Глава 25

***

Вечер опустился над городом. В квартире Кулыгина на кухне горел только один свет над столом, отбрасывая мягкий круг на скатерть. Костя сидел, уставившись в почти остывшую кружку чая. Его мысли были далеко, в другом конце города, в той квартире, где, как он знал, Оля пыталась собрать осколки своей жизни. Нина Михайловна неслышно вошла на кухню, поправив халат. — Всё, уснул, — тихо сказала она, садясь на стул рядом. — Засыпал, всё сказку просил… Ну, как там Оля с Алиночкой? Костя лишь кивнул, не отрывая взгляда от чая. — Да… так. Тёща внимательно посмотрела на него. Его лицо в полумраке казалось изможденным, на лбу залегли глубокие морщины от постоянной задумчивости. — Костенька, а чего ты такой задумчивый все ходишь? Случилось чего? — спросила она мягко, положив руку на его плечо. Костя тяжело, со стоном выдохнул, словно это признание далось ему с огромным трудом. — За Олю переживаю. Сильно. Несколько дней назад у неё… истерика сильная случилась. Смешанная с панической атакой. И это уже не в первый раз. Нина Михайловна нахмурилась. — Но она же вроде лечилась? В той клинике. — Да, лечилась, — голос Кости прозвучал горько. — Но помогло, видимо, только поверхностно. Как пластырь на глубокую рваную рану. Стоит чуть задеть — и всё, кровоточит снова. — Ну, она же как никак мужа потеряла, Кость. Любимого мужа, отца ребёнка… Да я даже представить не могу, как ей сейчас тяжело. Одной. — Я знаю, — прошептал он, сжимая кружку так, что костяшки пальцев побелели. — Я так за неё боюсь… А тут ещё этот бывший муж её ко всем проблемам лезет. Нина Михайловна насторожилась. — Какой бывший муж? Она же с Пашей… — До Паши был, — перебил Костя, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучала злость. — Арефьев Роман. Тип он тот ещё. Она с ним страдала, а он, видимо, решил, что сейчас, когда она уязвима, можно вернуться. За ней следит. Названивает. К дому приходит… А она и так на грани. Я боюсь, что она просто сорвётся. Окончательно. А я… я даже помочь как следует не могу. Только смотреть. В тишине кухни его слова повисли тяжелым грузом. Нина Михайловна долго смотрела на него, а потом медленно положила свою морщинистую, тёплую руку поверх его сжатого кулака. — Костя, — сказала она очень тихо, но с непоколебимой твердостью. — Так нельзя её оставлять. Одну, с ребёнком, с этим… негодяем. Пусть они живут с нами. Костя резко поднял на неё взгляд, в его глазах смешались надежда и недоверие. — Вы правда не против? Это же… А место… — Место найдём, — отрезала Нина Михайловна. — Глеб Алину как сестру воспринимает, будет рад. А я… я же вижу, Костя. Вижу, что она тебе очень важна. И дорога. Не только как вдова и подруга. И вижу, как ты из-за неё мучаешься. Так нельзя. Семья должна быть вместе в беде. Костя не нашёл слов. Он просто наклонился и обнял её, прижавшись лбом к её плечу, как делал в детстве со своей мамой, когда было трудно. — Спасибо, мама, — выдохнул он. — Завтра… завтра поговорю с ней об этом.

