Глава 12. «Храм Левиафана».

      Каз не сорвался с места и не бежал, а хотелось. Поступь его была размеренной, но отчасти дёрганой, неровной.       Только когда округу укрыл хвойный игольчатый покров, он прошёл быстрее, точно торопился, соревновался с самим временем в том, кто дойдёт первее. Куда — вопрос хороший, но чересчур онтологический, а солнце и луна не будут томиться в ожидании, когда он удосужится явиться с ответом.       — Каз! — окликнула едва поспевающая за ним Инеж. — Каз… уф! Погоди, не иди так быстро!       Она так шла за ним, боясь сбегать и быть позже наказанной бесом, что ему резко стало любопытно, как Инеж отреагирует, узнав, что он неполноценный демон и что она давно могла сбежать от него.       О, она бы определённо разозлилась!       И жаль, что если Каз сознается в этом сейчас, то она непременно возьмёт ноги в руки и умчится прочь: он бы хотел узреть её реакцию на такую правду и просмаковать эту злость сполна, вгрызться в неё как в прожаренную тушку кролика.       Дверь Каз отворил так, что та с грохотом врезалась в стену и чуть было не слетела с петель.       Не вслушиваясь в лепет Инеж и её насилу слышные просьбы не ломать и без того бедноватый дом, он прошагал по коридору. Было ведь что-то, что Каз заметил, но не обратил сначала должного внимания!       В какой-то момент что-то в его голове щёлкнуло — громко, пронзительно, практически с треском.       Мысли улеглись в прочный ком, и Каз был готов сорваться. В гущу событий, новое приключение, да хоть в пропасть, из которой ему никогда не выбраться, потому что что-то — может, его собственная душа? — благоволило сделать роковой шаг навстречу экстриму. Пульс содрогался в ушах с достаточной мощью, чтобы продырявить насквозь барабанные перепонки.       Каз остановился в центре её комнаты, ткнул пальцем куда-то над шкафом и извергся победоносным «ага!».       — Теперь всё ясно, — обратился он к Инеж, осторожно заглянувшей в помещение и ещё не понимающей, что ему могло быть ясно в этой неразберихе. — Охотник был либо набожным идиотом, либо просто параноиком, но тебя это уберегло. В комнате стоит Оберег Анахила, — объяснил Каз прежде, чем услышать долгие утомительным расспросы, и указал ей на деревянную подвеску с ангелом, повешенную на стене. — Вот почему колокол не действует на тебя… пока ты дома.       Инеж подняла глаза на ангела, и её мигом передёрнуло, но от Каза не укрылось и облегчение оттого, что такая мелочь спасла её от участи оказаться на месте тех девушек из деревни.       Каз же смотрел на подвеску на грани горького фырканья. В иной раз деревянный псевдосвятой сгнил бы в его присутствии, треснул, превратившись в щепки, но сейчас Анахил беззаботно восседал на стене и улыбался беспомощному демону самой миловидной улыбкой.       — Итак, — протянул Каз, запнувшись, точно затягивая интригу. — Ты уязвима, я зол. А мир, судя по всему, решил, что сегодня отличный день, чтобы сожрать нас обоих. Ну, ещё тех женщин из деревни.       — Почему ты слышишь колокол? — сразу поспешила Инеж вытянуть главную карту, и в тёмно-агатовых, почти чёрных глазах мелькнула озадаченность. — Ты же… ты ведь не женщина.       — Не женщина, но нечисть. Это всё меняет, — прояснил Каз ситуацию. — Даже Князья Ада ненавидят людей, которые крадут чужие души. Это только наше право, — то прозвучало сдержанно, едва ли не умиротворённо, но голос его всё равно сочился острасткой и обещанием грядущей расправы за такую неслыханную наглость. — Поэтому я должен избавиться от того, кто всё это устроил.       Звучало, конечно, как доблестное спасение деревни, но Каз уповал, что Инеж поняла всё именно так, как он пытался ей то передать.       — Ты думаешь, за этим стоит человек? — обратилась она к нему с ноткой сомнения. — Это не может быть какой-нибудь демонический артефакт?              — Это человек, — невозмутимо подтвердил Каз. — И ему нужна душа именно женщины.       — Но зачем?       — Понятия не имею, — отрезал он, стараясь не смотреть на отвратительно-улыбчивую гримасу ангела Анахила. — Вариантов может быть много, а чёрных магов, собирающих человеческие души, нам удавалось найти очень редко.       «При мне это случилось один раз», — чуть не ляпнул Каз, но вовремя прикусил язык.       — Меня удивляет другое: как женщины понимают, куда им двигаться? Они идут на звук колокола, но он слишком тихий, чтобы ориентироваться на него, — отрывисто пробормотал он, меряя шагами комнату.       — Тихий? — будто не ожидая того, но и не ошеломленно переспросила малость сбитая с толку Инеж, следя за тем, как он шёл с одной стороны в другую. — Мне всегда казалось, что стены сейчас рухнут от звука. Он был настолько громким. Или же… — она запнулась, хватаясь за новую презумпцию, и Каз замер так вполоборота, выжидающе смотря на неё. — Или же для тебя он звучит тихо как раз потому, что ты не женщина? Ты демон, но даже ты не можешь слышать его с той же громкостью, что и я или остальные, кого уже поймали.       «Или проблема в том, что я демон лишь на какую-то часть», — омрачился Каз, когда она, сама того не осознавая, в очередной раз поддела его, напомнила.       Получается, женщины знали, куда следовать. Они шли на звук, льнули к нему, мчались как по стреле компаса, не зная, в какую геенну тот их приведёт.       С Казом то могло не сработать: он слышал трезвон, но терялся в пространстве, не знал, откуда он доносился, куда идти.       «Но что, если…», — и так и замерло, повисло в воздухе, оставшись недосказанностью.       — Значит, у колокола есть глаза… не в прямом смысле, — сообщил Каз, хватаясь за новую истину так крепко, словно боясь, что иначе та ускользнёт от него. — Он видит, кого зовёт. Видит, для кого должен звучать громче, а для кого тише. Я могу пройти какое-то расстояние, ориентируясь на звон, но я не смогу выведать, откуда он исходит.       На Каза хлынуло разочарование. Будь на его месте Сатана или Вельзевул, они бы справились с этой задачей, уловив гул колокола за считанные секунды.       Он отмёл эту мысль. Нет, скорее всего, лишившись сил, они были бы обречены на ту же судьбу, что и те деревенские женщины, и побрели бы покорно, как овцы на заклание… хотя для Каза это был бы самый приятный апокалипсис: уж кто-кто, а Сатана давно просилась на перевоспитание кнутом и без пряника.       — Но он может определить, что ты мужчина, только по виду… — с намёком на грядущее осознание шепнула Инеж себе под нос, и в следующий миг подняла на него сверкнувшие пониманием глаза. — Это значит, что…       Каз закончил вместо неё:       — Я должен явиться в образе женщины.

* * *

      Они ждали, когда ночь опустится на лес, поглотит собой округу.       Ожидание обвивало разум, становилось пыткой, тянулось на целую опостылевшую вечность, и в груди Каза зародилось напряжение, когда на панно неба загорелась первая звезда.       Можно начинать.       Он повернулся к Инеж, греющейся у камина. Весть об оберегающем дом Анахиле вселила в неё долю облегчения, но и ангелу не удалось низвергнуть её напряжение полностью. Она неотрывно следила за огнём, вонзающимся оранжевыми жалящими клинками в купол камина, и нахмуренный взор, казалось, окаменел под натиском того, что происходило за стенами этой лачуги, всего в паре километров от неё.       Каза передёрнуло. С Инеж чаще всего и самому становилось спокойнее, забывались собственные невзгоды, но в это мгновение она мраморное изваяние, окрашенное в тёплые цвета.       «Надо бы её расшевелить», — эхом раздалось.       — Инеж, — окликнул он коротко, — мне нужен твой шёлк.       Она обратила к нему лицо, слегка не понимающая, о чём он говорил.       — Какой ещё шёлк? — недоумевала Инеж, которая при нём всегда ходила в одежде сожительницы охотника.       — Ну тот, — самым обыденным тоном пояснил Каз, решив не упускать подробностей, — которым ты на той неделе прикрывалась у реки.       Всего пара секунд — и глаза Инеж округлились, демонстрируя ему весь скрытый в них ужас.       — Ты что, следил за мной?! — вспылила она, стиснув зубы, и криво ухмыльнувшийся Каз всё не мог уяснить, было ли в том вопле больше возмущения или стыда.       — Мм, ну, «следил» — это слишком громко сказано. Просто шёл мимо и неожиданно увидел одинокую девушку, а потом превратился в ворона и улетел, когда она меня едва не застала на месте преступления, — с поддельной задумчивостью резюмировал Каз, сделав вид, что он глубоко задумался над своим ответом.       