Глава 9

***

Сознание возвращалось к Оле медленно, пробиваясь сквозь плотный, лекарственный туман, в котором тонула её душа последние три дня. Она проснулась не от того, как всегда мягко будил её Паша — не от его легкого поцелуя в плечо, не от шепота «Вставай, красавица, пора на работу», не от тепла его руки на её талии. Нет. Её разбудили чужие, осторожные, почти робкие прикосновения к плечу. Они были легкими, но чуждыми, и это отторжение болезненно отозвалось в ее онемевшем сердце. Она медленно, с трудом разлепила веки. Над ней, заслоняя свет из окна, склонилось лицо Кости. Оно казалось серым, осунувшимся, с резкими тенями под глазами, которые говорили о его собственных бессонных ночах. В его взгляде читалась не просто жалость, а тяжелая, почти отцовская ответственность и бесконечная усталость. — Вставай, родная, — прошептал он, и его голос был хриплым от недосыпа. — Пора собираться. Оля не ответила. Не было ни сил, ни желания. Слова застревали где-то в горле комом, не в силах преодолеть апатию, в которой она утопала. Она просто молча, как автомат, откинула тяжелое одеяло, под которым не чувствовала тепла, и поставила босые ноги на прохладный паркет. Три дня. Целых три дня она жила здесь, в гостиной Кулыгиных, на этом раскладном диване, который каждый вечер для нее расстилал Костя. Он настоял на этом, сказав твердо и бескомпромиссно, перекрыв все её слабые попытки возразить: «Ты поедешь к нам. Одной тебе нельзя. Тебе легче будет». И она, пустая, разбитая, лишенная воли, позволила себя увезти, как бездыханный сверток. Она побрела в ванную, не глядя по сторонам. Щелчок выключателя, и яркий, безжалостный свет люминесцентной лампы обжег ей глаза. Она не подошла к умывальнику, а села на холодный, гладкий край пустой акриловой ванны. И уставилась на струю воды, которую сама же и открыла. Она смотрела, как вода бьет о белоснежную эмаль, разбивается на миллионы брызг, собирается в лужу и с тихим бульканьем утекает в сливное отверстие. Этот монотонный, гипнотизирующий ритм был единственным, что хоть как-то подтверждало, что время еще идет. Что мир еще существует. Она не видела в зеркале своего бледного, постаревшего на десять лет отражения. Не думала ни о чем. Она просто была. Существовала. Пока резкий, настойчивый стук в дверь не врезался в это хрупкое забытье, как нож. — Оля? — послышался за дверью тихий, проникнутый тревогой голос Нины Михайловны. — С вами всё хорошо? Оля медленно, с трудом, повернула голову к белой лакированной поверхности. –Да, — выдавила она, и ее собственный голос прозвучал сипло и глухо, будто доносясь из соседней комнаты. — Всё в порядке. Она знала, что Нина Михайловна не верит. Но та, мудрая и многое пережившая женщина, не стала настаивать. Лишь тихо вздохнула и отошла. Она, потерявшая дочь, понимала все без слов. Именно она поддержала идею Кости — чтобы Оля и Алина пожили у них. И теперь она взяла на себя всю заботу о маленькой девочке, потому что Оля была… не в состоянии. Это было самым мягким определением. Оля была живым трупом. Её накрывали приступы истерики, когда она, не в силах издавать звуков, билась головой о подушку или о стену, её тело сковывали судороги беззвучных рыданий. Она отказывалась от еды — вид пищи вызывал у нее рвотный рефлекс. По ночам её мучила бессонница, пока Костя, сжав зубы и отворачиваясь, не вводил ей успокоительное, чтобы её измученное тело и психика хоть на пару часов погрузились в небытие. Оля вышла на кухню. Воздух был густым от запаха овсяной каши, и этот обыденный, домашний аромат вызвал у нее тошноту. Он был таким чужим, таким неуместным в ее новом мире, где не было Паши. И тут же, словно маленький, теплый и беззащитный спасательный круг, к ней подбежала Алина. — Мамочка! — девочка обняла её за ноги и прижалась всем