски твоей собственной гнилой плоти. А ты что сделал? Ты не играл. Ты не проживал. Ты — позер. Ты резанул себя не потому, что хотел умереть. Ты сделал это, чтобы поставить эффектную точку. Чтобы он, уходя, запомнил тебя не сумасшедшим учеником, а кровавым пятном на своем пороге. Это самая дешевая, самая жалкая театральщина, которую я видел.       Голос Крона гремел, заглушая писк аппарата. Казалось, стены задрожали от этой тирады. Пьер стоял, прижавшись к стене, с глазами, полными слез.       А Квазар... Квазар слушал. И в глубине его пустоты что-то шевельнулось. Не возмущение, не обида. Признание. Страшное, унизительное, но признание. Он был прав. Всегда прав. Крон видел его насквозь, как видел всех своих актеров. Он видел ту самую декорацию, за которой не было ничего.       - Я не могу быть собой, - выдавил Квазар, и это прозвучало как самое страшное признание. - Мне нечего играть. Там внутри ничего нет.       - Вот именно! - Крон ударил кулаком по металлической спинке кровати. Звон покатился по палате. - Ничего! Так играй это ничто! Играй эту черную, беззвездную ночь в своей грудной клетке! Играй падаль, которая шевелится и пытается притвориться человеком! Тузенбах не про любовь к этой дуре Ирине! Он про это! Про осознание, что ты призрак, которому на роду написано исчезнуть, и единственное, что ты можешь сделать, это исчезнуть с достоинством! Ты думаешь, он верил в свое светлое будущее? Да он так же, как и ты, знал, что его завтра убьют! И шел на это, потому что иного выхода для призрака нет!       Квазар смотрел на Крона, и вдруг ком в горле, стоявший там вечно, начал медленно, мучительно рассасываться, сменяясь другим чувством, леденящим, пронзительным пониманием. Это была не надежда. Нет. Это было... определение. Диагноз. Ему поставили диагноз. Его болезнь, его пустота, его небытие, все это было материалом. Не браком. Материалом.       - Я... бракованный, - все еще попытался он возразить, но в голосе уже не было прежней убежденности.       - Все великие люди - это брак! - рявкнул Крон. - Все! Потому что нормальные, цельные люди не лезут в эту помойку, не выворачивают свою душу наизнанку ради пары хлопков в зале! Ты брак. Я брак. Гаспе глянцевый муляж, и он это знает, потому и сбегает! А ты остаешься. Со своим браком. Со своей дырой. Так найди в этом силу, черт тебя дери!       Он тяжело дышал, отдуваясь после монолога. В палате воцарилась тишина, тяжелая, как свинец. Даже аппарат, казалось, на время замолчал.       Пьер медленно подошел к кровати. Он не обнимал Квазара, не хватал за руку, а просто положил свою ладонь рядом с его здоровой рукой, на простыню. Жест простой, почти детский, но в нем была вся неловкая, неизбывная преданность, на которую только был способен Пьер в этой ситуации.       - Я никуда не уйду, - тихо сказал он. - Даже если ты будешь вот этим... падающим призраком. Я буду тут. На твоей орбите. Как тот спутник, который все летает и летает вокруг, даже если планета вся серая и некрасивая.       Квазар посмотрел на его руку, потом на его лицо. И впервые за долгие дни, недели, месяцы, он не увидел в этом взгляде ни жалости, ни страха. Он увидел... принятие.       Крон, отдышавшись, вытащил из кармана смятый пачек сигарет, посмотрел на него и с брезгливой гримасой сунул обратно.       - Врачи говорят, через пару дней выпишут. Смотри, чтобы к репетициям я тебя видел. Отпуск на две недели. Выспишься. Вымоешься. Выкуришься. А потом за работу. Будешь играть себя. Свое ничто. Свою пустоту. Понял меня, алмаз?       Он развернулся и вышел из палаты, не дожидаясь ответа. Его шаги гулко отдавались в коридоре.       Пьер постоял еще минуту, потом неуклюже потрепал Квазара по плечу.       - Я завтра приду. Принесу еще нормальной еды. А то эти апельсины... - он мотнул головой на пакет, - они, наверное, кислые… а остальное так, баловство, прости.       Дверь больницы захлопнулась за ним с таким же глухим, финальным звуком, как крышка гроба. Пьер отшатнулся от нее, словно обжегшись, и сделал несколько неуверенных шагов по скользкому асфальту. Осенний ветер, промозглый и бесцеремонный, тут же залез под куртку, но он не чувствовал холода. Внутри него все горело. Горело стыдом, ужасом и самым страшным, самым беспощадным открытием.       Он думал, что знает Квазара.       Знает его как чудаковатого, замкнутого парня из театра, с его бесформенными кофтами, вечной сигаретой в тонких пальцах и взглядом, устремленным куда-то внутрь себя, в какую-то невидимую другим бездну. Он считал это меланхолией, творческой натурой, подростковым максимализмом, затянувшимся лет до двадцати. Он подтрунивал над ним, старался его «расшевелить», таскал по барам и паркам, как заводную игрушку, которую нужно просто встряхнуть, чтобы она снова начала тикать. Он приносил ему пиццу и дурацкие наклейки, орал пьяные песни под гитару, заполнял его убогую квартиру своим простодушным, навязчивым шумом. И ему казалось, что это помогает. Что Квазар оттаивает, что в его глазах проскальзывает что-то похожее на жизнь, а не просто отражение серого неба.       