Депрессия

***

Акакий Акакиевич Башмачкин, будь он жив, возможно, нашел бы в душе моей некое родство. Ибо опустилась на нее, на эту бедную душу, такая же серая и безысходная хандра, какая окутывает петербургские улицы в ноябрьскую пору. Не хандра даже — нечто более основательное и липкое, вроде той паутины, что плетет в углах неутомимый паук-хозяин, и чем больше ее срываешь, тем гуще и неодолимее она становится, опутывая каждую мысль и каждое движение. Началось же все с пустяка, с сущей безделицы. Сидел я однажды в своей конуре, что окнами выходит на грязный, вечно мокрый от дождя двор-колодец, и пил чай. Чай был холодный, и в нем, как черная душа грешника, плавало некое насекомое, до того пропитавшееся жидкостью, что и само стало походить на чаинку. Выловил я его ложечкой, посмотрел на его жалкие, отяжелевшие лапки, и вдруг почувствовал, как нечто тяжелое и холодное, словно голыш из ледяной воды, медленно опускается мне на дно сердца и остается там лежать, недвижимо, как могильная плита. С той поры и пошло. Мир словно подернулся масляной, грязноватой пленкой. Краски его потускнели, звуки стали приглушенными, будто доносящимися из-под толстого ватного одеяла. Пища, прежде столь желанная, утратила всякий вкус и превратилась в простую необходимость жевания и глотания, занятие столь же утомительное, как перекладывание бумаг с места на место. Даже сон, этот верный друг усталых, покинул меня. Ложился я на постель, а мысли мои, точно назойливые мухи, принятые в сумерках за пчел, начинали свой бестолковый и унылый хоровод. Ворочались они вокруг одних и тех же пустых и бесплодных тем, пока рассвет не застилал окно своим бледным, больным сиянием, не приносящим облегчения. Пытался я бороться с напастью, как умел. Говорил себе: «Встряхнись, любезный! Вон, посмотри, солнышко выглянуло!». Но солнце, будто насмехаясь, пряталось за тучи, едва успев блеснуть, оставляя после себя лишь чувство обманутого ожидания. Пытался читать, но буквы, эти черные тараканы на белом поле бумаги, разбегались, не желая складываться в слова, а слова — в мысли, и целые страницы прочитывались без всякого следа в сознании, как если бы я водил глазами по китайской грамоте. Пытался выйти на люди, но вид веселящихся граждан вызывал во мне лишь одно желание — забиться в самый темный угол и сидеть там, как сыч, недвижимо, чтобы никто не дергал за эту тонкую, болезненную струну, что натянута внутри. И более всего донимала меня странная перемена, происшедшая с вещами. Они, казалось, налились каким-то внутренним злорадством. Кресло моё, верный товарищ многих вечеров, вдруг стало подставлять мне пружину, дабы уязвить бок. Чернильница норовит опрокинуться, пачкающая всё ту же синеву, что и душа моя. А сапоги… ах, сапоги! Они, казалось, нарочно впитывали в себя всю грязь и слякоть столичную, дабы с каждым шагом напоминать: «Куда идешь? Зачем идешь? Вернись в свою нору, там сухо и пусто, а значит — спокойно». Даже привычная скрипчатая перьями, коими я выводил каллиграфические строчки, стала издавать звук, похожий на предсмертный хрип, выводя меня из терпения. На службе я стал похож на привидение, на бледное пятно, проступающее на стене сырого казенного дома. Коллеги, некогда бражничавшие со мной, теперь обходили стороной, крестясь украдкой, словно я был прокаженным, несущим на себе печать скорби. Начальник, человек с лицом надутым и красным, словно бычий пузырь, однажды вызвал меня и спросил: — Что с тобой, братец? На тебе лица нет. Или казенными чернилами упился? Или романсы меланхолические запел? Я пробормотал что-то невнятное о легком недомогании, о мигренях. Начальник фыркнул, и от него пахнуло на меня луком и властью, запахом иного, грубого и прочного мира. — Нечего раскисать! — провозгласил он, стукнув по столу пухлым кулаком. — Человек — это кремень! А ты — мокрая вата. А я чувствовал себя отнюдь не кремнем, а скорее мокрой, промозглой тряпкой, которую все забыли выжать и бросили в темном углу, где она и преет, издавая запах затхлой безнадеги. Самым же ужасным в этом состоянии было его всепроникающее одиночество. Оно не было связано с отсутствием людей вокруг. Нет! Оно было внутри, словно я сижу под толстым, непроницаемым стеклянным колпаком. Видишь всех, слышишь всех, но дотронуться не можешь, и голос твой из-под стекла не слышен. Смех, говор, музыка — всё это доносилось до меня, как из другого измерения, вызывая не зависть, а лишь горькое недоумение: как можно быть таким шумным и живым, когда внутри — вечная, беззвучная зима, и душа, как заблудившийся путник, замерзает в сугробе собственного безразличия? И вот, в один из таких вечеров, когда тоска сжала мое горло тугим узлом, я вышел из дому и побрел, куда глядят глаза, сам не зная цели. Ноги сами понесли меня к Неве. Стоял на мосту, смотрел на темную, тяжелую воду, в которой отражались огни города — неяркие, расплывчатые, как грезы утопающего. И вода эта тянула к себе, суля покой и забвение, вечную тишину взамен этого внутреннего гула, этого нескончаемого монолога отчаяния. Одно движение — и конец всем пружинам, опрокинутым чернильницам, тяжелым сапогам и этому ледяному камню на сердце. Мысль об этом была до ужаса простой и ясной, как арифметическая задача. Но в самый последний миг, когда рука моя уже судорожно сжала холодные, обледеневшие перила, случилось нечто. Из-за туч выползла луна, бледная и худая, как лицо голодного чиновника, отдавшего последнюю копейку за свою ничтожную мечту. И осветила она не воду, а грязный, истрёпанный рукав моего сюртука. И на этом рукаве я увидел пуговицу. Самую обыкновенную, костяную пуговицу. Но она держалась на одной-единственной, тонкой, как паутина, нитке. И была она так жалка, так беспомощна и так отчаянно цеплялась за свое существование, что сердце мое, казалось, умершее, дрогнуло. В этой ниточке и этом кусочке кости был заключен какой-то высший, необъяснимый смысл. Что-то вроде стыда шевельнулось во мне. Стыда за свою слабость перед этой пуговицей. И я подумал: «Вот она, вся моя жизнь. Висит на одной нитке, кривая, грязная, никому не нужная. Но — висит же! Не оторвалась. Значит, должна за что-то держаться. Значит, есть в этом какая-то необходимость, неведомая мне». Я не знаю, как долго я простоял так, глядя на эту пуговицу, на этот символ всякого малого, упрямого бытия. Но когда я, наконец, оторвал от нее взгляд, луна уже скрылась, а камень на сердце хоть и не исчез, но будто бы чуть-чуть сдвинулся, давая сделать вздох, первый за долгое время не судорожный, а почти естественный. И я пошел назад. В свою конуру. Своим тяжелым шагом. Я не стал счастливее. Хандра не отступила. Она лишь отодвинулась, как опытный игрок, дающий своему противнику передохнуть, чтобы продолжить игру. Но в тот вечер я отвоевал у нее еще один день. Один бессмысленный, серый, унылый петербургский день. И, может быть, в этом и есть вся моя маленькая, никому не ведомая победа. Победа пуговицы над омутом. Победа нитки над бездной.