Глава 10

***

Несколько дней, проведенных в квартире Кулыгиных, слились для Оли в одно сплошное, серое и безвкусное существование. Она ела, когда ей напоминали, спала под действием успокоительного и молча смотрела в одну точку. Но в одно утро она проснулась с четкой, внезапной мыслью: «Домой». Это было не желание, а необходимость — проверить, существует ли еще та жизнь, или она осталась там, на кладбище, в сырой земле. Костя отвозил её молча, лишь раз бросив на неё быстрый, оценивающий взгляд, когда она села в машину. Алина, немного ожившая в компании Глеба, сидела на заднем сиденье и тихо напевала себе под нос. Машина остановилась у знакомого, до боли родного подъезда. Перед тем как выйти, Костя заглушил двигатель и, не глядя на нее, сжав пальцы на руле до белизны, спросил глухим голосом: — Ты уверена? В его голосе была не просто забота, а тревога. Он понимал, куда и зачем она едет. –Уверена, — ответила Оля тихо, но с какой-то новой, хрупкой твердостью. Она открыла дверь, взяла за руку Алину и направилась к подъезду, не оглядываясь, чувствуя на спине его беспокойный взгляд. Она достала из сумочки связку ключей. На брелоке все так же болтался маленький серебряный медвежонок, подаренный Алиной. Дрожащими пальцами она вставила ключ в замочную скважину, повернула его. Щелчок прозвучал оглушительно громко в давящей тишине подъезда. Дверь открылась, впустив их в полумрак прихожей. И тогда на неё обрушилось. Это была не просто тишина пустой квартиры. Это была плотная, тяжелая, почти осязаемая волна… памяти. Воздух, спертый и пыльный, был наполнен запахами — его одеколона, который выветрился, но не исчез полностью, кофе, который он пил по утрам, едва уловимым ароматом его кожи. Вот на вешалке висит его старая, потертая куртка, на плече которой она так часто засыпала. Вот на полочке у зеркала лежат его ключи от гаража — как же они тут оказались? Он всегда клал их в карман. Каждый сантиметр пространства кричал о нем. Прихожая дышала эхом его шагов, громких и уверенных, когда он возвращался с работы. Гостиная хранила отсвет его смеха, раздававшегося с дивана во время просмотра фильмов. Кухня помнила стук его кружки о стол и скрип его стула. Пыль, лежащая на телевизоре, была свидетельством дней, которые он уже не прожил. Ей перехватило дыхание. В висках застучало, в глазах потемнело. Она схватилась за косяк двери, чувствуя, как пол уходит из-под ног, а сердце бешено колотится, словно пытаясь вырваться из груди. «Нет. Нет, нельзя. Ради Алины… нужно держаться», — пронеслось в голове сквозь нарастающую панику. Оля сделала глубокий, прерывистый вдох, заставив себя разжать побелевшие пальцы и выпрямиться. –Раздевайся, солнышко, — выдавила она, и её голос прозвучал хрипло и непривычно. Она повела дочку дальше, вглубь квартиры, чувствуя себя чужестранкой в собственном доме. Чтобы зацепиться за что-то простое, за привычный быт, она механически направилась на кухню и открыла холодильник. Резкий, сладковато-кислый запах пропавшей еды ударил ей в нос. Йогурты стояли с вздувшимися крышками, сыр покрылся сизой плесенью, пучок укропа превратился в черную жижу. Эта бытовая катастрофа почему-то вернула её к реальности. — Алиночка, — сказала Оля, и на этот раз ее голос обрёл чуть больше твёрдости. — Пойдем прогуляемся до магазина? Нужно купить продукты. Они снова вышли из квартиры, как будто эти четыре стены были не убежищем, а местом пытки, а простая прогулка за продуктами могла стать щитом от всепоглощающей боли, оставшейся ждать их возвращения. В магазине Оля двигалась на автопилоте. Она складывала в корзину пакет молока, батон хлеба, десяток яиц. Её действия были выверенными и безжизненными. Алина тихо шла рядом, но её детский взгляд неизбежно притянула яркая витрина со сладостями. Она потянула маму за полу пальто и, подняв большие, ещё не до конца понимающие, но уже печальные глаза, тихо спросила: — Мама, а можно? У Оли на языке уже вертелось привычное, автоматическое «нет, нельзя, скоро ужин, испортишь аппетит». Правильный ответ ответственной мамы. Но вдруг, с такой болезненной ясностью, что у неё заныло в груди, в памяти всплыл его голос, его улыбка, тот самый вечер в магазине, его слова, сказанные тогда с подмигиванием: «А кто, как не мы, имеет на это право?» И на губах Оли, впервые за эти долгие, чёрные дни, дрогнула слабая, неуверенная, но самая настоящая улыбка. Горькая и пронзительная. –Можно, — тихо сказала она, кивая. — Выбирай. Они вернулись домой, и на этот раз Оля вошла в квартиру с коробкой молока и хлебом в руках, как щитом. Она приготовила ужин — простую яичницу с сосисками. Они сели за стол, и Алина стала оживлённо рассказывать о чём-то, что видела в магазине. Оля кивала, изредка вставляя «да?» и «правда?», и этот простой быт понемногу возвращал её к жизни, к необходимости существовать дальше. Потом пришло время спать. Раньше сказку на ночь всегда читал Паша, устраиваясь на краю Алининой кровати с книгой и забавными голосами. Оля взяла с полки сборник сказок, села на его место и начала читать. Голос её сначала срывался, но постепенно выровнялся, наполняясь тихой нежностью. Когда дыхание Алины стало ровным и глубоким, Оля вышла из детской, прикрыв за собой дверь. Она прошла в свою спальню — их спальню. И её взгляд упал на большую фотографию в раме на тумбочке. Свадебная фотография. Они с Пашей, счастливые, смеющиеся, обнявшиеся, смотрят друг на друга с такой безграничной любовью, что сейчас на это было больно смотреть. Острая, режущая боль, притуплённая на время заботами о дочери, снова вонзилась в сердце с новой силой. Она схватилась за край комода, чтобы удержаться на ногах. Слёзы, сдерживаемые весь день, хлынули ручьём. Она упала на колени перед тумбочкой, прижалась лбом к прохладному дереву и зарыдала — беззвучно, исступлённо, зажимая рот ладонью, чтобы не разбудить Алину. Её плечи тряслись от безмолвных рыданий, а в тишине комнаты стоял лишь сдавленный, душащий её стон. Она плакала по нему, по их счастью, по тому будущему, которое у них украли, по той пустоте, что навсегда поселилась в их доме и в её душе.

