Часть 15

Тур BTS достигло своего пика, но для Мин Юнги оно превратилось в бесконечный, монотонный кошмар. Города сливались в одно пятно, арены — в одно эхо рева толпы. Он выполнял свои обязанности с отточенной, бездушной точностью. Его движения на сцене были безупречны, его речитативы — остры, как бритва. Но за этой безупречностью скрывалась пустота, зияющая и холодная. Он почти не спал. Ночи он проводил в гостиничных номерах, уставившись в потолок, или в студийных кабинках, которые были в некоторых отелях, бесцельно перебирая аккорды, которые не складывались в музыку. Они были похожи на обломки — резкие, диссонансные, бессмысленные. В Лос-Анджелесе, войдя в свой номер после шоу, он увидел его сразу. Белый конверт, лежащий на полу, будто подсунутый кем-то под дверь. Не было имени, только его номер комнаты. Внутри — распечатка авиабилета. Сеул — Грозный. В один конец. Дата вылета — сегодня. Он замер, держа в руках этот листок. Всё внутри него оборвалось. Это был не просто билет. Это был приговор. Это был её последний, безмолвный крик. Она уехала. Окончательно. Без слов, без объяснений, оставив ему лишь этот цифровой след своего исчезновения. Он не сломался. Он не плакал. Он просто медленно сполз по стене на пол и сидел так, возможно, час, возможно, два, уставившись в одну точку. В его голове не было мыслей. Был только оглушительный гул той самой тишины, которую он когда-то так ценил. Теперь эта тишина была ядовитой. На следующее утро он вышел на репетицию таким же, как всегда. Никто ничего не заметил. Разве что Чонгук, с его чуткостью, ненадолго задержал на нём взгляд. — Хён, с тобой всё в порядке? — тихо спросил он во время перерыва. —Всё в порядке, — ответил Юнги, отпивая воду. Его голос был ровным, стеклянным. —Просто... ты сегодня особенно молчишь. —Я всегда молчу. Чонгук не стал настаивать, но беспокойство в его глазах не угасло. Дни шли за днями. Отчуждённость Юнги стала ещё глубже. Он не огрызался, не саркастичничал. Он просто выполнял свою работу и исчезал. Это беспокоило всех. В Чикаго, после особенно энергозатратного шоу, они собрались в гостиной своего люкса, чтобы поужинать. Атмосфера была уставшей, но расслабленной. Все шутили, делились впечатлениями. Все, кроме Юнги. Он сидел в стороне, смотря в окно на ночной город, его лицо было каменной маской. — Юнги-хён, — обратился к нему Чимин, пытаясь втянуть в разговор. — А помнишь, в Токио, тот фанат, который кричал так громко, что у нас в мониторах фонило? Думаю, она была здесь сегодня. Я её узнал. Юнги медленно перевёл на него взгляд. В его глазах не было ни интереса, ни раздражения. —Не помню, — сказал он и снова посмотрел в окно. Неловкая пауза повисла в воздухе. Джин и Чонгук переглянулись. — Ладно, — вздохнул Чимин, сдаваясь. — Просто спросил. Намджун, наблюдавший за всей сценой, отложил вилку. Он как лидер чувствовал ответственность за атмосферу в группе. — Юнги-я, — начал он осторожно. — Мы все видим, что с тобой что-то не так. Уже несколько недель. Может, поговоришь? Не обязательно с нами. С психологом. С кем угодно. Это не слабость. Юнги повернул голову. Его взгляд был пустым. —Со мной всё в порядке, Намджун-хён. Я просто устал. —Это не похоже на обычную усталость, — мягко настаивал Намджун. — Ты как... погасший свет. Мы волнуемся. — Не надо волноваться, — отрезал Юнги. Его голос, наконец, приобрёл оттенок старого, знакомого раздражения, но оно было каким-то выхолощенным. — У меня всё под контролем. Просто дайте мне побыть одному. Он встал и, не глядя ни на кого, вышел из гостиной. Дверь в его спальню закрылась с тихим, но окончательным щелчком. В комнате воцарилось тяжёлое молчание. — Что с ним? — первым нарушил тишину Хосок. — Раньше, когда