Тонко окаймленная рыжими всполохами пламени, да ещё и самой будучи такой бронзово-тёплой, почти медово-тициановой, Инеж неожиданно побледнела и чуть не слилась цветом со стеной, на которой и висела та богомерзкая подвеска. Только щёки, напротив, зарделись, живо окрасились в сочный ягодный багрянец. Она приподняла руку и звонко хлопнула себя по лицу, скрывая её часть, пряча глаза, точно устыдившись воспоминаний того злосчастного пёстрого вечера.       — Я почти сняла его тогда, — отрешенно пробубнила она себе в ладонь.       — Не беспокойся, ничего такого я увидеть не успел, кроме твоего голого плеча… ещё голой лопатки… и кусочек голой спины, — немного подумав, беззаботно брякнул Каз и с умышленным пренебрежением отмахнулся, как на что-то пустяковое. — Говорю же, не беспокойся. Ты показалась мне довольно костлявой.       Инеж оттопырила пальцы и стрельнула в него убийственным взглядом.       Каз ответил ей всё той же кривой ухмылкой.       «Вот и расшевелил», — похвалил он себя, поспешив принять прежний серьёзный вид. — Но я не шутил. Принеси мне свой шёлк и другие вещи, которые могли принадлежать женщине, жившей с охотником.       Всё ещё недовольная его выходкой и сомнительным утешением, Инеж прошла в сторону комнаты. Прошло всего несколько минут, и она уже возвращалась с охапкой женской одежды и тем самым заветным фиолетовым шёлком, лежавшим на вершине этой горки. Вид у ткани, правда, стал совсем невзрачный: местами дыры, неопрятные складки свидетельствовали о старости, да и пурпур поблек.       Каз не сомневался, что вещица осталась у Инеж со «Зверинца».       «Я бы сжёг на её месте, — безразлично констатировал он в уме. — А потом вернулся бы обратно, чтобы сжечь Хелен и весь её бордель».       — Разве ты не можешь перевоплотиться в женщину? — обратилась к нему замявшаяся Инеж, пока он копошился в одёжке и приглядывал самую подходящую.       — Ты переоцениваешь способности демонов, — шикнул Каз.       Но он мог… бы. И это «бы» всему мешало.       Будь он полноценным Маммоном, то смог бы обрести совершенно другой облик, а не вынуждать себя переодеваться в старое женское тряпьё.       Наконец-то Каз нашёл пригодную одежду. Выпрямившись, он поспешил снять с себя мужскую рубашку, и пару секунд спустя уже стоял посреди гостиной с абсолютно голым торсом. Не ожидавшая такого поворота событий, Инеж подавилась воздухом и прокашлялась, после чего спешно отвернула от него лицо.       — Ты и не такое видела, — шикнул на неё Каз, изнурённо тряхнув потрёпанным шёлком, — так что прекрати играть в целомудрие.       По виду Инеж становилось ясно: ей хотелось повелеть ему заткнуться.       Накинув на себя одежду, Каз взъерошил волосы, из-за чего те беспорядочно разметались, припали лохмами и мелкими кудрями ко лбу и вискам. На плечи он накинул тёмно-индиговый плащ, скрывший совсем не женские худощавые формы, за которые колокол мог, признав в нём не того, его отвергнуть, а на голову нацепил широкополую шляпу, прячущую затылок.       Получалась полная безвкусица и шок для любого приверженца моды, но Каз ещё и приставил к лицу плотную вуаль, так не подходившую шляпе, но так умело прикрывающую его не женственное лицо.       Каз вздохнул, оглядывая себя.       Где-то за углом должно было прозвучать истинно-старушечье «срамота».       — Колокол точно сработает, — уверенно заключил он. — Любой, кто меня увидит, сразу захочет, чтобы я исчез. В противном случае, если план потерпит поражение, меня сожгут на костре за оскорбление эстетики.       — Почему остальные Князья не разберутся с ним вместе с тобой? — думалось, Инеж уже и забыла о его недавних поддёвках.       — Потому что они заняты другими делами, — нашёлся с ответом Каз, пусть и знал, что правда совсем иная. Его не спроста швырнули именно в этот лес, не спроста направили первую душу именно сюда. Наверняка Люцифер ожидал, что он сложит фрагменты воедино, поймёт всё и решит ещё и эту проблему. — Мне пора идти, а ты сиди дома и никуда не высовывайся.       Инеж кивнула ему без слов, снова устраиваясь у огня и обхватывая колени руками.       Только выйдя на синеву ночи, Каз изменился в лице.       И почему это прозвучало как обеспокоенное наставление?

