Ужасы

***

Случилось сие осенней порой, в туманную ночь, когда луна, словно бледное пятно на гнилом сукне неба, то появлялась, то скрывалась за рваными, по-савану чёрными облаками. Ехал через гиблые болотные места молодой поручик Свирид Петрович Головин, командированный с важной депешей в уездный город N. Дорога была хуже некуда, колеса у пролётки увязали по ступицу в чёрной, как вар, жижей, а кляча, доставшаяся ему на последней станции, еле переставляла ноги, фыркая и кося испуганным, мокрым глазом на шептавшиеся по сторонам камыши, чей шёпот был похож на зловещий заговор. Свирид Петрович был юноша бравый, из храбрых, на турке рану имел и орденом был отмечен, но и у него на душе становилось неспокойно. Места кругом были глухие, богом забытые. Словно не в российских пределах очутился, а в какой-то египетской тьме, где фараоны в гробах своих ворочаются. Справа и слева тянулись бесконечные топи, пускавшие пузыри, и стоял такой смрад тления и сырости, что хоть святых выноси. Воздух был густым и тяжёлым, им было трудно дышать, словно грудь сдавливала невидимая рука. «Эх, кабы добраться до жилья какого», — размышлял поручик, ёжась от пронизывающего ветра, что гудел в ушах заунывной, похоронной песней. Но избы, на которую указал ему на прошлой станции ямщик-старообрядец, сурово крестившийся на прощание, что-то не было видно. Лишь белесоватая пелена тумана клубилась над чёрной водой, принимая призрачные очертания башен и пастей. И вдруг кляча его вздыбилась, заржала дико и стала на дыбы, так что едва не выбросила седока в грязь. Свирид Петрович, ухватившись за борт, обернулся и ощутил, как кровь его стынет в жилах. Из гущи камышей, в двадцати шагах от дороги, на него смотрели два глаза. Не отражение лунное, не огонёк болотный, а самые что ни на есть настоящие глаза, огромные, круглые, без век, горящие мёртвенным, фосфорическим светом, будто два куска гнилушек, напитанных адским огнём. И были они полны такой невыразимой, древней злобы, что у поручика, видавшего виды, душа в пятки ушла, и сердце замерло, словно комок льда. — Кто тут? — крикнул он, срывающимся, чужим голосом, хватаясь за эфес шашки, ладонь которой мгновенно стала влажной от холодного пота. Но в ответ лишь зашуршали камыши, и глаза эти, не мигая, продолжали взирать на него с немым укором, будто он, смертный и ничтожный, потревожил некое вечное, могильное спокойствие. А ветер меж тем завыл пуще прежнего, и почудилось поручику, что в этом вое слышатся не то слова, не то стоны, сливающиеся в одно проклятие. Не долго думая, выхватил он из кобуры пистолет и выпалил в ту сторону. Оглушительный грохот на мгновение разорвал мёртвую тишину, и глаза исчезли. Но едва рассеялся едкий пороховой дым, в котором заплясали мириады злобных искр, как они возникли вновь, уже ближе, всего в десяти шагах, и в них читалось уже не просто любопытство, а нечто голодное, хищное, обещающее медленную и мучительную погибель. Тут уж кляча, почуяв недоброе, рванула с места с такой силой, что пролётка затрещала по всем швам. Понеслась она по ухабистой дороге, подпрыгивая на кочках, а поручик, обезумев от страха, лишь сильнее вцепился в сиденье, чувствуя, как тот неведомый взгляд жжёт ему спину, прожигая мундир и плоть, достигая самого нутра. Оглянуться он не смел, но слышал — слышал отчётливо! — как позади, совсем рядом, послышалось тяжёлое, чавкающее пыхтение и шлёпанье по грязи, словно бежало за ним что-то огромное и неуклюжее, не отставая от бешеной скачки. А смрад тления стал таким густым, что можно было рукой потрогать; он обволакивал, как паутина, липнул к одежде, пропитывал волосы своим сладковато-тошнотворным дыханием. Длилась сия дьявольская скачка неведомо сколько, время словно остановилось, но вдруг впереди, сквозь пелену тумана, блеснул огонёк. Огонёк этот, малый и дрожащий, словно последняя надежда утопающего, стал для поручика путеводной звездой. Он пришпорил и без того несущуюся лошадь, и вскоре увидел очертания ветхой, покосившейся избушки на краю болота, стоявшей на сваях, будто на курьих ножках. Влетел он во двор, спрыгнул с пролётки и, не переводя дух, бросился к двери, отчаянно колотя в неё кулаком, сбивая в кровь костяшки. Дверь, скрипнув, отворил старик-хохол, подслеповатый, с лицом, испещрённым морщинами, как старой картой. — Пусти, ради Бога! — задыхаясь, вымолвил Свирид Петрович. — Там… там нечисть! Старик, не говоря ни слова, впустил его, запер дверь на тяжёлый деревянный засов и перекрестился широким, старинным крестом. — Ага, — промолвил он хрипло, — значит, повстречался вам Болотный Глазастик. Не к добру это. Поручик, дрожа, опустился на лавку и стал, запинаясь и путаясь в словах, рассказывать о случившемся. Старик же, выслушав, лишь покачал седой, как лунь, головой. — Он самый, — вздохнул он, и в его глазах мелькнула бездонная усталость. — Обитает в топи с незапамятных времён. Не тронь его — и он тебя не тронет. А потревожишь — жди беды. Глядит он на человека, и вытягивает из него всю живость, всю душу, оставляя лишь пустую оболочку. Многие у нас в этих краях с ума сошли, повстречав его. А иные и вовсе пропали, ушли в трясину навеки, будто их и не было. — Но что же это такое? — воскликнул поручик, всё ещё не в силах совладать с дрожью в коленях. — А кто ж его знает, — пожал старик плечами. — То ли дух болотный, то ли порождение самого сатаны. Говорят, был когда-то он человеком, гордым и злым, да проклятие на него тяжкое пало за страшные грехи, и обратился он в сие чудище. И бродит с тех пор, и ищет покоя, да не может найти, и злоба его снедает, и зависть ко всему живому. Всю ночь просидел Свирид Петрович в избушке, не смыкая глаз, прислушиваясь к каждому шороху, и чудилось ему, что за стеной слышится то самое тяжёлое пыхтение и скребётся кто-то в брёвна длинными, костлявыми пальцами. А наутро, едва занялась заря, окрасив болото в багрянец, словно в кровь, он, не мешкая, пустился в дальнейший путь, не оглядываясь, с одним лишь желанием — скорее бы покинуть эти гиблые места. И долго ещё после того, даже вернувшись в столицу, в светлые, сияющие огнями бальные залы, он не мог забыть те два горящих глаза, полных древней, неумолимой злобы. И по ночам ему снилось, что он снова мчится по гиблой дороге, а позади, неотступно, чавкает и пыхтит нечто бесформенное и страшное, и два фосфорических глаза горят в темноте, лишая его воли и разума, высасывая жизнь капля за каплей. И просыпался он в холодном поту, с одним лишь вопросом на устах: что же это было — игра больного воображения, порождённая усталостью и мрачной легендой, или подлинная встреча с тем, что обитает по ту сторону нашего понимания, в самых тёмных, нетронутых светом углах божьего мира, где ещё властвуют древние, дохристианские ужасы? И отчего этот взгляд был одновременно и бесконечно чужим, и до жути знакомым, будто смотрело на него его же собственное, забытое грехами прошлое?