Часть 2

Последний контракт с Гилбертом не то что не принёс прибыли — он едва покрыл расходы на патроны для его охраны. Новых заказов не предвиделось. Госдепартамент и Министерство обороны разорвали с ним все контракты. Работы нет. Будущее, обычно расписанное по кварталам и контрактам, упёрлось в глухую, белую стену. Впервые за семь лет у Филиппа появилось время. Свободное, ничем не занятое, давящее своей пустотой время. Он привык жить работой, а в редкие отпуска ездить на острова или ходить на охоту на семейном участке в Техасе. Теперь он остался наедине с собой. Густой черный поток хлынул в чашку, и гуталинный запах кофе повис в воздухе, обещая облегчение после ночи, которую Грейвз предпочел бы забыть. Он потер висок — тупая боль пульсировала под кожей. Щурясь от резкого света, он тыкал пальцем в сенсор комфорки, пока та не загудела. Три яйца, одно за другим, с хрустом разбились о раскалённый край сковороды. Первый глоток кофе обжёг горло, но он сделал ещё один, поворачиваясь к окнам. Опершись бедрами о столешницу, он замер. За стеклом раскинулся город, неподвижный утренний мир, в котором текла жизнь. Без него. Вашингтон сегодня был затянут густыми тучами, омрачая и без того серый город безжизненных высоток. Это последние дни осени, сезон дождей. Грейвзу странно уютна такая погода. Навес над головой создаёт иллюзию маленького мира, бесконечность пространства перестает тревожить, перед глазами остаётся только твоя собственная жизнь, твои мысли, ты сам. Люди часто смотрят слишком далеко вперёд, забывая смотреть, что под ногами. Вечно ходят в раздумьях о будущей жизни, забывая жить настоящее, забывая, что завтра никогда не наступит. Филиппу никогда не мешали такие мечтания. У него всегда перед лицом стояли насущные проблемы. Контракт есть — выполняй. А контракты были всегда, даже до официального основания ЧВК. Но теперь их нет. Будущее закрыто пеленой непредсказуемости, а настоящее — пусто. Он глубоко вздохнул, когда в нос ударил резкий запах гари. «Ох, блядь!» — запищала противопожарная система, дёрнув прямо за натянутые нервы. Филипп судорожно выключил плиту, снимая с неё сковородку со сгоревшими яйцами. Нос скривился от количества едкого дыма, и он бросил сковородку в раковину, после чего залил водой. Горячий пар вырвался от раскаленного железа и ударил прямо в его лицо, заставляя отшатнуться. «Блядский мир!» К черту, он не голоден. Время выезжать в офис. Делать там нечего, но нужно прослушать голосовую почту, на редкий случай если есть заказ; показаться перед работниками, создать видимость, что всё не летит к чертям. Но перед поездкой нужно вынести мусор. Он накидывает синий халат и выходит с пакетом на лестничный пролет, оттуда в лифт и вниз до подъезда. Домашние тапочки шлёпают по выложенной плиткой дорожке двора, когда он подходит к мусорным бакам. Это тихий район, эхом только отдается рев машин с главной дороги и детский смех из парка. Он открывает крышку бака, когда телефон в его кармане завибрировал. Он стонет: «Черт, серьезно? У кого там бабка сдохла...». Рука продолжает держать крышку, а другая тянется за телефоном, и он смотрит на входящий вызов. Келли, его сестра. Он принимает звонок и кладет телефон к уху, прижимая плечом, чтобы освободить другую руку и выкинуть наконец вонючий пакет. «Да, Келли?» — он ворчит, напрягаясь, чтобы закинуть тяжёлый мусор и не задеть чистыми рукавами грязный бак. «Эй, я не вовремя?» «Я мусор выбрасываю. Всё в порядке?» «Да, конечно, всё замечательно. Я хотела тебе сообщить кое-что важное, но ты, кажется, находишься не в подходящем месте для этого». — Она посмеивается. «А? Всё нормально». — Он отряхивает руки. — «Мне точно не стоит переживать? Ты же знаешь, ты можешь...» «Да, Фил, это радостная новость». «Оу, ты снова беременна?» «Нет, придурок!» «Тогда что это?» Она тяжело вздыхает в трубку, чтобы собраться с мыслями. «Я женюсь». «Снова?» «Фил!» «Прости. И поздравляю. Это радостная новость, действительно. С Роджерсом, да? Хороший парень, я разрешаю ему взять тебя в жены». — Ухмылка тянет его губы. «Да, у младшего брата забыла спросить». «Эй, я же забочусь о тебе. Хочу, чтоб это был последний твой брак и самый крепкий. Посмотри на меня, ни одного развода!» «Чтобы развестись, нужно сначала жениться, идиот». «Это жестоко». «В общем, у нас свадьба через 2 недели, 10 декабря, в Сан-Франциско. Я хочу, чтобы ты был здесь». — Ее тон был непреклонен. Властная, прямо как их мать. Филипп замолчал на мгновение. Планов у него не предвидится на эти недели, поэтому ничего не мешает ему слетать на праздник семьи. Но идея оказаться в кругу родственников жгла ему грудь, словно сигарета. Он держал связь только со своей сестрой, вероятно, единственным человеком, который заботится о нем. Показаться на глазах семьи спустя...10? 