!dark Вкус поражения (NC-17)

      В камере не было часов. Время текло по каплям, сливавшимся в лужу где-то под раковиной, и по сменам норм-ботов за решетчатой дверью. Их мерные, лишенные всякой индивидуальности шаги отбивали такт бесконечного, лишенного надежды настоящего. Кендес прислонилась лбом к холодной металлической решётке. Восемь лет. Восемь лет жизни под сапогом этого маньяка и диктатора, Дуфеншмирца. Годы борьбы, где ей пришлось слишком рано повзрослеть. И вот, в свои восемнадцать лет схвачена в плен.       Позорище…       Она больше не плакала. Слёзы высохли в первую ночь. Осталась только ярость. Горячая и беспомощная, прожигающая изнутри. Кендес так переживала за свою семью, пока была в этой тюремной камере.       «Боже, лишь бы они были живы и в порядке. Лишь бы он до них не добрался».       Эта мысль сводила с ума сильнее любой пытки.       Внезапно привычный ритм шагов за дверью сменился. Стал тяжелее, увереннее и человечнее. Кендес оторвалась от стены, инстинктивно приняв оборонительную позу, хотя ей нечего было противопоставить даже бездушному железу, не то что живому противнику. Дверь со скрежетом отъехала в сторону. В проёме, залитая красным светом коридора, стояла высокая, худая фигура. Хайнц Дуфеншмирц. Его чёрный плащ скрывал очертания тела, а единственный глаз, холодный и пронзительный, сверлил её с порога. Шрам на месте второго глаза казался ещё более зловещим в полумраке камеры. Аккуратная бородка подчеркивала жесткость подбородка. Его каштановые с лёгкой проседью волосы, как обычно, были уложены гелем. Несмотря на хаос внутри и вокруг, он был ему полной противоположностью. Дверь захлопнулась за его спиной, оставив их в тесном, душном пространстве наедине. Тишину нарушало лишь тяжелое, ровное дыхание Кендес и почти неслышное шуршание его плаща.       — Кендес Флинн, — его голос был спокойным и властным, без тени насмешки или привычного злорадства.       — Дуфеншмирц! — с ненавистью выдохнула она, сжимая кулаки. Голос не подвёл, прозвучал твёрдо.       Хайнц медленно прошёлся по периметру камеры, его взгляд скользнул по голой койке, раковине. И ощутил ауру безысходности, пропитавшей каждый сантиметр этого места.       — Что ж, ты доставила мне немало хлопот! Твоё упрямство восхищает и одновременно раздражает меня!       — Прими мои самые искренние соболезнования, — язвительно бросила она.       Он остановился напротив неё. Слишком близко. Кендес чувствовала исходящий от него холод, запах металла и дорогого одеколона.       — Где они, Кендес?       — Я не знаю, о ком ты.       Его рука в чёрной перчатке молниеносно взметнулась и больно сжала её подбородок. Пальцы впились в кожу, заставляя девушку смотреть ему в лицо. В этот единственный, горящий холодным огнём глаз.       — Не шути со мной, девочка! Где твои сообщники? Где логово? Если не скажешь — твоя семья до конца своих дней будет сидеть за решёткой, или может, я им позволю поиграть с гузимом…       Сердце Кендес ухнуло. Дуфеншмирц не блефовал. Она знала и видела, на что он способен.       — Я… я не знаю…       Хайнц наклонился ближе, его дыхание коснулось её щеки.       — Лжёшь. Ты всё знаешь! Ты основательница сопротивления! Где они?       — Нет.       Его губы исказила лёгкая, едва заметная улыбка.       — Очень хорошо.       Он отпустил ей подбородок, но вместо того чтобы отступить, провел пальцем по её шее, скользнул вниз, к ключице. Кендес замерла, кровь стучала в висках. Допрос плавно перетекал в совершенно иную форму.       — Такой боевой дух и преданность. Напрасно. Они оставили тебя одну.       Его рука опустилась ниже, скользнула по грубой ткани её чёрного топа, едва касаясь груди. Кендес вздрогнула, пытаясь отпрянуть, но уперлась спиной в стену.       — Не трогай меня! — прошипела она.       — Почему бы и нет? — Хайнц наклонился к уху, и его голос стал тише. По спине побежали мурашки. — Ты мой трофей. Символ моего триумфа над сопротивлением. И я имею обыкновение… наслаждаться своими трофеями.       