Глава 11

***

Атмосфера на подстанции в те дни напоминала разворошенный муравейник. Смерть Павла и отсутствие Ольги Кирилловны выбили из-под коллектива обе опоры. Тяжелое горе смешалось с суетой и неразберихой, и в этом вакууме власти начали зреть конфликты. Центром бури стал кабинет заведующей. Воздух в нем, обычно пропитанный ароматом хорошего кофе и духов Оли, сейчас был спертым и пыльным. За её столом сидела Лиза, а напротив Сан Саныч, откинувшись на спинку стула. — Лизавета, я тебя понимаю, — говорил он снисходительным тоном, будто объясняя что-то неразумному ребенку. — Ты хочешь помочь. Но здесь нужна не помощь, а твердая рука и административный опыт! — он с силой стукнул ладонью по столешнице, заставив вздрогнуть лежащие на ней стопки бумаг. — Я уже руководил подстанцией, когда Ольга Кирилловна… ну, была не в строю. Все функционировало, объект работал как часы! — Функционировало? — перебила его Лиза. Её обычно спокойное и доброжелательное лицо было бледным и напряженным. — Сан Саныч, да нашу подстанцию могли расформировать из-за ваших «оптимизаций»! И сейчас, когда у Ольги Кирилловны… — её голос дрогнул, но она взяла себя в руки, — когда у человека такое горе, вы первым делом опять лезете в это кресло? — А кто, если не я? — возмущенно развел руками завхоз, его лицо покраснело. — Ты, прости, бумажки подшивать и кофе разносить умеешь, а не коллективом руководить и отчеты перед начальством отдуваться! В этот момент дверь кабинета с тихим скрипом открылась, и на пороге замер Костя. Он только что заступил на смену, и хоть он уже выглядел уставшим, едва его взгляд скользнул с взволнованной Лизы на самодовольного Сан Саныча, вся усталость будто испарилась, сменившись мгновенной собранностью и холодной настороженностью. — Костя! — сразу же, с неподдельным облегчением, обратилась к нему Лиза, сделав шаг вперед. — Как Ольга Кирилловна? Как она держится? — Держится, — коротко, но без привычной сухости, ответил Костя, его взгляд на секунду смягчился. — Пока держится. Но Сан Саныч, видя, что внимание ускользает, тут же грубо перевел разговор на себя. –Константин, вы как раз кстати. Скажи им, как человек адекватный и без лишних эмоций. — Он презрительно кольнул взглядом Лизу. — Кто, по-твоему, должен исполнять обязанности заведующего, пока Ольга Кирилловна… в отлучке? Я, у которого есть реальный опыт руководства, или Елизавета? Костя медленно вошел в кабинет, притворил за собой дверь, отсекая доносившийся из коридора гул голосов. Он подошел к столу и остановился, глядя на Сан Саныча сверху вниз. Он говорил вежливо, почти тихо, но в его спокойном, ровном голосе слышалась сталь. — Сан Саныч, — начал Костя, и его слова падали, как отмеренные гирьки. — Ты уже, во-первых, «назаведовался», когда Оля в коме была. — Он сделал небольшую, но выразительную паузу, давая этим словам проникнуть в сознание. — И ты сам прекрасно помнишь, к чему это чуть не привело. Подстанцию на волосок от закрытия поставили. И это — твой «опыт руководства». — Это были объективные трудности… — Лицо завхоза начало багроветь. — Во-вторых, — Костя, не повышая тона, легко перебил его, — тебе должно быть стыдно. В кабинете повисла гробовая тишина. Лиза затаила дыхание. — А за что это мне должно быть стыдно? — прошипел Сан Саныч, отчего его самодовольная маска окончательно сползла, обнажив злобу. — А за то, — продолжил Костя, переведя взгляд на Лизу, а потом снова на завхоза, — что даже когда у человека такое непоправимое горе, ты в первую очередь думаешь о том, как бы поудобнее устроиться в чужом кресле. В отличие от Лизы, которая хочет просто подстраховать Ольгу Кирилловну, помочь и в первую очередь думает о том, чтобы подстанция, которую Оля на ноги ставила, не рухнула за время без неё. Так что ответ на твой вопрос, Сан Саныч, очевиден. Сан Саныч фыркнул, пытаясь сохранить остатки достоинства. –У тебя, я вижу, ответ неаргументированный. Одна лирика и эмоции. — Хорошо, хорошо, — Костя кивнул, и в его глазах мелькнула решимость. — Неаргументированный, говоришь? После смены я заеду к Ольге Кирилловне. И она сама, лично, скажет, кому будет доверять исполнение обязанностей. Думаю, её слово будет достаточно аргументированным. Не дожидаясь ответа, Костя развернулся и вышел из кабинета, оставив за собой гробовую тишину, в которой повисло немое противостояние между бледной, но не сломленной Лизой и багровеющим от бессильной ярости Сан Санычем.

