Пролог

      Бушует метель. Воет, стонет за окнами старой библиотеки, покрывает толстой коркой льда её стены, загоняет стужу внутрь через дырявую крышу вместе с колючими клочьями снега. Как бы сильно жители здания ни пытались починить его, спрятаться от холода среди стен, ветер всё равно прорывается внутрь снова и снова, сквозняком носясь по коридорам и комнатам. Библиотека, так долго хранившая знания народов, стала последним пристанищем и для немногих выживших. И она их защищала. Много лет библиотека служила пристанищем для тех немногих, кого не убила ни Катастрофа, ни её последствия. Для тех ксандов, кто отчаянно цеплялся за жизнь каждый день, открывая глаза по утрам.       По утрам? Можно ли назвать это утром? Никто здесь уже давно не видел лучей Оплеонта. Должно быть, они и сами позабыли, что на небе должно было быть согревающее их светило. Привыкшие жить во тьме, ксанды смирились с отсутствием света, тепла, и даже с тем, что все они здесь обречены на гибель. Планета, парящая в космосе, с каждым днём, с каждым часом, всё сильнее замерзает. Все знали, что совсем скоро это произойдёт окончательно. Что никогда более не откроются двери библиотеки, что все те тайны, что хранит Ксандзеияма, вся её боль и секреты погрязнут во льдах, так и не оставшись в чьей-то памяти. Будто и не было её вовсе, словно никогда не существовало ксандов, будто ноги их никогда не ступали по земле. Никто их не запомнит, никто не будет оплакивать их кончины. Кроме него.       В одном из окон библиотеки сиротливо горит свет. Крошечное ярко-жёлтое пятнышко на фоне бесконечной мглы норовит погаснуть, подобно слабому огоньку на конце спички.       Здесь тепло. Удивительно тепло и слегка шумно из-за генератора, который питает комнатушку светом и теплом благодаря лопастям ветряной мельницы — маленькому пропеллеру, выглядывающему из окна. Лопасти то и дело покрываются коркой льда, застывают на месте, но кто-то снова и снова смахивает с них оковы, смазывает, продлевая срок работы механизма.       В комнате сидели двое. Немощная женщина распушила свою слегка поредевшую от старости розоватую шёрстку, обвила туловище пышным хвостом и уткнулась кончиком носа в меховой воротник авиатора. Старая потрёпанная куртка за годы пропиталась запахом моторного масла, пыли и старой бумаги, успокаивала растревоженный разум букетом таких знакомых ароматов.       Как бы ни пытался её верный спутник поддерживать тепло в их личном оазисе, как бы ни укутывал подругу в одеяло, озноб всё равно снова и снова охватывал её тело. Кажется, для неё конец близок. Они понимают это, принимают. Спокойно и обыденно, будто речь шла не о скорой гибели, а о планах на завтра. Увы, Ксандзеияма давно научила их не бояться смерти, и даже в каком-то смысле ждать её.       – Как ты себя чувствуешь, Дафна? – послышался роботический голос рядом с женщиной, что заставило её открыть помутневшие от усталости и возраста зелёные глаза и поднять их на компаньона. Механическое существо сначала отошло к окну, с трудом разглядев в темноте лопасти мельницы. Лёд уже начал потихоньку сковывать их, но не настолько сильно, чтобы мешать вращаться. Кивнув самому себе, союзник вернулся к подруге. Даже несмотря на то, что выражение лица робота навсегда застыло в улыбке, добродушной и даже слегка жуткой, Дафна чувствовала его обеспокоенность. Было нечто живое, искреннее в этих стеклянных глазах, в интонации речи, иногда прерываемой помехами.       – Всё хорошо, – отозвалась она, слабо улыбнувшись. – Тебе не следует беспокоиться. Мы знаем, что я здесь уже ненадолго.       – Да… знаем.       