***

Предрассветный час на подстанции был временем призрачного затишья. Воздух в комнате отдыха, пропитанный запахом вчерашнего пережжённого кофе, старой пыли от медицинских журналов и едва уловимым химическим ароматом антисептика, казался густым и неподвижным. Свет одной из ламп дневного света мерцал, издавая тихое гудение, отбрасывая резкие тени на стены. Костя лежал на жестком диване, втиснувшись в угол. Его голова была запрокинута на стену, глаза закрыты, но веки подрагивали. Это не был сон — скорее, кратковременный уход в себя, попытка найти пять минут покоя перед следующим вызовом, который мог раздаться в любую секунду. Его огромные ладони бессильно лежали на коленях. Напротив за столом сидел Максим, его взгляд его был рассеянным и уставшим. Вероника устроилась в старом кожаном кресле, поджав под себя ноги. Она смотрела в большое окно, за которым ночь постепенно сдавалась, уступая место холодному, серому рассвету. Первым нарушил тягостное молчание Максим. Он поднял взгляд от своей кружки и перевел его на неподвижную фигуру Кости. –Как там Ольга Кирилловна, Кость? — спросил он, понизив голос до доверительного шепота, который в этой комнате прозвучал громче любого крика. Костя медленно, с усилием, словно возвращаясь из другого измерения, открыл глаза. Он провел широкой ладонью по лицу, от подбородка ко лбу, смахивая невидимую усталость. –Вроде… отходить начала, — ответил он, и его голос был глухим, пропахшим бессонницей. — Домой захотела. Я отвёз её с Алиной прямо перед сменой. Вероника обернулась от окна. В её глазах, обычно таких энергичных, теперь плескалась неподдельная, острая жалость. –Так жалко её… — прошептала она, и её голос дрогнул. — Невыносимо даже представить. Совсем одна… с дочкой такой маленькой на руках… — она бессильно вздохнула, и в этом вздохе была вся горечь их общего сострадания и понимания собственного бессилия. И словно сама судьба, не терпящая сантиментов, врезалась в их разговор. Из динамика на стене раздался резкий, металлический, лишающий всяких иллюзий голос диспетчера. Костя вздрогнул, как от удара током. Мгновенно, всем своим существом, он переключился на рабочий режим. Усталость как рукой сняло. Он резко поднялся с дивана, кивнул на прощание и широким, решительным шагом вышел из комнаты. Дверь захлопнулась за ним, оставив в воздухе легкое дрожание. В комнате снова воцарилась тишина, но теперь она была иной — густой, натянутой, вибрирующей невысказанными словами. Максим перевел взгляд на Веронику. Она снова отвернулась к окну, но теперь её плечи были неестественно напряжены, а пальцы теребили край свитера. — Ник… — снова начал Максим, на этот раз еще тише, почти застенчиво. Он обхватил свою кружку обеими руками, словно ища в ней тепла. — Помнишь, на даче у Ломагина… ты стала мне что-то говорить, важное… Мы так и не… я имею в виду, тогда всех перебили… Он не успел договорить. Голос диспетчера, безжалостный и властный, снова прорезал воздух, как нож. Вероника вздрогнула и подскочила с кресла так стремительно, словно её подбросило пружиной. На её лице на мгновение мелькнула странная смесь — панического облегчения от того, что можно сбежать, и досады от очередной помехи. –Давай потом, Макс. — выпалила она, уже стремительно двигаясь к двери, и в её голосе явно слышалась неподдельная суета. И она выскочила из комнаты, словно ветер, захлопнув дверь. Максим остался сидеть один в гудящей тишине. Он тяжело вздохнул, отодвинул от себя так и недопитую кружку и уставился на пустующее кожаное кресло. Вопрос, повисший в воздухе, казалось, отражался в мерцающей лампе и медленно оседал обратно в его сердце тяжелым, невысказанным грузом.