* * *

      Он услышал знакомое бряцанье, когда почти миновал лес, будто его обладатель только сейчас пробудился после вечернего сна и вступил в силу.       Инеж не соврала: колокол и впрямь звенел громко, бил по ушам, приняв Каза за того, кто ему нужен. Он последовал на зов с чистым рассудком, распалённый жаждой свершить правосудие и напомнить зазнавшемуся жалкому смертному, что не ему забирать у людей души.       Вокруг царило неотразимое демоническое очарование: где-то вдали, в самих глубинах лесных рощиц, которые Каз уже оставил за собой, на полную луну завыла волчья стая. Темнота безмолвных хвойных детищ и их густые заросли рассеялись, сменившись безбрежным полем, по которому вёл таинственный колокольный содом, и целая кипа вопросов взвилась в голове осиным ульем: кто ждал его по ту сторону? Наткнётся ли он по пути на женщину, очарованную звоном?       Как скоро заколдованный колокол прознает, что на его звук шёл совсем не тот, кого он звал?       Чем больше Каз задумывался обо всём, тем страннее ему казалась вся эта ситуация. Почему каждый раз приходила только одна женщина? Почему неведомый звонарь не созывал всех сразу?       Вскоре он прошёл мимо деревни, которую навещал уже дважды. Свет везде погашен, ткацкий станок одиноко стоял у большой оранжевой тыквы, а вороны, заютившись на голых ветвях деревьев, каркали и недовольно ерошили перья.       «Как-то странно-пусто тут…», — уныло поразмыслил Каз, привычным ходом обходя деревушку и оглядываясь на дома вполоборота. Она и раньше не горела жизнью, а ночью так и вовсе превратилась в некую колыбель смерти. Вот, значит, что творили с целым местом люди, лишённые душ: забирали все краски с тех, у кого она ещё оставалась?       Когда деревня замелькала непроглядной точкой, а гам всё нарастал, подзывая его к себе, Каз почувствовал нечто иное. Знакомое. Проломившее один прут метафоричной клетки и вырывающее свою судьбу клыками и когтями.       Забившееся в нём с порывом дикого зверя, загнанного в угол, но борющегося за жизнь.       Непокорное. Неукротимое. Дикое.       По-демонически родное.       Совсем как тогда, с тем преследователем, который хотел напасть на Инеж.       «Вторая душа», — осенило Каза, ускорившего шаг.       Он был прав: его не случайно перекинули в этот лес. Люцифер стремился наказать звонаря за его деяния и специально пометил душу этого смертного как ту, которую должен принести Маммон по истечении срока изгнания. Всё сложилось до ужаса удобно: человек, которого следовало проучить за кражу, и как раз объявившийся на горизонте зазнавшийся Князь Ада, который должен был заслужить возвращение титула.       Каз выпрямился, посмотрев на чернильную границу, где маячили горные хребты.       «Так, значит, отец лжи? — с гремучей примесью усмешки и презрения прошелестело. — Скинул на меня всю свою работу? Уверен, если я принесу тебе его душу, но не успею отыскать все остальные до назначенного дня, ты не станешь ни ругать, ни благодарить — ты просто поставишь точку и вычеркнешь меня».       В Аду неведома благодарность, так что иного от Люцифера всуе ждать.       Усилившееся ощущение присутствия нужной души вонзилось копьём, отрезвило. Пробило глухой заслон, разбавляя тяжкую баталию крови в венах зовом.       Так ощущали те женщины колокольный гвалт? Так же зачарованно и неотступно следовали на его зов, как Каз на немой оклик помеченной души? Или колокол решил перехитрить его, прознав, кто прятался за изодранным шёлком, и нашёл путь к демоническому сознанию? Можно сколько угодно убеждать себя в бесовских господстве и величии, но если его запросто могла потрепать книжонка вроде Библии или вода, над которой священник сквозь насморк пробубнил пару мудрёных слов, то что ещё ждать от смертных чёрных магов?       Каз проходил мимо россыпи цветов, снова скрывшись в зарослях, более густых, более лиственных, и велел себе не думать. Идти на звук, но думать о другом.       