***

Тем временем в квартире Оли царил призрачный покой. Она лежала с Алиной на широком диване. Девочка, утомлённая днём, уже почти уснула, положив голову маме на грудь и зажав в руке куклу Машу. Оля накрыла их обоих большим мягким пледом. По телевизору тихо шёл какой-то старый, не требующий внимания фильм, свет от экрана мерцал на стенах. В этой тишине и тепле, с дыханием дочери у груди, на несколько минут стало почти спокойно. Почти. Резкий, настойчивый звонок телефона, лежавшего на журнальном столике, разорвал этот хрупкий мир. Оля вздрогнула, Алина хмыкнула во сне. На экране светилось имя, от которого у неё похолодело внутри. Она осторожно высвободилась, накрыла дочку пледом и, шагая босиком по холодному полу, взяла трубку. —Я же просила тебя не звонить больше! — прошипела она, стараясь говорить тихо. Голос в трубке был спокойным, даже насмешливым. — Я рядом с твоим домом. Выйди. Надо поговорить. — Нам не о чем разговаривать, Ром. И я никуда не выйду. — А если не выйдешь… — он сделал драматическую паузу, — …тогда я позвоню маме твоего покойного Паши. Марине Леонидовне. И очень расстроюсь, рассказывая, как ты уже давно забыла её сына. И что мы… встречаемся. Живём, можно сказать, вместе. Думаю, она будет рада такой новости о невестке, которая так быстро утешилась. У Оли перехватило дыхание. Это был низкий, подлый удар. Свекровь была одной из немногих её опор. Ранить её ложью, посеять сомнения… Она сжала телефон так, что корпус затрещал. — Ты… мерзавец, — выдохнула она. — Пять минут, Олечка. Во дворе. Не заставляй ждать. — Он положил трубку. Оля постояла несколько секунд, дрожа всем телом. Потом, на автомате, накинула первую попавшуюся куртку на пижаму, на цыпочках выскользнула из квартиры и пошла вниз по лестнице. Рома ждал её в тени старой липы, у детской площадки. Он был спокоен и доволен собой. — Ну вот, совсем другое дело. — Он сделал шаг навстречу, но она отпрянула. — Говори, что тебе надо, и уходи. — Всё просто. Ты устала бороться, Оля. Я вижу. Ты одна. Я предлагаю тебе надёжное плечо. Или… — его голос стал тише, но от этого ещё более вкрадчивым и опасным, — …или я сам буду к вам приходить. Частенько. Буду с твоей дочкой… играть. Рассказывать ей сказки. О том, какой её папа был герой и как его мама теперь забыла. А тебе, Оленька, я сделаю твою жизнь такой, что ты сама побежишь ко мне, лишь бы это прекратить. Оля слушала, и внутри у неё всё замирало от холодного, животного ужаса. Он не блефовал. Он был способен на всё. — Убирайся, — прошептала она, но в её голосе не было силы, только безнадёжность. — Подумай, — снисходительно бросил он, развернулся и неспешно зашагал прочь, растворившись в темноте между домами. Оля стояла, прислонившись к холодной железной горке, пытаясь отдышаться. Потом, наконец, пошла обратно к подъезду. Подняла руку, чтобы нажать код домофона… и замерла. Карманы куртки были пусты. Она похлопала по бокам, порылась во внутренних карманах — ничего. Ключей не было. Теперь она была заперта не только в своих страхах, но и физически — на холодной улице, в пижаме и куртке, с телефоном в руке, без возможности попасть домой к спящему ребёнку. Паническая волна накатила сразу. Она оглянулась по сторонам — ни души. Она оказалась в безвыходной ситуации и была вынуждена… к кому-то обратиться.

***

Костя лежал в темноте, ворочаясь на постели. Мысли о разговоре с Олей крутились в голове бесконечной каруселью, не давая уснуть. Вдруг в тишине комнаты резко зазвенел телефон, заставив его вздрогнуть. На экране светилось имя «Оля». Сердце ёкнуло — звонок глубокой ночью никогда не сулил ничего хорошего. — Кость, — её голос в трубке был сдавленным, дрожащим, почти шёпотом. — Помоги мне, пожалуйста. Арефьев… он выманил меня из дома, попросил выйти на пять минут… а я… я ключи, кажется, забыла внутри. В квартире одна Алина. В её голосе слышалась тревога, неподдельная паника. Костя уже вставал с кровати, на ощупь хватая джинсы. — Где ты? У подъезда? — Да… —Жди. Сейчас буду. Не двигайся. Он почти бегом прошёл на кухню, нацарапал на листке из блокнота: «Уехал по делам. Не волнуйтесь», поставил записку на стол под солонку, чтобы её точно заметили, и, на ходу натягивая куртку, выскочил из квартиры. Машина завелась с первого раза. Он мчался по ночному городу, нарушая все допустимые скорости, проклиная все светофоры и представляя себе худшее. Что, если Рома ещё там? Что, если он не просто «выманил»? Когда он подъехал к её дому, он увидел её сразу. Она стояла под козырьком подъезда, съёжившись от холода, в одной только лёгкой пижаме и носках, накинув на плечи тонкую домашнюю кофту. Она обнимала себя за плечи, и в свете уличного фонаря её лицо казалось абсолютно белым, а глаза — огромными от страха. Увидев его машину, она сделала шаг вперёд. Костя выпрыгнул из машины, не выключая двигатель. — Ты дурочка, Оль? Чего даже не оделась? — вырвалось у него скорее от беспокойства, чем от злости. Он тут же скинул свою тёплую, на подкладке куртку и накинул ей на плечи, почти закутав в неё. — Залезай в машину, грейся. — Нет, нет, надо внутрь, Алина одна… — заторопилась она. Костя кивнул, подошёл к домофону. Оля набрала код дрожащими пальцами. Щелчок замка прозвучал как спасение. Они ворвались в подъезд. Оля помчалась вверх по лестнице, забыв про лифт, едва не спотыкаясь на поворотах. Костя бежал следом. На её этаже она, задыхаясь, протянула руку к двери — и замерла. Из-за двери доносился тихий, но отчаянный плач. «Ма-а-ам… Мамочка…» — Ключи! — бросила она через плечо. Костя сунул ей свою связку, на которой был её дубликат. Оля с трудом, трясущимися руками, но всё же вставила ключ, повернула и распахнула дверь. В прихожей, посреди тёмного коридора, стояла Алина. В своей детской пижамке, босиком, с лицом, мокрым от слёз, она выглядела крошечной и абсолютно потерянной. Увидев маму, она взвыла громче и бросилась к ней. Оля, не снимая даже ботинок Кости, которые были на ней в разы больше, подхватила дочь на руки и прижала к себе так крепко, как только могла. Она зарылась лицом в её шею, её голос прерывался от слёз облегчения и ужасной вины. — Моя девочка… моя радость, прости меня, прости… Тише, тише, солнышко, мама здесь. Всё хорошо. Всё уже хорошо. Мама здесь. Она качала её, прижав к себе, ходя по коридору взад-вперед, бормоча утешительные слова. Алина постепенно успокаивалась, её рыдания перешли в тихие всхлипы, а потом она просто обвила маму руками и притихла, всхлипывая. Костя стоял в дверях, наблюдая за этой сценой. На его лице, несмотря на всю серьёзность ситуации, появилась мягкая, тёплая улыбка. Было что-то невероятно трогательное и щемящее в этом объятии, в этом мгновенном успокоении ребёнка в материнских руках.