своим маленьким телом, уткнувшись лицом в ее колени. Она не говорила ничего больше, но всем своим существом словно чувствовала, какую бездну боли носит в себе мать. Оля ощутила, как что-то сжимается у нее внутри. Она машинально опустила руку, коснулась шелковистых волос дочери, но не смогла издать ни звука. Не смогла улыбнуться. Любовь к ребенку и боль потери вели в ней жестокую войну, парализуя её. Следом на кухню зашел Костя. Он посмотрел на Олю, и в его усталых глазах плескалась такая глубокая, беспомощная жалость, что стало больно смотреть. –Я привёз твои вещи, — сказал он, нарушая тягостное молчание. — Всё, что нужно… для сегодня. Сложил в комнате. Оля молча, как манекен, кивнула и побрела обратно в гостиную. На диване, аккуратно, почти церемониально, лежала стопка её одежды. Всего две вещи. Чёрная, высокая водолазка из плотного трикотажа. И чёрные, строгие брюки. Всё как положено. Всё, что теперь было «нужно». Всё, что соответствовало новому статусу её жизни — статусу вдовы. Она медленно, словно одеваясь для собственных похорон, надела это. Грубая ткань водолазки показалась ей холодной и колючей. Она подошла к зеркалу в коридоре и посмотрела на свое отражение. Бледное, как полотно, лицо с восковым оттенком. Глубокие, провалившиеся фиолетовые тени под глазами. И вся — в чёрном. Чёрная рамка для портрета ее умершей жизни, ее умершего счастья. Слёзы, которые, казалось, должны были давно иссякнуть, снова навернулись на глаза, горячие и соленые, и медленно, против ее воли, потекли по щекам. Она не пыталась их смахнуть. В этот момент в комнату бесшумно, как тень, вошла Нина Михайловна. Она остановилась позади, и её мудрый, печальный взгляд встретился с отражением Оли в зеркале. На её лице была та самая, знакомая до боли гримаса сострадания, которую носят только те, кто сами прошли через ад. — Оль… — выдохнула она, подходя ближе и осторожно, бережно обнимая ее сзади за плечи. Её теплые, натруженные, шершавые ладони легли на холодные плечи Оли, и это прикосновение было единственным островком реальности в ледяном океане ее горя. — Надо держаться, милая. Вы сильная. Я знаю… — голос её дрогнул, — я знаю, как это больно. Но надо. Ради нее. И Оля, наконец, обернулась, сломав эту страшную картину в зеркале, и уткнулась лицом в кофту Нины Михайловны. Машина Кости медленно катила по дороге, ведущей к кладбищу. Оля сидела на пассажирском сиденье, неподвижная, глядя в окно на проплывающие мимо деревья с облетевшей листвой. Она не плакала. В другой день она надела бы темные очки, как щит, чтобы спрятать от чужих взглядов свою распахнутую, кровоточащую боль. Но не сегодня. Сегодня этот щит был бы неуместен. Сегодня все и так знали. Сегодня боль была её единственным правом и единственным одеянием. Они приехали. У свежевырытой могилы уже собрался небольшой круг людей — коллеги с подстанции, несколько друзей. При виде Оли все замолкали, их взгляды выражали молчаливое, тяжелое сочувствие. К ней подходили, тихо говорили, обнимали. Она кивала, но почти не слышала слов. Все звуки доносились до неё как сквозь толстое стекло. Приехала Марина Леонидовна, мать Паши. Женщина, всегда такая собранная и строгая, сейчас выглядела постаревшей и разбитой. Её глаза были красными и опухшими от слез. Она молча подошла к Оле и обняла её так крепко, так отчаянно, словно пыталась найти в ней опору для самой себя. В этом объятии двух женщин, связанных любовью к одному человеку, была вся бездонная глубина их общей потери. Принесли гроб и Оля увидела. Он лежал там, неестественно прямой и неподвижный, в том самом темно-синем костюме, в котором он когда-то женился на ней. Его лицо было бледным, восковым, с знакомыми, такими любимыми чертами, но без единой искорки жизни. И только в этот миг, увидев его таким, её