О чём-то не таком животрепещущем. О чём-то более житейском. О чём-то, что успокоит его. О чём-то…       «Как там Инеж?» — наконец прервало бессмысленную цепочку бесконечных и безрезультатных «о чём-то», когда он раздвинул в сторону отягощенные громоздкими листьями ветви.       Каз побранил себя. О чём-то житейском, чём-то, что успокоит его… и почему он подумал первым делом об Инеж? Почему не вспомнил свои роскошные чертоги в Аду, не вспомнил оставленные там богатства и души предыдущих контрактников? И Бельфегору понятно: с ней всё хорошо, она всё также сидела у камина и проживала свои дни в уповании, что её, беглянку, никогда не отыщут.       Как только дело со звонарём решится, Каз оставит её, как и планировал то сделать после поимки первой души. Что с Инеж случится дальше он уже не знает: возможно, она так и останется в том доме. Возможно, она продолжит свой путь и дойдёт до другой части Англии, где ей окажут помощь.       Возможно, её найдёт Хелен и притащит за косу обратно в бордель.       У Инеж будет шанс выбраться, всего-то вызвать его, но она так инфантильна в своей вере, так непреклонна в примитивных догмах мироздания, что все шансы приравнивались к нулю.       Звон усилился. Ощущение второй души усиливалось вместе с ним.       Путь побудил Каза ступить по каменистому подъёму, невысокой горе, на которой небольшой лес превращался в маленькую грядку из зелени. Он пытался смотреть только перед собой, потому что впереди вид открылся интереснее.       Не человек, не звонарь, не хранитель нужной ему души.       Зато сооружение, старое, но великое, припрятанное листвой, что росла на горе.       — Храм Левиафана… — зачем-то вслух шепнул Каз себе под нос, остановившись у изогнутой входной арки, соединяющей две мраморные колонны.       Примкнувших к демонам было намного меньше, чем последователей Бога, но те отличались большей преданностью. Они возносили своим кумирам храмы, даже если ни разу ещё не заключали сделок, приходили просить о помощи или благодарить за неё же, и всегда оставляли дары, чтобы демон помог им в трудную минуту. Религиозные радикалы часто уничтожали дома демонов и выбрасывали дары, но септет Князей Ада всегда спешил наказать их за содеянное, потому уже в середине девятнадцатого века подобные случаи были редкостью.       Каз шагнул внутрь, ныряя в глотку тьмы сооружения, и осмотрелся сквозь плотную ткань вуали, которую всё хотелось стянуть с лица и рассмотреть с большей ясностью.       Внутри пахло морской солью, словно стены впитали дыхание моря и его бриза, хотя даже Темза простиралась далеко отсюда. Каменные плиты испещрял сонм трещин, по которым вода тянулась тонкими лазурными прожилками.       Каз вскинул голову, желая найти коробку с дарами.       Что люди подносили Левиафану, Демону Зависти? Маммону, как отвечающему за Жадность, всегда оставляли в храмах деньги самой разной валюты, от рупий до злотых, а вот Асмодею дарили картины с графическим изображением голых частей тел. Так, однажды, пока он почивал на своей лежанке, Демон Похоти вбежал к нему с криками в духе «смотри, чё принёс!» и прижал к его лицу раскрытый комикс. Первым делом только открывшему глаза Казу предстал рисунок чьего-то подозрительно великоватого фаллоса.       Колокол принялся утихать, и он понадеялся, что это вовсе не потому, что тот разгадал его замысел. Впрочем, уже и не так важно: Каз чувствовал, что вторая душа где-то здесь.       И глупый звон ему больше не нужен.       Внезапно в безмолвие ворвался другой звук. Тот никак не был связан с колоколом: шум доносился снаружи, напоминая топот множества ног по твёрдым ухабам и царапанье острых когтей по камням.       Дикий зверь? Не вовремя и крайне неудобно: путь к отступлению отрезан.       Но после секундного раздумья все версии о звере канули в лету, и Каз посмотрел через вуаль на выход из храма широко раскрытыми глазами. Пришло осознание.       «Ну нет».       Но следом оно не просто вошло, а ворвалось с воинственными криками и отважными воплями, размахивало вилами и яростно горящими факелами, и уже скоро в храме помимо Каза и не пойми где спрятавшегося звонаря стояла орава мужчин. Целая толпа грозных мужей, чьих жён охватил недуг колокола, и мужей, которые хотели спасти своих пока ещё не тронутых женщин.       