20 лет? — казалось ему отвратительной идеей. Он непроизвольно тяжело выдохнул. «Филипп? Что-то случилось?» «Нет, Ки, просто... сверялся со своими планами». «Я же сказала, что ты обязан приехать, меня не волнует!» Он мягко улыбнулся сам себе. «Конечно. Я прилечу. Хочешь какой-то определенный подарок?» «Женись». «Ну уж нет». «Тогда букета будет достаточно». — Она покачала головой. — «Ладно, мне нужно бежать, целую, люблю, пока». «И я тебя, пока». Звонок завершился. Пустой взгляд Грейвза замер на мусорном баке. Его сестра на два года старше него, но уже второй раз выходит замуж и имеет двух детей-подростков. Он же едва имел серьезные отношения. Чаще всего женщины уходили от него первыми: не выдерживали его отстранённость. Со стороны он кажется открытым, лёгким на подъём. Но под этой оболочкой — сложная личность, до боли цепляющаяся за недоверие к миру. К нему просто невозможно подступиться, он легко обведет вокруг пальца и заставит забыть о попытке приблизиться к его внутренностям, мягкому месту, которое находится под железным куполом противоядерной обороны. Это выученная мера в мире войны и большого бизнеса. Никому нельзя доверять, каждый может оказаться змеёй, что укусит в затылок. Или это просто удобные оправдания. Пронизывающий ветер колыхнул его беспорядочные после сна волосы, и он помотал головой. Слишком много мыслей. Это ничего не значит. Не каждый должен заводить семью и стругать детей. Будет перенаселение и всё такое... У него вообще-то есть дела поважнее, чем сентиментальности. Он прикусил указательный палец. Сжал челюсти до тех пор, пока боль не заглушила нескончаемый поток тревоги. Струйка крови потекла по коже, когда он развернулся на месте и направился обратно в квартиру. Дела поважнее.

***

«Здравствуйте, сэр», — его поприветствовал молодой парень на ресепшене, на входе в офис. Штаб-квартира «Шедоу Компани» находилась в центре Вашингтона, в бизнес-центре. — «Хотел сообщить вам, что операционный директор Чавез ждёт встречи с вами». Грейвз толкнул крутящийся турникет и, расстегивая пальто, без энтузиазма бросил: «Да, сообщите ему, что я у себя в кабинете». Он заскочил в лифт, выбрал этаж, и дверь почти закрылась, когда чужая рука их остановила. Внутрь заскочила его глава отдела финансов, Джулия Мартинез. «Извините- Ох! Сэр Грейвз, здравствуйте, давно я вас ищу». — Она поправила форму и встала сбоку от него. — «В последнее время работы нет, да? Никаких контрактов не предвещается? Ну, теперь у нас есть время натренировать новый персонал. Чавез говорил, на заявку на службу откликнулось несколько десятков человек. Или...» Она замолчала, пытаясь вспомнить точные цифры. Счёт этажей увеличивался, пока лифт размеренно поднимался вверх. Мартинез продолжала болтать о всяком без намеренной цели, абсолютно не замечая несвойственную ее боссу тишину. Ей немного за 50, наверно, лучший бухгалтер, которого можно только сыскать для его компании. Очень ответственный директор, строгая, но по делу. Взгляд Грейвза замер на болте в стене лифта. Что-то в этой кривизне раздражало до зуда. Его бы чуть влево. Так и хочется ногтем подковырнуть. А если так оторвать железную пластину стены? Вырвать ее, порезав руки, и схватиться руками за стальные тросы, поднимающие лифт, просунуть голову между несущими балками и летящим вверх лифтом, чтоб его череп... «Мистер Грейвз? Хей». Рука Мартинез махнула перед его глазами, и он нехотя отвёл взгляд от своих размышлений и косо бросил на нее взгляд. «Хм?» «Ох, вы ответили, слава богу. Я говорила, что Чавез хочет встречи с вами. Вы меня вообще слушали?» — Она насупила брови, наконец вглядевшись в его лицо и заметив явные следы истощения. — «Мамочки... У