он в дурном настроении, он хотя бы злился. Ругался. А сейчас... ничего. Как будто его просто... выключили. — Это из-за той девушки? — предположил Чимин. — Той, с гитарой? Он же тогда вообще с ума сходил, когда нашёл её в студии. Все переглянулись. История с гитарой, которую Юнги нашёл в студии после своего возвращения в Сеул на пару дней, стала легендой. Он никому ничего не объяснил, просто замкнулся в себе ещё сильнее. — Джуна что-нибудь знает? — спросил Чонгук. — Она же дружила с той Миной. — Джуна отмалчивается, — покачал головой Намджун. — Говорит, что это личное дело Юнги, и она не в праве говорить. — Может, она его бросила? — тихо высказал догадку Чимин. — И он не может с этим смириться? — Он? Мин Юнги? — Джин фыркнул, но без обычного веселья. — Он бы не стал так разрушаться из-за простого расставания. С ним что-то случилось. Что-то серьёзное. В своей комнате Юнги стоял, прислонившись лбом к холодному стеклу окна. Он смотрел на огни Чикаго, но видел не их. Он видел её лицо. Её тёмные глаза, полные той самой боли, которую он сейчас чувствовал. Он видел билет. Этот проклятый билет. «Почему?» — этот вопрос гвоздем сидел в его мозгу. Что я сделал не так? Что недодал? Что недоговорил? Он вспомнил их последние разговоры. Её усталые, односложные ответы. Её тоску по дому, которую он чувствовал, но на которую не находил что ответить. Что он мог предложить? Он был прикован к этой жизни, к этому безумию. Он не мог дать ей тот простой, ясный мир, по которому она так тосковала. Он взял свой телефон. Чат с «Тёмным Цветком» был мёртв. Он открыл его и начал набирать сообщение. Он писал его снова и снова, стирая, снова начиная. Он пытался выразить всю свою боль, своё непонимание, свою ярость, своё отчаяние. Но все слова казались пустыми, жалкими, недостойными. В итоге он написал только три слова. «Я не понимаю.» Он не отправил. Он просто смотрел на них, на эти три слова, которые выражали всё и ничего одновременно. Потом он убрал телефон. Он подошёл к мини-бару, налил себе виски и выпил залпом. Жидкость обожгла горло, но не принесла облегчения. Ничто не могло заглушить эту боль. Эта боль была не в сердце. Она была в самой его сути. Она была ощущением полного провала. Как артист, он мог заставить кричать стадионы. Но как мужчина, он не смог удержать рядом одну-единственную женщину, которая видела в нём не SUGA, а человека. Он снова взял гитару, ту самую, что она вернула. Он попытался сыграть ту мелодию, что родилась из её голоса. Но пальцы не слушались. Из-под них вырывались только уродливые, разорванные звуки. Как их история. Как его душа. Он отшвырнул гитару в сторону. Она с глухим стуком ударилась о ковёр. В соседней комнате участники группы слышали приглушённые звуки. Они переглянулись, и в их глазах читалась одна и та же тревога. Они были семьёй. Они делили всё — успех, неудачи, усталость. Но эта боль была настолько глубокой и личной, что они не знали, как к ней подступиться. Они могли только быть рядом, как молчаливые стражи, наблюдая, как их брат медленно угасает в тишине собственного горя, не в силах помочь ему, потому что он не позволял никому подойти достаточно близко, чтобы увидеть его рану. *** Звук отшвырнутой гитары прозвучал для остальных участников, сидевших в гостиной, как выстрел. Это был не звук случайно упавшего предмета, а сдавленный, яростный вопль отчаяния, заглушённый толщиной ковра. Все замолчали, застыв с кусками еды в руках. Чонгук первым вскочил с места. —Я к нему, — решительно заявил он, но Намджун схватил его за запястье. — Нет. Не сейчас. —Хён, он же... —Я знаю, — Намджун перевёл тяжёлый взгляд на закрытую дверь. — Но если ты сейчас войдёшь, он просто захлопнется ещё сильнее. Как морская