***

Субботнее утро медленно заползало в квартиру Рыковых бледными лучами сквозь полузадернутые шторы. Оля проснулась не от будильника, а от того, что тишина стала слишком громкой. Рядом посапывала Алина, вцепившись в её руку. Осознание, что сегодня суббота и не нужно никуда торопиться, не принесло облегчения. Это был всего лишь еще один пустой день в череде пустых дней. Она осторожно выбралась из постели, стараясь не разбудить дочь. Мысль о готовке завтрака вызывала тошноту, голова раскалывалась, будто тисками сжатая. Она молча прошла на кухню, открыла холодильник и достала два детских йогурта. Этого хватит. Алина, проснувшись, сонно съела свой, а Оля просто отставила свой в сторону, так и не притронувшись. Пока дочь, устроившись на полу в гостиной, сосредоточенно водила карандашами по бумаге, Оля сидела в кресле у окна и смотрела на безлюдную воскресную улицу. Она не видела домов и деревьев — её взгляд был обращен внутрь, в пустоту, где раньше была её жизнь. Через какое-то время она почувствовал легкое прикосновение к своему колену. Алина стояла перед ней, держа в руках свежий рисунок. –Мам, смотри, — тихо сказала она, протягивая листок. Оля машинально взяла его. И у нее внутри все оборвалось. На рисунке были три фигуры. Сама Алина, с огромным желтым солнцем над головой. Рядом — она, Оля, с непропорционально длинными ресницами. И между ними, держа их за руки, — Паша. Он был изображен в своей синей рабочей куртке, с широкой улыбкой. Горло Оли сжалось так, что стало трудно дышать. Глаза мгновенно наполнились слезами, горячими и предательскими. –Красиво… очень красиво нарисовала, доченька, — выдавила она, и голос её дрогнул. Она потянулась к пульту и включила телевизор, сделав мультики погромче. — Смотри, твой любимый мультик начался. И, не в силах больше держаться, она резко повернулась и почти побежала в ванную, захлопнув за собой дверь. Здесь, под шум воды, которую она тут же открыла, чтобы заглушить звуки, она опустилась на пол, прижалась лбом к холодному кафелю и зарыдала. Тихо, безнадежно, содрогаясь всем телом. Это были слезы не просто горя, а полной беспомощности перед лицом этой потери, перед болью своей дочери, которая так просто и ясно выразила свою тоску. В этот момент в кармане её халата зазвонил телефон. Она с трудом вытерла лицо, пытаясь выровнять дыхание. –Алло? –Оль, как ты? — послышался голос Кости, спокойный и усталый. — Нормально, — автоматически ответила она, зажимая нос пальцами, чтобы скрыть хрипоту. –Ты опять плачешь, — это было не вопрос, а констатация факта. Он слышал все по одному только ее дыханию. — Давай я сегодня приеду. — Нет, не надо, Костя, правда. Я справлюсь. –Я приеду, — сказал он уже тверже. Оля ничего не успела ответить, как в квартире прозвенел звонок. Сердце её екнуло. Судорожно сглотнув и проведя мокрыми ладонями по лицу, она вышла из ванной и направилась к двери. На пороге стояла Марина Леонидовна. Мать Паши. В её руках была сумка с продуктами, а на лице — та же смесь горя и попытки держаться, что и у Оли. –Оленька, родная… — тихо сказала она, и её голос дрогнул. Они сели на кухне. Говорили о пустяках, давились чаем, и каждая пауза между словами была наполнена общим, невысказанным страданием. Оля видела, как свекровь украдкой смахивает слезу, глядя на Алину, в которой с каждым днем все больше проступали черты отца. — Оля, — наконец сказала Марина Леонидовна, кладя свою теплую, морщинистую ладонь поверх её руки. — Дай мне забрать Алинку к себе. До вечера. Погуляем, пирогов напечем… А ты… ты просто отдохни. Хоть немного. Оля хотела отказаться, сказать, что все в порядке. Но сил не было ни на что. Она просто молча кивнула. Собрав Алину, Марина Леонидовна на прощание крепко, почти отчаянно обняла Олю на пороге. –Держись, — прошептала она ей на ухо. — Держись ради нее. Дверь закрылась. В квартире воцарилась оглушительная, давящая тишина. Оля медленно вернулась в гостиную. Её взгляд упал на рисунок, оставленный на полу. Три фигурки. Улыбающееся солнце. И она снова опустилась на пол, подобрала колени к подбородку, обхватила их руками и зарыдала — уже не сдерживаясь, не пытаясь утихомирить свою боль. Ее рыдания эхом разносились по пустой квартире, по этому дому, который больше не был домом, а стал склепом ее счастья. Она плакала по нему, по их се мье, по тому будущему, которое навсегда осталось на этом детском рисунке.