***

Олю вырвало из тревожного, поверхностного сна не резким звуком, а чем-то гораздо более тонким и пронзительным. Сквозь пелену забытья до нее донеслись тихие, прерывистые всхлипывания и едва слышный, но от этого еще более щемящий шепот: «Пап… папааа…» Она мгновенно открыла глаза, сердце сжалось от знакомой боли. В полумраке комнаты, в свете ночника, у двери стояла Алина. Маленькая, в своей длинной ночнушке, она сжимала в руках краешек одеяла, а по её лицу катились крупные, беззвучные слезы. Она смотрела на маму потерянным, испуганным взглядом, полным недетской тоски. — Что случилось, моя радость? — тихо спросила Оля, её голос был хриплым от сна, но в нем не было раздражения, только тревога и бесконечная усталость. — Мне… мне приснился кошмар… — выдохнула Алина, и губы её снова задрожали. — Будто бы папа исчез. Эти слова повисли в воздухе, острые и безжалостные, как лезвие. Оля почувствовала, как внутри все сжимается. Но она не позволила себе расплакаться. Вместо этого она откинула тяжелое одеяло, открывая пространство рядом с собой. — Иди ко мне, солнышко, — мягко сказала она, и в ее голосе зазвучали те самые, почти забытые, материнские нотки. — Иди сюда. Алина не заставила себя ждать. Она маленькими, шаркающими шажками подбежала к кровати и вскарабкалась на неё. Она прижалась к маме всем своим теплым, взволнованным тельцем, уткнувшись мокрым от слез лицом в её шею. Оля крепко обняла её, чувствуя, как бьется её маленькое, испуганное сердечко. Она притянула её ближе, укрыла одеялом и нежно поцеловала в макушку, в её шелковистые, пахнущие детским шампунем волосы. — Все хорошо, доченька… все хорошо… — тихо напевала она, покачивая ее на руках, как в младенчестве. — Мама здесь. Я с тобой. Она гладила её по спинке, по голове, чувствуя, как напряжение постепенно покидает маленькое тело. Дыхание Алины становилось все ровнее и глубже. И сама Оля, убаюканная теплом дочери и ритмом её успокаивающегося дыхания, снова погрузилась в сон. В этой тихой комнате, прижавшись друг к другу, они нашли временное прибежище от своего горя — в тепле и близости, которые были им нужны больше всего на свете.