Глава 12

***

Конец смены. Самый тяжелый час когда усталость накатывает свинцовой волной, а веки слипаются сами по себе. Салон реанимобиля пах концентрированной усталостью — въевшимся в обивку запахом пота, антисептика и холодного металла оборудования. Костя полулежал на пассажирском сиденье, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Глаза его были закрыты, но он не спал — просто пытался хоть на минуту отключиться от бесконечного потока вызовов. На экране КПК, лежащем у него на коленях, горела краткая, как выстрел, информация: «Девушка, 24 года. Сказала что ей очень плохо.» Рядом сидела Люба. Она весь путь бросала на него тревожные, полные невысказанного взгляды. Её пальцы теребят край куртки. —Кость… — начинала она тихо, но в этот момент Семён, их водитель, резко объехал яму, и машина содрогнулась. Люба замолчала, откинувшись на спинку сиденья. Она снова пыталась заговорить, когда они останавились на красный свет: — Мне нужно… —Не сейчас, Люб, — глухо бросил Костя, не открывая глаз. Он чувствует её взгляд на себе, чувствует напряжение, исходящее от неё, но у него нет сил ни на какие разговоры. Машина наконец подъехала к пятиэтажке. Едва Семён затормозил, Люба выскачила первой и, обойдя бампер, подошла к Косте, пока тот с усилием отрывался от сиденья и тянулся за сумкой. —Кость, нам надо поговорить. Серьёзно, — говорит она, понизив голос, её глаза умоляют. Он натянуто вздыхает, избегая её взгляда. —Люб, давай не сейчас, ради бога. Вызов. У нас работа. — Его голос звучал устало и раздражённо. Он поправил сумку на плече и решительно направляется к подъезду, оставляя её стоять на холодном асфальте. Подъезд встретил их затхлым запахом сырости и старого линолеума. Они поднялись на третий этаж. Костя нажал на кнопку звонка, но в ответ — ни шагов, ни голоса. Он звонил ещё раз, потом стучит костяшками пальцев в дверь. —Скорая помощь! Откройте! Тишина.Он пробует ручку — дверь не заперта. Лёгкий толчок, и они переступают порог в тёмную прихожую. Воздух в квартире был спёртый, с едва уловимым сладковато-горьким химическим запахом, который заставил Костю нахмуриться. В квартире царил беспорядок, но главное — тишина. Гробовая, звенящая тишина. —Скорая помощь! — его голос гулко разнёсся по пустующей квартире. Ни ответа, ни привета. Он пошел на звук собственного голоса, толкнул первую же дверь направо и замер на пороге. Спальня. На неубранной кровати, в неестественной, вычурной позе, раскинувшись, лежала молодая девушка. Лицо её бледное, почти восковое. Рядом на прикроватной тумбочке — пустые пачки снотворного и пластиковая бутылка из-под воды, валяющаяся на боку. Дальше всё происходило на автопилоте, с холодной, хирургической точностью, выверенной сотнями подобных вызовов. Костя двумя прыжками оказывается рядом, сбрасывает сумку на пол. Два пальца на шею, ищет пульс на сонной артерии. Ничего. Только холодная, безжизненная кожа. Он наклонился, прикладывает ухо ко рту и носу, стараясь уловить хоть малейшее движение воздуха. Тишина. Фонариком в глаза — зрачки широкие, чёрные, бездонные, не реагируют на свет. Картина ясна и беспощадна. —Клиническая! — его голос, резкий и властный, разрезает тягучее молчание комнаты. — Люба, ИВЛ мешком! Костя встал на колени на пол рядом с кроватью, его движения резкие, экономичные. Он складывает ладони крест-накрест, локти прямые, и всей тяжестью своего тела начинает давить на грудную клетку. Раздаётся низкий, неприятный хруст — ломаются рёбра. Это нормально, это цена попытки вернуть к жизни. Он ведёт беззвучный счёт: «Раз-и-два-и-три-и… двадцать восемь, двадцать