Робот присел рядом с Дафной, а та лишь устало навалилась на его холодное плечо. Здесь уже давно стало так… одиноко. Друзья часто любили вспоминать детство Дафны, когда они только познакомились. Когда здесь их было много, когда их маленькая группка тркдилась вместе ради общего выживания. Работала слаженно, как часы. Никогда не утихали чужие голоса, и даже в безысходной ситуации выжившие ксанды находили радость в мелочах. Находили повод улыбаться, плакать, любить… жить. Жить практически той же полноценной жизнью, которой их лишили. Но время и стихия неумолимо делают своё: их ряды редели с каждым годом, голоса стихали, и теперь на всей Ксандзеияме остались только они вдвоём. Больше ни единой души. И, с одной стороны, Дафна чувствует долгожданное облегчение – больше никакого холода, голода, тревог и тоски. А с другой…       – Как же ты здесь будешь совсем один? – сдавленно спросила она, ощутив укол вины за то, что совсем скоро не сможет больше составить ему компанию. Неприятный ком боли и обиды встал поперёк горла, а к глазам подступили слёзы, пропитав редкую шёрстку.       – За меня не беспокойся, я буду в порядке, – слова робота нарочито стараются звучать ободряюще, но Дафна сразу ощутила в них ту же тоску, что терзает и её сердце. Он всегда её приободряет, но за все годы их дружбы она слишком хорошо научилась различать его настроение сквозь этот фальшивый оптимизм: он тоже напуган. – И за себя тоже не беспокойся. Тебе… станет легче, обещаю. Я буду рядом.       Повисла тишина, нарушаемая лишь воем ветра. Дафна чувствует, как силы покидают её измождённое тело, глаза сами собой закрываются. Это и есть смерть, или она просто устала? Сейчас это понять становится всё сложнее. Но она не боялась умирать. Ведь когда бы это ни произошло, пусть завтра, пусть уже прямо сейчас, женщина знала, что будет не одна… Время совсем на исходе, и ей показалось, что она столько ещё не успела сказать, спросить, поэтому старческий голос вновь прорезал тишину.       – Френк? – на это робот издал вопросительно «М?» и женщина продолжила. – А ты… боишься смерти?       Френкин задумался. В самом деле, боится ли он? Этим вопросом робот не задавался уже много лет – не было смысла. Он практически бессмертен, всю свою жизнь посвятил помощи своей общине, и видя, как друзья умирают один за другим, научился не бояться этого. Научился отпускать тех, кто был его семьёй. Но ещё несколько лет назад, будучи таким же ксандом, как и остальные, он в самом деле находился на грани смерти. И тогда он боялся. Страшно боялся. В памяти возникли моменты, когда он вникал в каждый собственный хриплый вдох и выдох, ожидая, что любой из них станет последним. Как, никогда не будучи верующим, в последние мгновения своей смертной жизни молился Многоликому о том, чтобы всё получилось. И вспомнил, как больно это было. Кажется, после этого Френку не будет страшно вообще ничего.       – Нет… наверное, нет, – уклончиво ответил он после некоторых раздумий. – И тебе не стоит.       Дафна лишь тяжело вздохнула. На мгновение в глазах потемнело, она будто потеряла контроль над собственным телом и непременно бы упала, если бы Френкин не успел придержать ту за плечи. Приговаривая «Тише, тише…», он аккуратно уложил подругу в её постель, оставшись сидеть рядом. Всё в глазах женщины стремительно расплывается, отчего даже горящие стеклянные глаза робота в темноте выглядят лишь парой размытых пятен. Она почти на физическом уровне ощущала, как её внутренние часы отбивают свои последние удары. Сквозь пелену она совсем отдалённо почувствовала, как что-то холодное прикоснулось к ней, уцепилось в костлявую ладонь: Френк взял её за руку.       – Прости меня, – пробормотал он, впервые за весь разговор отведя от неё взгляд. Почему именно сейчас провожать своего друга в последний путь оказалось настолько больно? Почему металлическое сердце будто сжимают тисками? – Прости, что так и не смог показать мир снаружи. Ни тебе, ни остальным. Ты ведь… даже не знаешь, как он – этот мир. Никогда не ощущала тёплых лучей, не видела дневного света, не прикоснулась к живой листве… Мне так жаль, Дафна, так жаль, что нигде в этом мире нам больше не нашлось места, кроме как здесь. Я…       – Не нужно… – прервала его монолог умирающая с мягкой улыбкой. – Я благодарна тебе за всё, что ты для нас сделал. Папа тоже был бы благодарен, если бы узнал, как всё стало хорошо после того, как ты к нам пришёл. Может, моё детство было не самым лучшим, но оно… было правда счастливым, – с каждым словом голос Дафны становился всё слабее, а последние слова едва можно различить сквозь бушующую за окном метель. И ей понадобилось собрать все оставшиеся силы на то, чтобы последние слова звучали достаточно разборчиво. – Спасибо, что был с нами рядом до самого конца. Спасибо…       И Дафна стихла. Её слабое тело даже не содрогнулось в предсмертной агонии, дыхание просто медленно угасло вместе с жизнью. Женщина наконец покинула этот жестокий, погибающий мир, сжимая в руке ладонь своего друга. Робот замер, не в силах разжать пальцы.       – Прощай… Дафна… – последние слова Френкин произнёс уже в пустоту: Дафна его больше не услышит. Впервые за долгое время автоматон позволил себе эмоции, издав звук, похожий на судорожный вздох. Если бы он мог, то непременно бы расплакался, но это тело не рассчитано на настолько сложные проявления чувств. Робот лишь закрыл лицо руками. Согнулся, весь сжался в клубок, насколько это позволяет неповоротливый механизм. Френк не ожидал, что прощаться с Дафной окажется настолько тяжело.       Он застал смерть каждого, кто был ему дорог, и думал, что научился отпускать. Но в этот раз почему-то оказалось просто невыносимо. Может, потому что теперь Френк совсем один. Совершенно. На всей огромной планете, бесцельно парящей в космосе, не осталось ни души. Никого, с кем бы он мог поговорить. Никого, с кем мог бы поделиться своими тревогами и печалью. Один… Какое жуткое слово.       Просидел неподвижно он долго. Непозволительно долго, потому что даже не заметил, как генератор прекратил свою работу из-за обледеневших лопастей, а комната погрузилась во тьму. Наверняка здесь стало мгновенно холодно, но этого Френкин уже не ощущает. Да и нет больше смысла сохранять тепло в комнате, ведь согревать больше некого. С огромным трудом он заставил себя взглянуть в последний раз на подругу, казавшуюся просто мирно спящей, и накрыл её с головой одеялом. Укутал бережно, будто заботливый родитель пеленает собственное чадо, поднял на руки и двинулся к вестибюлю библиотеки. Ветер в её сводах завывал, будто оплакивая потерю вместе с оставшимся выжившим, скрипучий пол стонал с ними в унисон при каждом шаге.       Раньше проводы умерших сопровождались длиной вереницей оставшихся выживших, идущих друг за другом по протоптанной тропе, тяжёлыми вздохами и треском факелов. Но сейчас у Френка нет помощников. Нет тех, кто оплакал бы кончину Дафны, кто бы вместе с ним проводил её в последний путь.       Импровизированные сани на входе занесло снегом, создавая холм, и сам похожий на могилу. Никогда на них не катались дети, никогда на них не возилось продовольствие. Специальные. Похоронные. Необходимость в них появилась, когда уже некому было вручную нести носилки до кладбища. Робот возложил на сани остывающее тело. А после вспыхнул огонь. Прощальное пламя факела в руке автоматона освещало колышущуюся на ветру ткань и виднеющуюся из-под него шёрстку мохнатого хвоста, пока он тянул за собой сани. Одинокий огонёк медленно плыл по заснеженным пустошам.       Путь до места, которое выжившие провозгласили своим кладбищем, пролегал далеко, по направлению к их старому лагерю. Дорогу туда Френкин за все годы научился находить даже с закрытыми глазами. Хотя и глаза закрывать не обязательно: здесь и без этого невыносимо темно. Оплеонт так давно не освещал эти земли своими лучами, что теперь создавалось ощущение, будто его никогда и не было вовсе. Но робот помнит его. Помнит, как в детстве с наслаждением нежился в его лучах, подставляя им свою мордашку и смешно жмурясь. Даже пламя факела угрожающе пригибалось от яростного ветра, готовое вот-вот потухнуть.       