Часть 14

Турн BTS набирало обороты, превращаясь в глобальный ураган. Социальные сети взрывались новыми фотографиями, видео, восторженными отзывами. Каждый город встречал их как триумфаторов. А Мина жила в призрачном эхе этого урагана. Её жизнь свелась к трём точкам: квартира, офис, супермаркет. И к телефону, который стал её главным и самым мучительным связующим звеном с ним. Их общение стало ещё более скудным, превратившись в короткие, вымученные сообщения, похожие на радиограммы из зоны боевых действий. «Тёмный Цветок» (03:14): Сегодня в Лас-Вегасе свет ослеплял. Буквально. Видел только белое пятно. Как ты? Она (12:47):Всё хорошо. Работаю. «Тёмный Цветок» (15:22):Чонгук плакал сегодня от усталости. Пришлось быть сильным. Ненавижу это. Она (02:11):Ты сильный. Но и ему позволь быть слабым иногда. «Тёмный Цветок» (ответ не пришёл). Звонки почти прекратились. Когда телефон всё же звонил, он был полон далёких, посторонних шумов — гул толпы, крики охраны, звук двигателя самолёта. Его голос в этих звонках был плоским, как выцветшая фотография. — Всё в порядке? — спрашивал он каждый раз, и это звучало как заученная фраза из чек-листа. —Да, — отвечала она. — А у тебя? —Работаем. На этом разговор иссякал. Не было больше просьб спеть, разговоров о тишине, шёпотом переданных признаний. SUGA поглотил Юнги, оставив от него лишь тень, которая отчитывалась о своём существовании короткими сообщениями. Однажды Джуна, ненадолго вернувшаяся в Сеул, устроила им внезапный «звонок троих». Она была на взводе, полна энергии. — Мин-а! Юнги-оппа! Вы там не скучайте друг без друга! — весело кричала она в телефон, не подозревая, как точно бьёт в цель. — Мы тут в Нью-Йорке устраиваем потоп! Чимин разлил воду по всему гримёрному номеру! Мина слышала, как на том конце провода кто-то устало буркнул: «Джуна, заткнись». Это был его голос. Ближе к настоящему, но пропитанный такой беспросветной усталостью, что у неё сжалось сердце. — Всё хорошо у вас? — снова спросила она, чувствуя себя идиоткой. —Замечательно, — последовал саркастичный, отрезанный ответ. — Просто праздник какой-то. После этого звонка в Мине что-то перещёлкнуло. Она сидела в своей тихой квартире, глядя на экран компьютера с незаконченным проектом, и вдруг с абсолютной, леденящей ясностью осознала: она больше не может. Не может ждать этих редких, вымученных звонков. Не может жить жизнью тени. Не может дышать этим воздухом, в котором нет ни запаха сосен, ни звука родной речи. Тоска по дому, которую она так долго подавляла, вырвалась на свободу и накрыла её с головой. Она плакала тихо, беззвучно, сидя на полу в своей стерильной, чужой квартире. Она вспоминала голос матери, смех дяди Шамиля, запах хинкала, доносившийся с кухни. Вспоминала ощущение принадлежности, которого ей так не хватало здесь, в этом одиноком, гламурном аду. Решение созрело внезапно, как гром среди ясного неба. Оно было болезненным, разрывающим душу надвое, но и невероятно простым. Она должна уехать. Вернуться домой. В свой мир, где есть ясные правила, где её любят не за то, что она чья-то тайна, а просто потому, что она — их Мина. Она не сказала никому. Ни Джуне, которая, она знала, будет отговаривать её. Ни Аделине, которая, возможно, что-то подозревала. И уж тем более не ему. Она действовала быстро, с холодной, отстранённой эффективностью. Расторгла аренду на квартиру, объяснив владельцу срочным семейным обстоятельством. На работе, к счастью, её проект был на стадии завершения; она договорилась о дистанционной работе над финальными правками, сославшись на ту же выдуманную семейную ситуацию. Коллеги с пониманием кивали, желали удачи. Самым тяжёлым был звонок Джуне. Она соврала. Сказала, что у матери проблемы со здоровьем и ей нужно срочно вернуться в Грозный. Возможно, надолго. — Ой, Мин-а! — в голосе Джуны слышалась неподдельная тревога. — Всё будет хорошо! Держись! Как только турне закончится, я приеду к тебе! Обещаю! Мина чувствовала себя последней дрянью, слушая её искренние слова. Но она не могла сказать правду. Правда была слишком сложной, слишком опасной. Вещи она собирала в пустующей квартире, упаковывая свою сеульскую жизнь в два чемодана. Каждая вещь была связана с воспоминанием. Книга, которую они обсуждали. Чашка, из которой он пил воду в той самой студии. Платье с бархатными лепестками. Она взяла в руки ту самую гитару — его махр. Она простояла в углу все эти месяцы, немой укор и напоминание. Мина не могла взять её с собой. Объяснить родным появление дорогой гитары было бы невозможно. Оставить здесь — означало предать их обет. Она долго сидела, держа её на коленях, проводя пальцами по струнам, не извлекая звука. Потом аккуратно, почти с благоговением, упаковала её в чехол. Накануне отъезда она поехала в HYBE. Охранники, привыкшие к ней, пропустили её с лёгким удивлением — она шла без Джуны. Она поднялась на их этаж и остановилась у знакомой двери. Студия 2909. Она приложила ладонь к холодному металлу, словно пытаясь ощутить через него биение другого сердца. Потом, не набрав код, она опустилась на корточки и просунула свёрток с гитарой в узкую щель между дверью и полом. Он войдёт, увидит её и поймёт всё. Без слов. В самолёте, уже после взлёта, когда Сеул превратился в россыпь огней далеко внизу, она достала телефон. Последний раз проверила чат. Его последнее сообщение висело неотвеченным три дня назад. Она отключила корейскую сим-карту и выбросила её в бумажный стаканчик. Потом включила телефон снова, вставив российскую. Мир «Тёмного Цветка» перестал существовать. Она смотрела в иллюминатор на проплывающие облака. Сердце было разорвано на части. Одна часть, окровавленная и живая, осталась там, в звуконепроницаемой студии, с человеком, который учился у неё тишине. Другая, уставшая и благодарная, летела домой. К своему народу. К своим горам. К той девушке, которой она была до того, как тёмный цветок в её волосах изменил всё. Она не знала, сможет ли когда-нибудь зажить эта рана. И не знала, что в этот самый момент в Лос-Анджелесе человек по имени Мин Юнги, войдя в свой гостиничный номер, обнаружил на полу конверт. В конверте лежала распечатка билета в один конец. Сеул — Грозный. Дата вылета — сегодняшнее число. И больше ничего. Ни имени, ни слов, ни объяснений. Только молчание, которое было громче любого крика.