Мужская рука властно легла на её грудь, сжимая через ткань. Унизительно. Кендес зажмурилась, пытаясь отстраниться мысленно, уйти в себя. Но его прикосновение было навязчивым и требовательным. Это стало последней каплей. С криком искренней ярости она рванулась с места. Её ловкий удар коленом, которому она научилась ещё в самом начале диктатуры, пришёлся ему в бедро, заставив Хайнца отшатнуться с гримасой боли и удивления. Она использовала этот момент, чтобы попытаться проскользнуть мимо, но он был невероятно быстр. Его рука, словно стальная ловушка, схватила её за запястье и с силой швырнула на койку. Кендес приземлилась на спину, захлебываясь воздухом. Он навис над ней, его единственный глаз пылал уже не холодным, а настоящим огнём.       — Отлично! — прохрипел Хайнц. — Я обожаю, когда добыча оказывает сопротивление. Это придает азарта.       Кендес попыталась ещё раз ударить его, но он поймал кулак в воздухе, сжал в своей перчатке и прижал к матрасу над головой. Вторая рука последовала за первой. Теперь Дуфеншмирц держал её обе руки, коленом впиваясь ей в бедро.       — Прекрати! — выкрикнула девушка, пытаясь вырваться, но его хватка была абсолютной.       — Скажи мне, где они, и я оставлю тебя в покое. Обещаю, — он грубо поцеловал лебединую шею, почти кусая кожу. Его зубы заставили её вскрикнуть. — Скажи, и твоя семья будет жива.       Хайнц лгал. Она не сомневалась в этом. Но в его словах была такая сила, такая уверенность, что на секунду ей захотелось поверить.       «А если правда? Что, если это цена в обмен на их жизни? Разве я не ради этого всегда сражалась, чтобы защитить свою семью?» — слабый, предательский голосок шепнул в глубине её сознания.       Одной рукой, всё ещё удерживая запястья, он стянул с неё юбку. Ткань соскользнула с бёдер и упала к ногам. Кендес осталась в своем чёрном топе, чулках и простом хлопковом белье. Воздух камеры показался ледяным на обнаженной коже. Его единственный глаз медленно, с наслаждением скользнул по женскому телу.       — Как очаровательно.       — Я тебя ненавижу.       — Ненависть — это тоже страсть, амазонка. Гораздо интереснее, чем равнодушие.       Дуфеншмирц сбросил свой плащ. Под ним был строгий костюм. Он не стал раздеваться, лишь расстегнул брюки. Этого было достаточно. Достаточно, чтобы подчеркнуть разницу в их положениях. Он прижал её к матрасу своим худым, но сильным телом, и схватил за запястья. Кендес извивалась, пыталась вырваться, но это лишь сильнее возбуждало его. Сдвинув трусики в бок, он резко вошёл в неё. Кендес вскрикнула, закусив губу до крови. Боль была острой, физической, и казалась почти облегчением после психологических пыток. Она сосредоточилась на ней, пытаясь заглушить всё остальное. Но Хайнц не был грубым. Нет. После первого, жёсткого толчка его движения стали сосредоточенными и глубокими. Неумолимыми, как работа механизмов. Дуфеншмирц входил в неё, заявляя права, а его единственный глаз не отрывался от её лица, ловя каждую гримасу боли, стыда, и… зарождающегося, против её воли, удовольствия.       Кендес позволила себе не бороться с телом, которое предает её. Это тоже часть реальности. Её тело, долгие годы находившееся в напряжении и страхе, жаждало разрядки, даже такой извращенной. Девушка позволила теплу разлиться по низу живота, несмотря на боль, несмотря на отвращение. Собственные бёдра сами начали отвечать на его ритм, исторгая из её горла тихий, предательский стон. Услышав это, он ухмыльнулся:       — Вот видишь. Даже твоё тело признает моё превосходство. Оно сдается там, где твой разум всё ещё пытается бороться.       — Заткнись, — прошипела она, и её голос звучал хрипло, но твёрдо.       Кендес говорила не сколько ему, сколько голосу в своей голове, совести. Её руки, которые он держал, ослабили хватку. Она не стала вырываться, вместо этого пальцы впились в его плечи, не отталкивая, а цепляясь. Её ноги в чулках обвили его бёдра, не позволяя ему отступить, углубляя проникновение. Девушка смотрела ему прямо в глаз, и в её взгляде не было покорности. Был огонь, вызов и принятие. Это была другая форма борьбы. Битва за контроль над ситуацией, даже находясь в самом уязвимом положении. Одна рука поднялась к её топу и залезла под ткань, задирая. Теперь перед его взором предстала соблазнительная, упругая грудь с розовыми ареолами вокруг сосков. Он ущипнул один из острых пиков, посылая новые волны огня по телу. Кендес закрыла глаза, но он тут же приказал:       — Смотри на меня!       