С трудом различает он по пути то, что когда-то было зданиями. Половина из них и без того разрушена, из-под сугробов видны лишь кончики их крыш, сломанные шпили и верхушки антенн. Снега настолько много, что почва погрязла на многие метры вниз под ногами. Никто бы из случайно наткнувшихся на эту планету не подумал о том, что когда-то здесь кипела жизнь. Никто бы и не догадался, какой здесь когда-то был рай.       До кладбища он добрался с трудом: мороз то и дело пытался сковать старые механизмы. Так что ему нельзя было останавливаться ни на мгновение, не прекращать шевелиться, чтобы не застыть тут навечно с телом подруги за спиной.       Кладбище не отличалось ничем от такой же снежной глади, что и везде. Банально потому, что вьюгой замело старые надгробия, отчего даже их верхушек не видно. Но робот слишком часто сюда приходит, чтобы перепутать его с другим местом. Братская могила Разорителей находилась здесь, уже не оставляя возможности различить, кто где лежит. Металлическими когтями Френк разрывал толстую корку наста, прямо руками выгребал последнюю колыбель для Дафны. Уложил крошечный, уже неподвижный и окоченевший свёрток в снег и присыпал сверху. Лишь примерно ориентируясь тут, робот понадеялся, что Дафна покоится рядом со своими приёмными родителями.       Горящий факел вонзается рукоятью в промёрзлый снег. Такой крошечный и слабый… а ведь когда-то каждая могила была усыпана другими факелами. Каждого, кто скорбел по умершему и решившему его проводить. Теперь же скорбящий был здесь один. Один.       Он уже хочет двинуться обратно, но что-то мешает... Стало на удивление тихо. Даже пламя у ног перестало пригибаться к земле и выпрямилось, разгорелось с новой силой. Подняв голову, Френкин понял, что метель стихла. Впервые за долгое время вой прекратился, а сквозь толстый слой густых, тяжёлых облаков показалось звёздное небо. Как давно он не видел неба. Прекрасного, искрящегося, безмолвного… Как жаль, что Дафна этого не видит. И остальные тоже.       Френк так и остался стоять неподвижно, глядя в небесные просторы, бесконечные, огромные, полные жизни где-то там, за сотни световых лет… Как много он не увидел за свою долгую жизнь. Сколько он не успел сделать, прикованный к этому летящему в космосе айсбергу. Как сильно он мечтал с детства увидеть этот мир… Жестокий, беспощадный, ужасающий своей безнаказанностью… и в то же время такой прекрасный. Полный жизни, вдохновения, любви и красоты.       Как много он мечтает ещё узнать. Встретить стольких разных существ, увидеть настоящий закат… Может, у него получится увидеть даже радугу, которую он видел разве что в книгах? Неужели она такая же невероятная и в жизни? Ведь вселенная такая большая. И теперь он сможет наконец взглянуть на неё как следует, начать жить. Все друзья навсегда останутся в его памяти, как и страшная тайна Ксандзеиямы, но теперь у него есть шанс наконец двинуться дальше, не оборачиваясь назад.       Но родную планету он никогда не бросит. Не перестанет ухаживать за библиотекой, пока сам жив. Не перестанет вспоминать с теплотой всех тех, кто был рядом, кто любил его и кого любил сам. Но теперь самое время начать исследовать мир снаружи. Он ведь ещё так мало знает. Как бы ни было больно, жизнь продолжается.       Френкин размял заледеневшие суставы, коснулся рукой отсека на груди, где долго покоилось не раз выручавшее Разорителей телепортационное устройство. Со скрипом ржавых петель дверцы достал его и растворился в его свете. Но он обязательно вернётся, чтобы рассказать друзьям о тех чудесных открытиях, что ему предстоит сделать.