Вымышленные существа

***

Случилось сие в одном малороссийском селе, затерянном средь степи да болот, куда и чёрт с поганой рожей своей в ночь на Ивана Купалу заглянет разве по ошибке, да и то, спохватясь, поспешит ретироваться обратно, чуя неладное. А было то село под началом у пана Каллистрата Федосеевича, человека, надо сказать, неглупого, но до чрезвычайности странного, ибо питал он необъяснимую, как бы сказали ныне, страсть ко всякого рода редкостям и древностям. Комната его походила более на кунсткамеру, нежели на жилое помещение: стояли там под стеклом чучела заморских птиц с глазами из стекляруса, висели на стенах окаменелости причудливые, а в заветном ларце хранились монеты, на которых и надписей-то разобрать уже было невозможно. В один прескверный, промозглый вечер, когда дождь лил как из ведра, а ветер выл в печных трубах заунывнее голодного волка, сидел пан Каллистрат в своей горнице, разбирая привезённые из-за границы гравюры с видами римских руин. Вдруг дверь скрипнула, и вошёл его верный казак Охрим, мужик плечистый и видавший виды, но сейчас лицо его было бледнее полотна, а в глазах стоял такой испуг, что иному и на смертном одре не сыскать. — Ваша милость, — прошепелявил Охрим, крестясь судорожно, — там, на болоте… нечисть! Пан Каллистрат, естественно, сперва рассердился, полагая, что казак с перепою галок за привидения принял. Но Охрим, дрожа как осиновый лист, принялся рассказывать вещь столь диковинную, что у пана аж усы зашевелились от любопытства. Видел будто бы Охрим, как по самому краю трясины, у старой, кривой ольхи, копошилось существо. Ростом с годовалого поросёнка, всё в слизкой, болотного цвета шерсти, с хвостом голым и длинным, как у крысы, и мордой столь жалкой и унылой, что взглянув на неё, и сам заплакать захотел. Сидело оно, перебирало лапками какие-то корешки и тихонько, на самый жалобный манер, попискивало, и казалось, будто самый воздух вокруг него густел от печали. — Да не брешешь ли ты, Охрим? — прищурился пан, но в сердце его уже зашевелилась та самая, знакомая страсть коллекционера. — Да будь я нечист перед Богом! — всплеснул руками казак. — Самолично видел! И запах от него шёл престранный — то ли сыростью заплесневелой, то ли старой, заброшенной хатой, из которой давно ушла жизнь. Мысль о том, что в его владениях водится неведомое науке создание, до того распалила воображение пана Каллистрата, что он тут же позабыл и о гравюрах, и о дожде. Приказал он Охриму наутро вести его на то самое место, суля за поимку дива щедрую мзду. Нашли они его без труда. Болото чавкало под ногами, пуская пузыри, и в воздухе и впрямь стоял тот самый затхлый дух, от которого в горле першило. Долго они просидели в засаде, и уже пан начал терять терпение, как вдруг из-за кочки показалось то самое создание. Оно было ещё жалче и нелепее, чем описал Охрим. Плелось оно, волоча свой мокрый хвост, и в его малых, тусклых глазницах, будто две лужицы пасмурного дня, светилась такая безысходная, вселенская тоска, что пан Каллистрат, человек, в общем-то, не сентиментальный, почувствовал неловкость и какую-то непонятную вину. — Мать честная! — прошептал он. — Да это же Мокрохвост! Откуда взялось сие имя — неизвестно, но прилипло оно к твари намертво. Пан, позабыв о страхе, вознамерился изловить диковину. Но как ни старались они с Охримом, подобраться к Мокрохвосту ближе не удавалось. Чуяло он их за версту и бесследно исчезало в трясине, оставляя после себя лишь слабый запах уныния да пару пузырей на болотной жиже, будто следы недавних слёз. Страсть пана Каллистрата к Мокрохвосту росла не по дням, а по часам. Велел он расставить по болоту силки и капканы, но тварь, казалось, лишь посмеивалась над ними, обходя все ловушки с видом печального знатока. Рассказы же о ней пошли по всему селу. Бабы стали крестить детей, завидя в сумерках хоть малейшую тень, а мужики, возвращаясь с поля, обходили болото за версту, угрюмо поглядывая в ту сторону. И всё бы ничего, да начали твориться дела и вовсе чудесные. Стал замечать народ, что с тех пор, как объявился Мокрохвост, в селе воцарилась какая-то непонятная хандра. Пиво в кружках прокисало на другой день, хлеб в печах не поднимался, а песни, что пелись на гулянках, выходили какими-то унылыми и бесцветными, и пляски словно бы выходили из моды. Даже солнце, господи прости, стало светить как-то нехотя, сквозь густую пелену туч, а дожди зарядили на недели вперёд, отчего крыши почернели и обвисли, словно от тяжких дум. А сам пан Каллистрат и вовсе изменился. Из человека деятельного и подчас сурового превратился он в меланхоличного мечтателя. Целыми днями просиживал он у окна, глядя на болото, вздыхал тяжко и наводил на всех тоску смертную. Хозяйство пришло в упадок, слуги разленились, и даже петухи перестали вовремя кричать, будто и их одолела всеобщая апатия. Дошло до того, что сельский священник, отец Феодосий, человек трезвого ума, отважился прийти к пану с увещеваниями. — Брось ты, пан, эту нечисть! — говорил он, беспокойно перебирая чётки. — Не к добру она. Видишь, какая напасть на село наше навалилась? Не зверь это и не дух, а, прости Господи, сама тоска воплотилась в образе мерзком. Отпусти её, забудь, как страшный сон! Но пан Каллистрат и слушать не хотел. Он уже видел себя великим естествоиспытателем, который представит миру сенсационную находку и засядет в столичных академиях. В конце концов, терпение селян лопнуло. Собрались они вечерем и порешили прогнать нечисть сообща. Вооружились кто чем мог — косами, вилами, а иные несли образа и святую воду. Возглавил сие шествие, по общему согласию, Охрим, ибо он один знал, где искать проклятого Мокрохвоста. Вышли они на болото, и начался такой грохот и стук, что, казалось, сама земля содрогнулась. Стучали в сковороды, звонили в колокольцы, кричали что есть мочи, пытаясь разорвать гнетущую тишину. И что же? Из-за той самой ольхи показался Мокрохвост. Сидел он, смотрел на всю эту канонаду своими печальными глазами, полными глубокомысленного недоумения, и вдруг… чихнул. Чихнул так жалобно и тихо, что весь шум разом смолк, уступив место смущённому молчанию. А потом повернулся и медленно, не спеша, поплёлся вглубь трясины, пока совсем не скрылся из виду, унося с собой сердцевину всеобщей грусти. И случилось чудо. Едва скрылась из глаз та тварь, как тучи разошлись, и выглянуло солнце, яркое и весёлое. А на душе у всех присутствующих стало так легко и спокойно, будто с плеч свалился тяжкий груз, давивший много недель. С той поры Мокрохвоста в тех краях больше не видали. Пан Каллистрат Федосеевич, поразмыслив, бросил свою коллекцию и занялся хозяйством, которое вскоре поправил. Село зажило своей прежней, размеренной жизнью. Лишь изредка, в особо туманные вечера, старики, глядя на болото, качали головами и вспоминали ту странную тварь, что навевала на людей не страх, а самую что ни на есть обыкновенную, всепоглощающую русскую тоску, что хуже всякого, самого лихого страха.