И она смотрела, потому что прятаться было бессмысленно. Его лицо было так близко. Шрам, проходящий через повязку, бородка, этот проклятый глаз. Он хотел видеть её унижение. Кендес смотрела в его лицо, в этот горящий глаз, и чувствовала, как рушится последняя стена. Стена, отделявшая жертву от выжившей. Её старая идентичность, построенная на чистой ненависти и сопротивлении, треснула. На её месте рождалась более сложная, серая и сильная в своей способности принять ужас и не сломаться. Его дыхание участилось и движения стали резче, требовательнее. Хайнц наклонился и прижался губами к шее. Это не напоминало поцелуй. Метка.       — Скажешь мне, где они? — прошептал он ей в ухо, не прекращая движений.       И в этот момент, на пике физического ощущения, на грани того, чтобы её тело взорвалось, она поняла. Молчание было последним бастионом. Сказать «нет» — значило бы признать, что этот акт что-то изменил, что он сломал её волю. А сказать «да» — означало бы потерять все, что у неё оставалось. Молчание же было оружием.       «Ты можешь взять моё тело, но не мою преданность. Ты — ничто, даже в этом».       И молчания, последней крупицы стойкости, оказалось достаточно, чтобы привести его в ярость. Дуфеншмирц не просто хотел её тела — он жаждал полного, тотального подчинения. С рычанием он выскользнул из неё. Прежде чем Кендес успела понять его намерения, опомниться от внезапной пустоты, его рука с силой вцепилась в её волосы у самого затылка и грубо рванула на себя, заставляя встать на колени перед ним на холодный, грязный пол камеры.       — Открой рот, — приказал он.       Его единственный глаз горел мрачным торжеством. Хайнц направил свой влажный член от их соков к её сжатым губам. Она мотала головой, пытаясь вырваться, но его хватка в её волосах была капканом. Пальцы впились в его бёдра, пытаясь оттолкнуть, но это было бесполезно.       — Я сказал, открой грёбаный рот! — повторил он, и в его тоне прозвучала опасность. — Или я сделаю это на глазах города.       Ледышка ужаса пронзила её. С недовольным стоном челюсти разомкнулись. Хайнц грубо и глубоко вошёл в рот пленницы, заставляя её давиться. Слёзы потекли из глаз. Он двигался, контролируя каждый её вздох, каждый рвотный спазм. Он наблюдал, как её прекрасные, полные ненависти глаза закатываются, как горло судорожно бьётся против него, и это зрелище было для него слаще любой физической разрядки.       — Вот так, девочка… Будь послушной, — Хайнц хрипло дышал, пока длинные пальцы все крепче впивались в волосы.       И тогда, с низким, победным рыком, Дуфеншмирц кончил. Густая и солоноватая жидкость хлынула ей в глотку, заливая язык и небо. Девушка захлебнулась, пытаясь выплюнуть, но он продолжал удерживать голову, не давая ей отстраниться.       — Глотай!       И она, сломлённая, с закрытыми глазами и текущими по лицу слезами, сделала глоток. Потом ещё один. Вынуждено она проглотила всё до капли, чувствуя, как эта жидкость становится клеймом, выжженным изнутри. Только убедившись, что она всё проглотила, он наконец грубо оттолкнул её от себя. Кендес рухнула на пол, давясь и кашляя, пытаясь очистить рот тыльной стороной ладони, но вкус его семени, вкус её поражения, уже навсегда въелся внутрь. Он стоял над ней, приводя себя в порядок. Его взгляд скользнул по трясущейся фигурке, по испачканному слезами и слюной лицу.       — Вот видишь, — его голос вновь стал спокойным и размеренным, будто он просто провел рядовое совещание. — Ты можешь быть хорошей девочкой, когда захочешь.       Боже, как же мерзко это прозвучало.       Хайнц накинул плащ, и его силуэт в дверном проеме казался ей воплощением самой Тьмы.       — До скорого, моя амазонка. Наш… допрос… ещё незакончен.       Дверь захлопнулась. Кендес осталась на коленях, ее тело била мелкая, неконтролируемая дрожь. Она сглотнула, и снова почувствовала тот привкус. Внутри неё, как тлеющий уголёк, жила не только ненависть. Жило знание его власти. И знание собственного, ужасающего отклика на неё. Кендес закрыла глаза. Прижала ладони к холодному полу, склонившись, и беззвучно зарыдала — из-за того, что в этой тьме нашла искру того, что пугало ее куда сильнее, чем сам Дуфеншмирц. Искру собственной беспомощности.