мозг, до последнего цеплявшийся за иллюзии, за надежду на чудо, сдался. Жестокая, окончательная правда обрушилась на нее всем своим весом. Все. Конец. Он умер. Её Пашка. Её любовь. Её муж. Его больше нет. Её ноги сами понесли её вперед. Она подошла к гробу, опустилась на колени на холодную землю и наклонилась. Её губы коснулись его лба. Кожа была холодной, как мрамор. И тут из её груди вырвался сдавленный, безумный шепот, полный такой наивной, детской надежды, что у стоявших рядом сжались сердца. –Вставай, Паш… — прошептала она, гладя его по щеке. — Пошли домой. Алинка ждет… Открой глаза, Пашенька, ну пожалуйста… Она говорила это тихо, словно боялась спугнуть хрупкую возможность чуда. Стоявшие рядом коллеги переглянулись, и на их лицах отразилась вся горечь понимания. Они видели не просто горе, они видели разум, отказывающийся принимать реальность, душу, цепляющуюся за последнюю соломинку. Но чуда не произошло. Он лежал неподвижно, холодный и безмолвный. И тогда надежда в её глазах погасла, сменившись леденящим душу осознанием. Тихий шепот перерос в рыдание. Она снова схватила его руку, прижимала её к своей щеке, к губам, пытаясь разбудить своим отчаянным теплом. — Паша… нет… — её голос сорвался, и её тело обмякло от горя. В этот момент к ней подошли Костя и Владимир Юрьевич. Они молча, без лишних слов, осторожно, но твердо взяли ее под руки и подняли с колен. Оля не сопротивлялась, её силы были на исходе. Она почти безвольно повисла на их руках, её плечи тряслись от беззвучных рыданий. И тут раздался первый удар молотка. Глухой, звенящий стук, загоняющий первый гвоздь в крышку гроба. Оля вздрогнула, как от удара током, и из её груди вырвался приглушенный стон. С каждым новым ударом она все сильнее сжимала пальцы Кости и Ломагина, её рыдания становились все громче, все безутешнее. Когда гроб начали опускать в могилу, её истерика достигла пика. Она закричала, вырывалась, пыталась броситься вперед, но крепкие руки не отпускали её. Она не видела, как гроб скрылся в земле. Не видела, как бросили первую горсть земли. Она была в своем аду, в мире, где не было ничего, кроме всепоглощающей боли. Было ясно, что на поминальный обед она не поедет. Костя, не говоря ни слова, почти на руках отнес её к машине. Он усадил её на сиденье, пристегнул и повез обратно, в тишину своего дома, где можно было укрыться от сочувствующих взглядов. Там, за стенами, ей снова сделали укол, и тяжелый, лекарственный сон наконец поглотил её, даря несколько часов бесчувственного забвения. Очнулась она уже в темноте, в знакомой комнате у Кулыгиных. И почти сразу почувствовала в сжатой ладони что-то маленькое, холодное и острое. Она медленно разжала пальцы. На её влажной от пота ладони лежало обручальное кольцо Паши. Тот самый простой золотой ободок, который она так часто видела на его сильной, красивой руке. Она даже не помнила, как оно оказалось у нее. Кто-то, должно быть, снял его и вложил ей в руку в последние минуты прощания. Она не плакала. Она просто смотрела на него, лежа в тишине, а потом медленно, с трудом поднялась и положила кольцо на комод. В этот момент дверь тихо приоткрылась, и в комнату вошла Алина. Девочка, босая и в пижамке, подошла к кровати и молча забралась к маме на колени, прижавшись к ней. Она сидела так несколько минут, а потом тихо, почти шепотом, спросила: — Мамочка, а папа больше не вернётся? Голос Оли прозвучал плоским, опустошенным эхом. –Не вернётся, дочка. Алина вздохнула, и ее маленькое тельце содрогнулось, сдерживая подступающие слезы. –Ну он же… он же обещал, что никуда от нас не уйдет… Никогда… Оля закрыла глаза, чувствуя, как по щекам снова текут слезы, но на этот раз тихие, безнадежные. Она обняла дочь и прошептала в её мягкие волосы: –Так бывает, Алиночка. Так бывает…