Какой же он был слепой, наивный идиот.       Он не видел за этим ничего. Абсолютно ничего. Он тыкался, как щенок, в бетонную стену, думая, что это просто странная дверь, которую нужно лизнуть, чтобы она открылась. Он не понимал, что за этой дверью - обвал. Лавина. Черная дыра, пожирающая саму себя.       И сегодня он увидел. Увидел не Квазара, а то, что от него осталось. Вернее, то, что всегда им было, а он, Пьер, был слишком глуп, чтобы разглядеть. Он смотрел на это бледное, восковое лицо на белой подушке, на руку, перетянутую бинтами, как тюк с бракованным товаром, и видел не человека, а руины. Грандиозные, страшные руины цивилизации, которая называлась «Квазар». И он, Пьер, все это время бегал по их периметру, радостно размахивая флажком и крича:       «Смотри, какие тут интересные камни!»       Брак. Это слово прозвучало в тишине палаты с леденящей душу простотой. Не «я несчастен», не «я болен». «Я брак». Как вещь. Как изделие с заводским дефектом, которое нужно утилизировать. И самое ужасное, что Пьер вдруг с абсолютной, обескураживающей ясностью понял, что Квазар не драматизирует. Он констатирует. Он и есть этот брак. Он родился с этим ощущением, жил с ним, и все его попытки «починиться», стать Гаспе, стать кем угодно, были лишь отчаянными попытками вкрутить не ту деталь, залить чужой цемент в трещины своего фундамента.       А он, Пьер, что делал? Он приносил ему апельсины. Говорил: «Да брось, все наладится». Как будто это насморк. Как будто это ссора с девушкой. Он предлагал ему пластырь, когда у того была ампутирована душа.       Слова Крона тоже били у него в голове.       «Позер».       «Самая дешевая театральщина».       И Пьер хотел закричать: «Нет! Вы не понимаете!». Но он понимал. Крон-то как раз понимал все. Он видел в этом жесте не трагедию, а плохую пьесу. И все же, он был прав. Но для Квазара даже это было спектаклем. Последним, отчаянным монологом, который никто, кроме него самого, не мог оценить.       Пьер видел другое. Он видел глаза. В тот миг, когда Квазар сказал: «Мне нечего играть. Там внутри ничего нет». Это была не игра. Это была капитуляция. Это было дно! И Пьер стоял на краю этой пропасти и с ужасом понимал, что все его «я с тобой», «я никуда не уйду» - это просто слова, брошенные в бездонный колодец. Они не долетали до дна, терялись в темноте, не достигая цели. Парень сжал кулаки в карманах, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Ему хотелось бежать обратно, трясти его, кричать:       «Посмотри на меня! Я настоящий! Я здесь! Моя боль настоящая, моя глупость настоящая, моя дружба настоящая! Возьми хоть кусок этого! Слепи из этого что-нибудь!».       Но он знал, что это бесполезно. Квазар не видел в нем «настоящего». Он видел очередной яркий, шумный, но чужеродный объект в своем сером ландшафте. Как тот ручей, о котором он говорил. Пьер был всего лишь очередной машиной, бросившей рябь на его поверхность. А потом уехал, и рябь улеглась.       Он не знал его. Он знал его тень. Знакомился с отражением в кривом зеркале. Он смеялся над его колкостями, не понимая, что это не остроумие, а шипы, которыми тот отгораживался от мира. Он восхищался его странной грацией, не видя, что каждое движение дается ему мучительным усилием воли, преодолением невыносимой тяжести. Пьер был слепцом, который водил по статуе и думал, что понимает ее суть. А статуя была изначально разбита.       Теперь он стоял на холодной улице, а за его спиной, в этой белой коробке, умирал… нет, не умирал, а продолжал существовать в качестве бракованного артефакта человек, которого он считал другом. И он понял самую страшную вещь. Он не может его спасти. Никто не может. Все, что он может, так это сидеть на краю его пропасти. Как и сказал. Не для того, чтобы вытащить. А для того, чтобы просто быть свидетелем. Чтобы, когда тот окончательно сорвется вниз, в последнем взгляде мелькнуло не только отражение пустоты, но и чье-то человеческое, глупое, преданное лицо.       Он посмотрел на свои руки. Простые, здоровые, жилистые руки. Руки, которые умели держать инструмент, жарить шашлык, хлопать по плечу. Руки, которые были беспомощны перед одной единственной тонкой линией на запястье другого человека. Пьер глубоко, с присвистом вдохнул промозглый воздух, пахнущий гнилыми листьями и больницей. В горле стоял ком. Не от слез. От осознания.       От сожаления.       От стыда за свое счастье, за свою простоту, за то, что внутри у него не было этой черной, всепоглощающей пустоты. Даже теперь так и не узнал Квазара. И ужасно боялся, что уже никогда не узнает. Потому что того Квазара, которого он думал знать, никогда и не существовало. Был только призрак, отчаянно игравший роль человека.