вас всё в порядке?» Грейвз перевел взгляд вверх и начал вглядываться в счёт этажей на табло. Он не собирался заводить разговор о своем самочувствии. Когда, чёрт возьми, лифт дойдет до его этажа? «Не беспокойтесь об этом. Просто некоторые проблемы. Сами знаете». Он трет переносицу, глаза жжёт. «Грейвз...» — Ее голос звучал мягче. Она уделяла этому больше внимания, чем он бы хотел. Он хмурится от зажигающегося в груди раздражения. «Перестаньте. Я же сказал, это ничего. Мне не нужно, чтобы ты или ещё кто-либо беспокоился обо мне». Он скрещивает руки на груди, пытаясь отгородиться от всего этого нежелательного разговора, и прислоняется плечом к стене лифта, избегая зрительного контакта. Но он чувствует, как она прожигает его своим волнующимся взглядом, и он, стоном, трет лицо. «Боже, посмотри на себя. Я прямо вижу, как у тебя в голове крутятся колёсики. У тебя такой взгляд: «Я все исправлю»». — Его нога непроизвольно нетерпеливо стучит. Мартинез невесело усмехается: «Я ведь глава отдела, я не могу не волноваться о работниках компании. Даже если вы выше меня по рангу—» «Но в этом-то и дело, не так ли?» — он резко перебивает, крохотное терпение исчерпано. — «Всегда хочешь всё исправить. Ты как чертова собака с косточкой, вечно волнуешься и суешь свой милый носик в чужие дела». Звонок звякает, и двери лифта открываются. Его остановка. Он выходит, весь взъерошенный, плечи напряжены. Но перед тем как двери закрываются, он задерживает их и смотрит на Мартинез внезапно раскаивающимся взглядом. «Черт возьми, мне жаль. Мне не следовало вымещать на тебе свое дерьмо». Она лишь горько улыбнулась. «Ничего. У каждого бывает плохой день». Он кивнул и отпустил дверь, позволяя лифту уехать. Он остался в пустом коридоре. Какой же придурок. Выругался на своего директора. Руки снова яростно потерли переносицу, но усталость никак не отлипала от него. Он словно и не спал вовсе. Дерьмо. Он поворачивается и идет в свой офис, погруженный в свои мысли, и едва замечает сотрудников, приветствующих его по пути. Несколько часов он прячется за закрытыми дверями, просматривая финансовые отчёты и прослушивая голосовую почту: звонки из банков, от юриста, ещё несколько человек... Пока он не дошел до последнего сообщения. От "Фары Карим". Фара. Он знаком с ней уже не один год, она была одним из первых его работодателей. Урзыкстан тогда был самой горячей в мире точкой, плодородное место для таких контрактников, как он, особенно в самом начале своей карьеры. Его компании тогда было всего два года, когда силы ополчения наняли его для защиты конвоя. Он сразу поладил с Фарой, она всегда была женщиной дела, ей не нужно было много трепать языком, есть цель — нужно выполнить; все необходимые данные на столе, список задач составлен. Сплошное удовольствие работать с теми, кто знает, зачем он здесь. Это не напыщенный политик, который изведет все нервы, будет вечно отклоняться от курса, менять планы по сто раз на день, спорить с Грейвзом в делах, в которых он явно гораздо лучше разбирается. Урзыкстан — это место, которое взрастило его компанию, дало путь в высшую лигу, влияние на другие страны, на новые, по-настоящему крупные контракты с правительством США, когда его заметили. Теперь, когда он в упадке, когда «Шедоу Компани» едва содержит саму себя, Урзыкстан кажется спасением. Сейчас там установлен мир, но он довольно хрупкий, достаточно чиркнуть спичкой возле утечки газа, и страна снова вспыхнет в огне. А там, где огонь, там и отчаяние; где отчаяние, там хватаются за любую надежду, этой самой надеждой должна выступить ЧВК Грейвза. Любая услуга за ваши деньги, только укажите пальчиком на своего обидчика, и благородные тени избавят вас от страданий. Как поэтично. Мерзко. Фыркнув, он нажал кнопку телефона, проигрывая голосовую почту. «Грейвз, это Фара Карим. Свяжись со мной, у меня важные новости». Другого он и не ожидал. Коротко и ясно. Если она оставила сообщение — значит, есть работа. Это на мгновение сняло тяжесть с плеч Грейвза. Кажется, даже дышать стало легче. Вот оно. Наконец-то виден проблеск света, наконец-то его разум ухватил направление, куда ему тащить этот тонущий корабль и... Отлично, надо выдохнуть. Не придумывать раньше времени. Что