Каз не помнил, когда в последний раз ему так сильно хотелось завыть от бессилия. Как, ну как можно было настолько не вовремя взять быка за рога?       — Не бойся, прекрасная леди! — бойко и благородно заголосил один из них, освещая себе путь факелом. — Мы пришли спасти тебя! Никто не тронет тебя в этом вонючем храме!       «Идиоты!» — грозилось сорваться, но так и осталось горчить на языке.              Каз поколебался на месте, обхватив отнюдь не бархатными и не трепетными мужскими ручонками края плаща, точно застенчивая дамочка, робеющая от такого внимания со стороны сильных крепких мужчин. Мысли, однако, совершенно противоположны тому, что он показывал: хотелось убить всех и вся, а потом снова, как ни в чём не бывало, вернуться к звонарю.       — Уйдите, пожалуйста, — просипел Каз тонким, насилу женским голоском.       Мужчина с факелом нахмурил кустистые чёрные брови, почуяв неладное.       Он шагнул к нему, нерасторопно и осторожно, всматриваясь в скрытое за флером личико. Оказавшись достаточно близко, тот бесцеремонно сдёрнул вуаль с, как он предполагал, прекрасной леди.       Вот только в следующую секунду мужчина, икнув, испуганно отпрянул, когда вместо очаровательных женских черт перед ним предстало рассерженное лицо Каза.       — Дай сюда, идиота кусок, — вполголоса прошипел он сквозь зубы, выдернув из руки олуха вуаль.       Бедолага поднял руки в знак капитуляции и попятился назад, к таким же ошарашенным от зрелища друзьям, и вздрогнул, точно ещё долго будет пытаться выветрить увиденное из памяти. Каз отвернулся от них, раздражённый тем, как эти простофили умудрились сорвать его план. Сколько женщин шло на колокол до этого дня, а никто из них не додумался проследить за ней, выведать, откуда исходил тот зов!       И будто этого мало, так за ним ещё и раздался активный говор:       — Это ж мужик в женском шёлке. Он что, типа… того?       — Чёрт, кто тут храбрый и скажет даме, что у неё кадык и палка вместо дыры?       — А я цветы по дороге ещё и собрал. Вот мир в задницу катится, а…       — Уверен, мамка его жалеет, что не задавила, когда он родился.       «Люцифер, дай мне терпения, а лучше ещё сил, чтобы я их всех потом прикончил и заставил заткнуться», — отозвалась в Казе просьба, пока он снова поворачивался к толпе и обратился к ним обыкновенным, строгим голосом: — Слушайте все, вас тут быть не должно. Сегодня ночью спасать никого не надо. И больше не потребуется. Идите по домам и займитесь свиньями: они умнее и полезнее ваших разговоров.       Никто и ухом не повёл, а один из них, самый старший, поднял над собой вилы и потрусил им, точно розгами.       — Кто здесь станет слушать мужика, переодетого в бабу? — с вызовом сплюнул он.       — Я — нет! — согласно отрезал другой мужчина. — Я отомщу тому придурку, который превратил мою жену в пустой сосуд!       Строптивость толпы казалась невыносимой. Казу ни она, ни их присутствие не помешают: он уже знал, как дойти до звонаря, уже не нуждался в шуме, но желательно было бы сойтись с ним и забрать нужную душу с глазу на глаз. Оставалось только надеяться, что если всё произойдёт при собравшихся селянах, то он получит достаточно сил, чтобы сжечь каждого, кто не ушёл из храма.       Никто его так и не послушал, никто не внял его предупреждению. Мужчины, будто заколдованные исступлённым ратным азартом, единодушно поднимали вилы и шагали вперёд. Кто-то попытался рявкнуть ответную угрозу, призвать ублюдка, который ответственен за случившееся с их жёнами несчастье, но звук неожиданно оборвался на самой букве. Исчез, едва успев прозвучать, превратившись в скрежетавший возглас, сорванный из надрывающейся глотки, потому что селянин, сдёрнувший с Каза вуаль, вдруг пал на колени и зашёлся в страждущем хрипе.       Толчея остановилась, обратив внимание на павшего. Можно было решить, что он подавился воздухом, но вспыхнувшая в тёмных глазах паника то опровергала.       