девять, тридцать». Искусственная вентиляция лёгких. Люба, надев перчатки, запрокидывает голову девушки, выдвигая нижнюю челюсть. Быстро, пальцем, проверяет, нет ли во рту рвотных масс. Потом плотно прижимает маску к лицу и начинает сжимать мешок Амбу, вдувая порцию воздуха в лёгкие. Грудная клетка больной приподнимается и опадает. Мониторинг и доступ. Костя не прекращает компрессии. — Семён, адреналин, один миллиграмм! Люба, зрачки! — Вены на руках девушки пустые, спавшиеся, установить катетер не получается с первого раза. — Внутрикостно! — командует Костя. Семён готовит drill — специальную дрель, чтобы ввести иглу в большеберцовую кость. Дефибрилляция. Люба наклеивает электроды на обнажённую грудную клетку. Дефибриллятор пищит, анализируя ритм. — Асистолия! — объявляет он. Прямая линия на экране. Разряд бесполезен. — Продолжаем компрессии! Адреналин внутрикостно! Они работают как один отлаженный, бездушный механизм. Тридцать компрессий — два вдоха. Снова компрессии. Вводят адреналин, атропин. Минуты растягиваются, сливаются в один непрерывный мучительный акт. Руки Кости ноют, спина просит пощады, на лбу выступает солёный пот. Он смотрит на лицо девушки — молодое, с остатками косметики на ресницах. Ему вдруг страшно хочется, чтобы она просто вздохнула. Чтобы это сработало. Но монитор упрямо показывает ровную, зелёную, безжизненную линию. Прошло тридцать минут. Протокол есть протокол. При асистолии, не поддающейся реанимации, продолжать бессмысленно. Костя переводит взгляд на Любу. Та смотрит на него, и в её глазах он читает то же самое — пустоту и профессиональное признание поражения. Он чувствует, как что-то тяжёлое и холодное опускается у него внутри. —Прекращаем, — его голос звучит хрипло и устало. Он глядит на часы. — Время смерти… восемнадцать сорок семь. Они молча, не глядя друг на друга, собирают разбросанное оборудование. Отключают мониторы, отсоединяют трубки. Вызывают наряд полиции и бригаду для транспортировки тела. Стоят в прихожей, в нескольких шагах от комнаты, где на кровати лежит то, что несколько минут назад ещё было человеком, за жизнь которого они боролись. Воздух пахнет адреналином, потом и смертью. Когда все формальности окончены и в квартире остаются лишь оперативники, они спускаются к машине. Костя чувствует себя абсолютно разбитым. Он опускается на пассажирское сиденье, закрывает глаза. В голове прокручивается картина: пустая пачка таблеток, бледное лицо, прядь тёмных волос на подушке. И вдруг, поверх этого образа, возникает другое лицо — Оли. Он резко поворачивается к Любе. —Сдашь смену сама, — говорит он, и его голос не терпит возражений. — Семён, отвезешь меня. По адресу. Люба смотрит на него с удивлением и обидой. —Почему? Что случилось? Куда тебе? Костя молчит, уставившись в темноту за окном. Его пальцы сжимаются в кулаки. —У тебя что, кто-то есть? — срывается у неё, и в голосе слышны и ревность, и уязвлённое самолюбие. От этой фразы, от всей сегодняшней ночи, от накопившейся усталости и страха за Олю в Косте что-то срывается. Он резко оборачивается к ней, и его глаза, наконец, встречаются с её глазами. В них — вспышка чистой, неподдельной злости. —Да, есть. — бросает он, вкладывая в эти слова всю свою ярость и отчаяние. Он видит, как её лицо искажается от боли, но ему всё равно. Он поворачивается и смотрит в окно. Оставшуюся дорогу они едут в оглушительной, давящей тишине. Машина останавливается у знакомого дома. Костя, не говоря ни слова, выскакивает из салона и почти бежит к подъезду. Его сердце колотится где-то в горле. Он поднимается по