Глава 1. «История одного изгнания».

      — Отличные вести! Маммона швырнули в «Сжигатель Имён»!       И небо сгинуло, заклокотало, окрасилось маревом непроглядной черноты, когда мгновениями ранее принимало на себя жертвенный багрянец. Ветра завывали, разбиваясь об источенные столетиями стены башни, и вся мертвечина вокруг содрогалась. Только что Люцифер собственноручно изгнал одного из Князей Демонов в смертный мир, и ни одна молва, поговаривают, не разлеталась по окрестностям Ада с такой быстротой. Никто не падал так стремительно, как пал Маммон, Демон жадности, расчёта и вечной, голодной ненасытности.       Старшие Князья присутствовали на обряде. Как только всё утихло, как только пламя пожрало плоть их недавнего соратника, они пустились рассказывать об увиденном своим подопечным.       — Мне поручили пентаграмму, — чванливо вещал Левиафан, расхаживая перед ещё совсем юными демонами, встретившими его овациями и рукоплесканиями, и чертил когтистым пальцем по воздуху, будто выводил тот же символ. — Я лично вычерчивал контуры, в которых он потом сгорел. Сначала эта порченая искра сопротивлялась, что-то пыталась возразить, а потом замолчала, только смотрела на нас злобно, пока не вспыхнула. Как факел. Не издал ни звука!       — Сделал ставку на ложь, демонический ублюдок!       — Ему ещё и шанс вернуться дали. Люцифер с веками всё милосерднее.       — Милосердие? Чтоб я такого здесь больше не слышал!       — Должен отметить, хорошо мы мальчишку устранили, — низким голосом подметил Бельфегор, махнув рукой, будто пытаясь отделаться от назойливых насекомых в летнюю жару. Уместившийся на ложе Демон Лени, слушая гвалт из множества фальцетов и рокотов вполуха, лениво перевернулся на правый бок. Жир, венчавший толстое тело демонического создания увесистыми складками, с хлюпаньем сдвинулся вместе со своим хозяином. — Жаль, в пепел не превратился, а перенёсся к этим хлипким земным людишкам.       Этот Маммон из всех трёх, что знал Ад, известен своей жадностью, но ему были не чужды и гордыня, и зависть, и строптивость, из-за которых он считал себя достойным ослушаться остальных владык. Сколько раз он нарушал их иерархию, сколько раз действовал так, как ему было угодно, и последней каплей стало нарушение сделки с человеком из мира живых: Маммон забрал его душу, воспользовавшись алчностью бедолаги, но не выполнил своё обещание.       Однако даже в Аду существовала чаша справедливости, хоть и своя, хоть и гротескная.       — Этот крысёныш не должен был получить возможность вернуться, — разгневанно фыркнула сидевшая рядом с ним Сатана, тряхнув копной обсидианово-чёрных волос. — Мы с Люцифером едва не подрались, чтобы он поменял решение.       — Ну дали шанс и дали, — безразлично встряла в их диалог Вельзевул, пожирающая уже пятое ромовое пирожное. Оглянув резко опустевший поднос, Демон Чревоугодия расстроенно вздохнула и, дабы хоть как-то подавить горечь пустоты, провела языком по кончикам пальцев, испачкавшимся в белом креме. — Пусть возвращается, я не переживаю. Я к его капризам уже привыкла.       — Думаешь, Маммон снова в фавориты вернётся? Что он сможет добиться расположения Люцифера после всего, что натворил здесь? — гнусаво хохотнул ощерившийся Асмодей, появившийся за Вельзевул как будто из ниоткуда. — Напомню, что я самый юный из вас семерых. Мне всего сто девяносто восемь лет. Я всё ещё прекрасно помню смертную жизнь: голод, грязь, дешёвые желания, которые, чтобы исполнить, нужно убиться об стенку, и голые бабы, за которых надо дать кучу денег, чтобы они тебе просто дали. Так пусть этот идиот тоже освежит себе память, поживёт в их жалком мире и почувствует вкус настоящей нищеты. Посмотрим, как он выкрутится без наших благ.       Бельфегор с видом мудреца медленно кивнул.              — Пусть, — вторил он за Демоном Похоти. — Да вот только больно умен и изворотлив этот жадюга. Он тот, кто из пыли сделает себе трон. Не удивлюсь, если завтра он будет жить лучше в том мире, чем мы все здесь.       — Нет уж! — взмахнула рукой Сатана, будто и не желая слушать подобное. — Расплатится там сполна за то, что так задрал свой нос, а я буду лежать на диване, есть ромовые пирожные Вельзевул и самодовольно наблюдать за его страданиями из самого Ада.       В ответ на её речи нефритовые глаза Вельзевул враждебно сверкнули.       — Можешь лежать, можешь сидеть, злорадствовать или страдать, но пирожные мои, — с прищуром чопорно отсекла она. А миг спустя, заломив уголки рта в хищной улыбке, невинно добавила: — И в отличие от Маммона, мои сладости не предают, не манипулируют и не вынуждают изгнать их.       — Вот только крысёныш как-то легко ушёл. Один раз только сказал что-то против, а после замолчал и больше ничего не говорил. Сомневаюсь, что на него наложили заклятие немоты. Вы видели его взгляд, когда огонь поднялся с контуров «Сжигателя Имён»? Ощущение, будто он знал, что это ещё не конец.       — Младшие демоны кричат, когда их пожирает пламя. Маммон всегда знал больше, чем говорил, и говорил тоже больше. Больше, чем мы хотели слышать.       Бельфегор издал незатейливое длинное «эх», словно само имя Маммона уже изнуряло его.       Не потрудившись встать, Демон Лени потянулся за золотой чашей и торжественно поднял её, как если бы готовился произнести тост. Он даже удивился: ему удалось получить и сохранить звание Бельфегора ещё с тех времён, когда Люцифер преобразился в змея и вкрадчиво предложил Еве испробовать яблоко из запретного сада. Он забыл своё настоящее имя, забыл смертную жизнь и застал бесчисленное количество Левиафанов, Асмодеев и Вельзевулов. Менялись лица и имена, которые спустя десять столетий те едва помнили, но характер, казалось, один на каждого следующего.       Кроме Маммона.       Тот, чьё изгнание они так бурно обсуждали, был худшим из всех, которых Бельфегору приходилось застать за свою вечность.       — Не хочу больше слушать ничего о нём. Вернётся — укажем ему, где его место. Нет — останется в мире смертных и умрёт, подхватив какую-нибудь заразу, или не переживёт задание Люцифера и превратится в пепел. А сейчас я не хочу слышать ни о каком Маммоне. Ему дано задание. Если провалит — исчезнет, станет пылью. Если нет…       Но пока в огненных залах смолкали разговоры, пока пиры завершались и чернильные печати гасли в золе, Бельфегор, самый древний из оставшихся, произнёс на вздохе:       — Поднимем кубок за то, чтобы этот Маммон не вернулся и его характер навсегда остался в «Сжигателе Имён».