раковина. Сейчас ему нужно побыть одному со своей болью. — Но мы не можем просто сидеть и ничего не делать! — прошептал Чимин, его обычно жизнерадостное лицо было искажено беспокойством. — Мы не «ничего не делаем», — возразил Джин. Его голос был непривычно серьёзным. — Мы здесь. Мы рядом. Он это знает. Когда он будет готов, он откроется. В соседней комнате Юнги стоял, тяжело дыша, и смотрел на гитару, лежащую на полу. Гнев, кратковременная вспышка, которая на секунду прорвалась сквозь ледяной панцирь, уже угас, оставив после себя лишь горький пепел стыда. Он ненавидел эту потерю контроля. Ненавидел себя за эту слабость. Он медленно подошёл, поднял инструмент и с благоговейным ужасом осмотрел его. Никаких повреждений. Она была цела. В отличие от него самого. Он сел на кровать, держа гитару на коленях. Его пальцы снова легли на гриф, но теперь не для игры, а просто как точка опоры, как связь с тем, что от неё осталось. Он закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти её образ. Не тот, что был на сцене, не тот, что он видел на тысячах фотографий. А тот, что жил в его памяти: сидящая на полу его студии, с закрытыми глазами, напевающая ту старую, незнакомую мелодию. «Тёмный цветок». Он понял, что Джуна, тайком от всех, передала ему её слова. «Она не потому что ты был плохим. Она потому что должна была спасти себя». Эти слова не принесли утешения. Они лишь подлили масла в огонь его собственного непонимания. Спасти себя от чего? От него? От их любви? В его телефоне была папка с черновиками. Десятки неотправленных сообщений. «Вернись.» «Объясни мне. Я всё пойму.» «Я могу всё изменить.» «Я скучаю по нашей тишине.» «Ты сломала меня.» Он ни одно из них не отправил. Гордость? Нет. Нечто более глубокое — понимание, что слова бессильны. Она сделала свой выбор самым красноречивым из возможных способов — молчанием. И он был вынужден принять этот приговор. На следующее утро он вышел на репетицию с тем же каменным лицом. Но сегодня что-то было иначе. Когда звукорежиссёр попросил его проверить микрофон, Юнги не ограничился стандартным «раз, два, три». Он замолчал на секунду, а потом тихо, почти шёпотом, в который вложил всю свою накопившуюся боль, произнёс в микрофон: — ...И ветер, уставший от странствий, плачет у дверей дома, который он не может найти... В студии повисла гробовая тишина. Все замерли, переглядываясь. Это была строчка из той самой песни. Песни Мины. Никто, кроме него, не знал перевода, но сама интонация, хриплый шёпот, полный невыносимой тоски, был понятен без слов. Он отступил от микрофона, его лицо снова стало непроницаемым. —Всё в порядке, — сказал он звукорежиссёру. — Продолжаем. В тот вечер, перед концертом, Чонгук подошёл к нему в гримёрке. Он не задавал вопросов. Он просто сел рядом на диван и молча протянул ему наушники. —Послушай, — сказал он просто. Юнги, не глядя на него, взял наушники. Из них полилась инструментальная версия их старой, ранней песни — нежная, меланхоличная, полная той юношеской надежды, которая когда-то жила в их сердцах. Это был нежный, ненавязчивый способ сказать: «Я здесь. Я помню, каким ты был. Я верю, что тот ты ещё жив». Юнги не сказал ни слова. Он сидел с закрытыми глазами, слушая музыку, и несколько минут его плечи, наконец, потеряли своё каменное напряжение. Это был крошечный, почти невидимый шаг. Но для тех, кто его знал и любил, это был лучик света в кромешной тьме его отчаяния. Он понял, что его братья не будут лезть в душу с расспросами. Они просто стояли на страже у ворот его крепости, готовые прийти на помощь, как только он опустит подъёмный мост. А пока что они протягивали ему музыку — единственный язык, на котором он всё ещё мог говорить. И слушать.