лестнице, не замечая усталости, и останавливается перед её дверью. Стучит. Ничего. Звонит в дверь. Тишина в ответ кажется ему зловещей. Он звонит на её мобильный — у него в ушах раздаются лишь длинные гудки. Руки начинают дрожать. Он с рывком открывает наружный замок своим ключом, который она дала ему когда-то для непредвиденных случаев с Алиной, и входит в квартиру. Прихожая тёмная. В квартире пахнет пылью и тишиной. Он делает несколько шагов и замирает на пороге кухни. Его взгляд приковывает стол. На нём — пустая бутылка из-под красного вина. И рядом — открытая аптечка, а вокруг неё, как лепестки мёртвого цветка, валяются пустые, выдавленные блистеры. У Кости перехватывает дыхание. В висках стучит, в глазах темнеет. По спине бегут ледяные мурашки. Картина с только что законченного вызова накладывается на эту, и его охватывает животный, всепоглощающий ужас. —Оля! — его крик, хриплый и полный паники, разрывает тишину квартиры. — Оля, ты где?! И тут из спальни, молча, выходит Оля. Она бледная, в помятой футболке и спортивных штанах, волосы сбиты. Глаза красные, заплаканные, но в них есть осознание. —Ты чего приехал? — её голос тихий, хриплый от слёз и, возможно, вина. Костя прислоняется к косяку двери, чувствуя, как у него подкашиваются ноги. Волна такого вселенского облегчения накатывает на него, что на мгновение он теряет дар речи. —Фух… Оля… — он выдыхает, и его голос срывается. — Господи, как же ты меня напугала… — Он делает шаг вперёд и, не в силах сдержаться, крепко, почти до хруста, обнимает её, чувствуя, как её худое тело безвольно повисает у него на руках, а его собственные колени предательски дрожат. Он уводит её с кухни, усаживает в кресло в гостиной, сам садится напротив. Он замечает, как её взгляд снова становится стеклянным, как слёзы медленно наполняют её глаза и начинают катиться по щекам. Сначала тихо, потом всё сильнее, пока её не начинают сотрясать беззвучные, душераздирающие рыдания. Она говорит, что не может, что боль не утихает, что каждый угол этой квартиры напоминает о Паше, что пустота внутри растёт и готова поглотить её целиком. Костя молча слушает, давая ей выплакаться. Потом, когда рыдания стихают, он тихо, осторожно, как на минном поле, начинает говорить. —Слушай… Тебе надо в клинику невроза. Оля резко поднимает на него глаза, и в них вспыхивает старый, знакомый огонёк — смесь гордости и уязвлённости. —Я что, по-твоему, психичка? — бросает она с вызовом. — Ты меня в психушку хочешь сдать, чтобы с глаз долой? — Нет, — твёрдо и спокойно говорит Костя, глядя ей прямо в глаза. — И ты прекрасно понимаешь, что это не так. Ты не сумасшедшая, Оля. Ты — раненая. Тяжело. Душевно. Если бы у тебя была открытая рана, ты бы позволила ей гноиться? Нет, ты поехала бы в больницу. Сейчас то же самое. Тебе нужна помощь, чтобы зажила эта душевная рана. — А Алина? — в её голосе снова звучит паника, материнский инстинкт, сильнее отчаяния. — Марина Леонидовна работает, я не могу просто так её бросить, оставить одну… — Алина поживёт у нас, — немедленно, как будто ждал этого вопроса, отвечает Костя. — С Глебом ей будет хорошо. Нина Михайловна присмотрит. Я сам её в садик отвезу и заберу. Она будет в безопасности, я тебе обещаю. Оля долго смотрит в окно, за которым уже совсем стемнело. Её плечи опущены, в позе — безграничная усталость. Она снова похожа на того обессиленного человека, который вышел к нему из спальни. Потом она медленно, почти незаметно, кивает. —Ладно, — выдыхает она, и в этом слове — капитуляция, сдача всех укреплений, которые она так отчаянно пыталась держать. — Поеду.