Глава 24

***

Воздух после столкновения был едким от запаха горячего металла, разлитого бензина и пыли от разбитого асфальта. Оля, ещё секунду назад бегущая на работу, теперь стояла, оценивая картину холодным, профессиональным взглядом, под которым бушевала тревога. В иномарке с вмятой правой стороной метались две фигуры. Парень за рулем, молодой, с перекошенным от шока лицом, пытался открыть свою дверь, бил по ней кулаком. На пассажирском сиденье, в полумраке салона, откинулась девушка. Её светлые волосы были испачканы тёмной кровью, стекавшей с глубокой раны на лбу и виске. Она не двигалась. Второй автомобиль, семейный минивэн, был повреждён катастрофически. Его левый бок вогнуло внутрь, будто гигантский кулак сжал жестяную банку. Оля подбежала ближе. За рулём сидел мужчина. Его тело неестественно скрутило, левое плечо и голова были зажаты между сплющенной дверью и погнутым рулём. На переднем пассажирском сиденье женщина — жена, мать — тихо стонала, держась за голову. Её взгляд был мутным и невидящим, лицо в ссадинах. А взади, из-под искорёженной спинки сиденья, доносился самый страшный звук — высокий, беспрерывный, исступлённый плач ребёнка. Маленькая девочка в розовой курточке, пристёгнутая в автокресле, зажатая, но, казалось, физически невредимая, кричала от ужаса.

***

Костя вышел во двор подстанции, и раннее утреннее солнце резало глаза. Он всё ещё сжимал в руке остывающий стаканчик кофе, абсурдный символ задумчивого порыва, который теперь казался глупым. Где она? В голове проносились тревожные, нехорошие догадки. И тут телефон. Её имя на экране. —Оль, где ты? Её голос в трубке был не её голосом. Это был ровный, жёсткий, лишённый всяких интонаций. Никакого «привет», лишь паника и информация. — Кость, я в минутах десяти пешком от подстанции, на перекрёстке Гагарина и Чехова. Авария. Отправь наших, срочно. Она не сказала «помоги», не расписывала детали. Просто приказ. И этот тон заставил его кровь похолодеть. — Ясно. Держись, уже едем. Он рванул туда, где увидел ближайшую готовую машину, свободной оказалась бригада Ломагина. —Володя, Витя, срочный вызов! — голос Кости перекрыл шум двора. — ДТП на Гагарина-Чехова. Машина, ещё даже не прогретая как следует, с визгом шин и воем сирены рванула вперёд, а Костя, вцепившись в поручень, смотрел в окно, мысленно уже рисуя картину того, что их ждёт.

***

С воем подоспела «Газель». Ещё не остановившись полностью, из неё выпрыгнули Ломагин, Костя и Витя с инструментами. Работа закипела. Витя и Костя, будто хирурги у живого организма из металла, вскрывали дверь, подкладывали домкрат. Металл скрипел и стонал. Мужчина кричал, когда давление ослабевало, и его ноги, наконец, высвободились. Они вытащили его на длинный щит, бережно, как хрустальную вазу. Как только он оказался на свежем воздухе, его сознание, державшееся на волоске, дрогнуло, он закрыл глаза, но потом снова их открыл — взгляд был мутным, но присутствовал. Его рука так и не отпускала живот. Быстрое совещание. Ломагин, старший на месте, принял решение, глядя на двоих тяжелых: девушку с нарастающим отёком мозга и мужчину с вероятным разрывом селезёнки. — Я и Костя берём девушку. У неё минуты. Оля, Витя, остаётесь с семьёй, вызывайте вторую бригаду и ГАИ. Стабилизируйте мужика, пока едет подмога. Оля кивнула, её лицо было маской из напряжения. Она наблюдала, как носилки с девушкой погружают в «газель», как машина с воем исчезает в потоке. Осталась тишина, нарушаемая только всхлипываниями девочки и прерывистым дыханием мужчины на асфальте. Его жена, Маша, теперь стояла на ногах, прижимая к себе дочь, и смотрела на мужа широкими, сухими от шока глазами. Вторая бригада примчалась быстро. Из машины выскочил Максим Руднев, его лицо было серьёзным и сосредоточенным. Он быстро оценил ситуацию, встретился взглядом с Олей — всё было понятно без слов. Женщина с ребёнком отказалась ехать, сказав, что останется ждать инспекторов. Мужчину на щите осторожно погрузили в новую карету. Оля, не раздумывая, шагнула за ним в салон. Она не могла его оставить. Она чувствовала ответственность. И что-то ещё — щемящее, знакомое чувство надвигающейся беды. В дороге она не отрывала глаз от пациента. Его лицо менялось на глазах, превращаясь в восковую маску. Губы синели. Дыхание из частого и поверхностного стало редким и хрипящим. Он снова потерял сознание, прямо у них на глазах, за несколько сотен метров до больницы. —Макс! — крикнула Оля, но Максим и Витя уже были в действии. Салон наполнился деловой, отточенной паникой: звон ампул, шуршание упаковок, команды. «Катетер!», «Подай мешок Амбу!», «Давление падает!». Они начали реанимацию. Оля прижалась в угол, её охватил парализующий ужас. Она видела не этого незнакомца. Она видела Пашу. Ту же позу. Тот же хват рукой за живот в первые минуты после аварии. Та же бледность. Та же потеря сознания в трясущемся салоне скорой. Те же звуки, те же запахи, те же отчаянные попытки коллег спасти то, что, казалось, уже ускользало. Когда машина врезалась в пространство у больницы и двери распахнулись, и носилки с молниеносной скоростью повезли по длинным, ярко освещённым коридорам, за которыми побежали Максим и Витя, Оля вывалилась наружу. Она прислонилась спиной к холодному, грязному борту автомобиля. Мир вокруг потерял краски и смысл. Звуки — сирены, голоса, хлопанье дверей — доносились как из-за толстого стекла. Она не чувствовала времени. Прошло ли пятнадцать минут или час? Она не знала. Она стояла в остолбенении, переживая заново тот самый день, тот самый кошмар.