Вжух! И толстая кожа на нём звучно слезла банановой кожурой, обнажила окровавленное мясо на искаженном в гримасе боли лице. Ещё живой, он разевал оголённую челюсть и истошно орал, пока столпившиеся вокруг него мужчины глядели на происходящее в хтоническом ужасе.       — А-а-а-а-а-а! — орал он, пока не исчезли силы, пока обагрённое кровью тело не развалилось плашмя на холодный камень.       — А-а-а-а-а-а! — вопили и перепуганные увиденным люди.       Каз наблюдал за всем округлившимися от непонимания глазами. Он не испытывал оторопи, — и не такое ведь видел! — но чья мощь способна была сотворить со смертным такое?       Другой мужчина тоже закряхтел, поднял дёргающиеся глаза к скрытому куполом храма небу, и со рта у него тонким водопадом потек жидкий рубин крови. Тот, коснувшись пола, змейкой прошелестел до водянистых прожилок и окрасил всю нежную лазурь в уродливую киноварь, и только тогда со страдальца, как и с первого почившего, сошла кожа.       Крик стал громче, и селяне в испуге бросили вилы.       — Что тут происходит?!       — Что за дьявольская чертовщина?!       — Я передумал! Забирайте всех женщин нашей деревни, только оставьте мне мои кровь и кожу!       Каз отчуждённо покачал головой, не сводя взгляда с трупов. На его глазах с ещё одного мужчины слезло абсолютно всё, оставив один лишь скелет с широко выпученными от боли и кошмара глазами. Другого поразило чернотой некроза, что стремительно поглотил его плоть, от которой вскоре осталось искромсанное до неузнаваемости тело. С третьего кожа принялась слезать медленно и мучительно, заставляя мужчину задыхаться в агонии.       Каз чувствовал себя совсем как дома.       «А мне здесь начинает нравиться», — подвёл он итоги, неслышно усмехнувшись.       Один из толпы, зарыдав от страха, отшвырнул вилы и попытался сбежать, но врата храма Левиафана тут же с грохотом закрылись, отрезая все пути отступления. Заплакав сильнее прежнего, мужчина замолотил кулаками по прочному дереву.       — Выпустите меня-я-я-я-я!       Но, конечно же, его визг не сработал, а дверь не отворилась ни на сантиметр.       И чему Каз не удивился, так это тому, что секундой позже беглец с пронзительным хлопком лопнул подобно воздушному шару. Раз — и на его месте пустота, только алые разводы и куски упругой шкуры изуродовали стены храма.       — А-а-а-а-а! — снова заголосила толпа, кучно прижавшаяся друг к другу, как если бы это могло их спасти.       — А ты чего там встал, придурошный?! — на нервах обратился к Казу какой-то немолодой рыжик, ткнув на него пальцем. — Думаешь, тебя твои женские панталоны спасут?!       Прищурившись, Каз склонил голову набок, с любопытством рассматривая самоуверенного наглеца… и одарил его невозмутимой, издевательски-ласковой улыбкой.       — Нет, — глумливо хмыкнул он, безмятежно стоя перед клубком трясущихся мужчин, — меня спасёт то, что я не идиот, решивший устроить восстание посреди демонического храма, — и чуть склонился вперёд, будто шептал по секрету: — а панталоны, к твоему сведению, я ношу гораздо лучше, чем ты своё убогое самомнение.       И в ту же секунду где-то рядом вжухнуло в который раз за эту ночь, но теперь это не очередная жертва чьих-то чар, не ещё один труп.       Вода в мелких ручейках, окрасившись в алый, неожиданно вздыбилась, возвысилась, и была она больше не водой, а пламенем, потянувшимся до самого потолка и объявшим несколькими кольцами оставшихся в храме людей. Округу окрасило в ослепительный янтарь, огонь пронзительно затрещал, ревел в этом буйстве ощущений, а схваченные в ловушку стихии отныне не стеснялись ни визжащих криков, ни слёз.       Не отрывая взора, Каз бесстрашно взирал на то, как по-разбойничьи плясали смертоносные языки пламени, и предавался ощущениям.       Где-то там. Где-то совсем рядом. Где-то…       — Так это ты тот, кто перехитрил мой колокол? — послышалось за ним.       Каз круто развернулся на голос, прошелестевший в треске стихии, и наконец увидел его.       Перед ним стоял тот треклятый звонарь.       Перед ним стояла вторая душа.