это с ним? Не в его стиле отдаваться мечтаниям. Рука привычным движением схватила трубку с края стола, и он набрал номер Фары. Последовали долгие гудки. Гудки. С каждым гудком ребра будто сильнее смыкались вокруг его груди. А если с ней что-то случилось? Вдруг именно сегодняшний день стал для нее последним? Значит, работы не будет? Выхода нет? Это конец? Титры?! Часы пробили 3 дня. Глаза от напряжения начали давить прямо в мозг, и он прижал их холодными ладонями, вжал прямо в кожу, цепляясь ногтями за линию роста волос, будто это могло удержать весь его разум вместе. Точно. Часовой пояс. У нее сейчас около 11 вечера, она, вероятно, спит. Нужно не забыть перезвонить ей завтра утром. Офисный стул скрипнул, когда Грейвз съехал по нему вниз, пытаясь раствориться в мягкой коже. Он совсем раскис. Он это чувствует. Никаким холодным умом здесь и не пахнет. Что-то дерьмовое с ним происходит, и это не иллюзия. Это реальность. Это не его мысли. Ему их будто транслируют, пытаются свести с ума и вытолкнуть с глобальной арены. Правительство США уже пыталось это сделать. Грейвз съехал по стулу ещё ниже, уже практически лежит на нем, накрывая глаза рукой, чтобы не видеть этот грязный мир, который так и норовит свернуть извилины его психики в тугой узел, чтобы он просто задохнулся от невыносимого давления. Разве суд после Лас-Альмаса был его первым? Он был вторым. Первый произошел 4 года назад, после его контракта в Сирии. Его компания имела довольно строгие правила поведения в месте работы, чтобы сохранять лицо ЧВК, но наемники всё равно имели страсть иногда развлекаться. А развлечение в больном представлении отбитой контузией головы ветеранов далеко от представлений обычного обывателя. И эта страсть была использована против них. Суд обвинил его людей в чрезмерном насилии. Фото мёртвых сирийских солдат, улицы, пыль. Всё косвенно. Но Грейвз знал одно — его парни не были там. Дело было выиграно, они не смогли доказать его вину, и тогда он ушел, оглядываясь назад, теперь понимая, что за ЧВК следят более тщательно, чем он думал. Простой народ не любит наемников. Сама идея того, что есть военные силы, не подчиняющиеся никому и убивающие за деньги... Очевидно, это не вызывало положительных эмоций на фоне «доблестных и благородных» защитников демократии, армии США. Их в народе всегда окружала аура полного принятия и уважения. Словно они служили из самых светлых побуждений защитить величие Америки, а не получить льготы и бесплатное образование. А в морскую пехоту точно шли не адреналиновые наркоманы и желающие легально всаживать свинец в людей. Их удобно называют «врагами», чтобы стереть их человечность, заставить себя верить в то, что ты герой, что ты выносишь мусор, а не отнимаешь жизнь человека, который при других обстоятельствах мог быть твоим самым близким другом. Потом случился второй суд, который был повторением первого. Снова обвинение, снова те же фото убитых сирийцев. Но теперь у Грейвза даже не было права голоса, все документы, подтверждающие, что его компания в тот момент работала совершенно в другом районе, даже не были рассмотрены судьей. Откуда-то нарисовались новые доказательства, появился свидетель, и окончательный удар судейского молотка признал его компанию виновной в преступлении, которое она не совершала. Его оставили с огромным штрафом и обязательством отдать своих солдат, в тот день находившихся ближе всего к инциденту, под трибунал. Этот суд был слишком коротким, судьи намеренно спешили быстрее повесить на него обвинения и не дать ему опомниться. Кость была брошена голодной публике. Люди требовали объяснений, кто убил тех солдат, и теперь они получили самый лакомый ответ — это были наемники. Это вполне удовлетворило их интерес, и все расследования прекратились. Настоящий виновник мог теперь оставаться на свободе. Настоящий виновник. Было нетрудно догадаться, кто на самом деле за этим стоял и кто имел все возможности повесить обвинения на козла отпущения ради сохранения собственной невиновности. Чистоты и благородства. Ведь армия США никогда бы так не поступила, это недопустимо. Он знал. Он всегда знал. Под прикрытием «благородства» и «демократии» работала та же машина, что перемалывала страну за страной.