***

Из автоматических дверей приёмного покоя вышел Витя. Он шёл медленно, вытирая ладонью лоб. Его шаги замедлились, когда он увидел её. Он подошёл, и Оля подняла на него глаза. В них не было вопроса. Там была лишь леденящая душу уверенность и последняя, слабая искра надежды, которую она сама уже давно погасила. — Он… умер? — её голос был хриплым шёпотом, который едва слышно было над шумом двора. Витя смотрел куда-то мимо неё, в пустоту, его лицо было усталым и опустошённым. Он молчал, и это молчание было страшнее любых слов. Потом, с усилием, выдохнул: — Разрыв селезёнки и печени. Внутреннее кровотечение. Не дотянули буквально пару минут… Операционная была уже готова, но… Его слова не долетели до конца. У Оли подкосились ноги. В ушах разразился оглушительный грохот, мир накренился, потемнел в глазах. Словно огромный, сдерживаемый годами ледник внутри неё треснул и обрушился. Из её горла вырвался звук, нечеловеческий, полный такой первобытной боли, что Витя вздрогнул. Она зарыдала. Не просто заплакала — её тело стало издавало рыдания, сотрясаясь в конвульсивных спазмах. Она рыдала громко, надрывно, захлёбываясь, слёзы текли по её подбородку. Она плакала за того незнакомца, за его жену, за его девочку. Она плакала за Пашу. Она плакала за себя, за Алину, за всю свою сломанную, невыносимую жизнь. Витя, ошеломлённый, сначала замер, но затем инстинктивно шагнул вперёд и обхватил её. Он притянул её к себе, прижал голову к своему плечу, не зная, что ещё делать. Она уткнулась лицом в его куртку, её тело продолжало биться в истерике, а голос пытался что-то выговорить, но из неё вырывались только обрывки слов, тонувшие в рёве горя: «Нет… не может… так же… Паш…» И вдруг её рыдания перешли в судорожные, хриплые всхлипы. Витя почувствовал, как дрожь в её теле усилилась до такой степени, что его самого начало потряхивать. — Дышать… — просипела она, и её пальцы впились ему в спину, а потом разжались. — Не могу… дышать… Её тело внезапно обмякло, стало невероятно тяжёлым и безвольным. Она начала сползать на землю. Витя, не давая ей рухнуть, медленно, осторожно опустился вместе с ней, усаживая её на холодный, заляпанный мазутом асфальт. Она сидела, безвольно свесив голову на грудь, продолжая издавать ужасающие, булькающие звуки на вдохе. Слёзы лились непрерывным потоком. Всё её тело била крупная, неконтролируемая дрожь, будто в лихорадке. В её глазах, широко распахнутых, стоял туман абсолютной паники и непонимания. Она ничего не видела, только внутреннюю тьму, и не слышала ничего, кроме нарастающего звона в ушах и собственного сердца, готового разорвать грудную клетку. И в этот момент из больницы вышли Ломагин, Максим и Костя. Они говорили о чём-то, их лица были усталыми и мрачными. Костя первым заметил группу у машины, а затем — сгорбленную фигуру Оли на земле. Что-то ледяное пронзило его насквозь. — Сюда! Быстрее! — закричал Витя, не выпуская из рук дрожащие плечи Оли, в голосе которого звучала чистая, неподдельная паника. Костя бросился вперёд, присел на корточки перед ней, перехватив её ледяные, влажные от слёз и пота руки. Они были как у покойника. — Оль! Ольга! Смотри на меня! — он попытался поймать её взгляд, но её глаза были пусты и смотрели сквозь него, в какую-то внутреннюю бездну. Она что-то беззвучно шептала губами, синими от недостатка кислорода. — Оль, дыши со мной. Вдох… выдох… — Он положил свою широкую, тёплую ладонь ей на лоб, пытаясь хоть как-то заземлить её, вернуть в реальность. Но её сознание, перегруженное болью, страхом и травмой, нашло единственный выход. Оно просто… отключилось. Глаза закатились, тело, до этого напряжённое как струна, резко обмякло и безвольно наклонилось вперёз. Костя едва успел подхватить её, не давая удариться головой об асфальт. Она повисла у него на руках — беспомощная, сломленная, окончательно выбитая из колеи жизни, которая продолжала наносить удары. Он прижал её к себе, чувствуя, как его собственное сердце колотится от ужаса и беспомощности.