***

Прошло время. Алину уложили спать, на этот раз Оля сидела с ней, пока та не уснула крепким, исстрадавшимся сном. Вернувшись в гостиную, она обнаружила, что Костя накрыл её большим мягким пледом, который обычно лежал на диване. Сама она всё ещё была закутана в его огромную куртку. Она молча опустилась на диван, укутавшись пледом с головой, как в кокон. Костя вышел с кухни с двумя кружками в руках. — Держи, выпей всё, — сказал он, подавая ей одну из них. — Горячий, с мёдом и лимоном. А то точно простудишься. Оля молча взяла кружку, обожгла губы, сделала маленький глоток. Тепло разлилось внутри, немного отгоняя внутреннюю дрожь. —Спасибо, — прошептала она. Они сидели в тишине, нарушаемой только тиканьем часов. Напряжение постепенно спадало, оставляя после себя пустую, вымотанную тишину. Костя смотрел на неё, на её уставший профиль, освещённый светом ночника, и решился. — Оль, знаешь, я тут подумал… — начал он осторожно. — У тебя… ну, в последнее время нелегко. И панические атаки эти… И этот Рома… Может, пожить с нами? У нас места хватит. Ненадолго. Оля медленно повернула к нему голову. В её глазах читалось непонимание и лёгкое отторжение. — Какие «часто»? Всё нормально. И Рома… отстанет. Надоест ему. — Оль, послушай меня, — Костя говорил тихо, но настойчиво. — Я волнуюсь. За тебя. И за Алину. Ты не боишься, что он может вам что-то сделать? Или что у тебя снова накроет, когда рядом никого не будет? Я не прошу навсегда. Просто… пока тебе трудно. Пока этот кошмар не закончится. Я же вижу, как тебе тяжело. Оля отвела взгляд, уставившись в свою кружку. Она долго молчала. —Не знаю… Неудобно как-то, — наконец выдохнула она. — Вы же своя семья. А мы… И Нина Михайловна? Ей нужен покой, а тут мы с ребёнком… — Она сама эту идею предложила, — мягко перебил Костя. — Вечером говорили. Она только рада вам будет. И Глеб обрадуется. Будет сестрёнка, почти. Оля снова замолчала, обдумывая. Борьба читалась на её лице: гордое желание справиться самой и усталое, глубинное понимание, что она на пределе. —Хорошо, — наконец сдалась она, тихо и без энтузиазма. — Но только на первое время. Пока… пока уляжется всё. Костя не мог сдержать лёгкую, облегчённую улыбку. Он кивнул. —Конечно. Как скажешь. Он допил свой чай, поставил кружку на стол и встал. —Ладно, я, пожалуй, поеду. Вы старайтесь поспать. Оля подняла на него взгляд. На часах было без двадцати три. —Кость, подожди… — сказала она нерешительно. — Куда ты в такую ночь поедешь? Оставайся. Диван раскладывается. Уже почти три часа. Костя замер, пойманный врасплох этим предложением. Он посмотрел на неё, на тёмные круги под её глазами, на её беззащитность, и понял, что она не просто предлагает из вежливости. Ей действительно страшно оставаться одним. —Если не помешаю… —Не помешаешь, — она уже встала и пошла к шкафу за постельным бельём. — Минутку, сейчас постелю. Она быстро и ловко, несмотря на усталость, расстелила диван, бросила подушку и одеяло. —Всё, готово. Спокойной ночи, Кость. —Спокойной ночи, Оль. Она кивнула и, не оглядываясь, ушла в свою спальню, тихо прикрыв за собой дверь. Костя остался один в тихой, тёплой гостиной. Он скинул ботинки, погасил свет и лёг на диван, укрывшись одеялом, которое ещё хранило её запах — стирального порошка и чего-то неуловимого, своего. За стеной была тишина. Он лежал в темноте, прислушиваясь к редким ночным звукам квартиры, и чувствовал, как тяжёлый камень тревоги в груди наконец-то сдвинулся с места. Пусть ненадолго, пусть несовершенно, но они сделали первый шаг. И это было главное.