Временная смерть персонажа

***

Случалось ли вам, милостивый государь мой, да и вам, благосклонная читательница, испытывать состояние, столь странное и противоестественное, что душа, зазевавшись, словно бы выскальзывает из тела своего, как палец из старой перчатки, и оставляет оную телесную оболочку – холодную, бездушную, пустую – на попечение неведомых сил? Состояние сие не есть смерть настоящая, ибо где-то в самой сердцевине оной пустоты теплится, как затерянная в метели искорка, малая частица сознания. Но и жизнью назвать сие невозможно. Это – временная смерть. Смерть по расписанию. Смерть, на которую отведено ровно сорок восемь часов, ни мгновением более. Именно в такое пренеприятное положение и попал однажды коллежский асессор Сидор Петрович Чижиков, человек робкий, болезненный и до чрезвычайности исполнительный. Служил он в одной из многочисленных контор, что плодились в Санкт-Петербурге, как грибы после дождя, и занимался переписыванием казённых бумаг, в коих смысла от него не требовалось, требовалась лишь каллиграфическая точность. Жизнь его текла тихо, блекло, как вода в канаве, и ничто, казалось, не предвещало в ней потрясений. Но однажды, возвращаясь домой сквозь колючий питерский ветер, пронзил его некий господин в тёмном, не то иностранец, не то выходец из южных губерний, и вручил ему, с низким поклоном, билет глянцевитый, цвета запекшейся крови. «Почтеннейший Сидор Петрович! – было напечатано на оном тщательным шрифтом. – Ввиду ваших неусыпных трудов и примерного служения, начальство, в ознаменование, предоставляет вам внеочередной отпуск продолжительностью в сорок восемь часов. Отпуск сей есть состояние полного покоя, освобождения от суетных мыслей и телесных тревог. По истечении означенного срока вы будете возвращены в обыкновенное ваше состояние. Благоволите последовать за сим человеком». Господин в тёмном, оказавшийся тем самым человеком, молча указал тростью на подъехавшую карету, столь чёрную, что она, казалось, поглощала весь окружающий свет. Чижиков, человек приказный и не смевший ослушаться начальства, даже если оно являлось ему в столь причудливой форме, покорно влез внутрь. Дверца захлопнулась с глухим, окончательным звуком. Очнулся он в небольшой, до безукоризненности чистой комнате, похожей на больничную палату или на ту дорогую гостиницу, где ему никогда не доводилось бывать. Лежал он на кушетке твёрдой, покрытой белой простынёй. Вокруг царила мёртвая тишина, не нарушаемая ни уличным гулом, ни биением собственного сердца. И вот тут-то Сидор Петрович и осознал всю странность своего положения. Мысли его были ясны, но воли не имели. Он видел потолок, белый и гладкий, как лист хорошей веленевой бумаги, но не мог повернуть головы. Чувствовал он, что тело его – здесь, но оно было ему не подвластно, словно сшитое из ваты и холста. Он был заперт в самом себе, как в футляре, и футляр сей был мёртв. «Так вот она какая, временная смерть! – промелькнуло в его остекленевшем сознании. – Ни боли, ни страха, но и ни малейшей возможности пошевелить мизинцем. И сие на целых двое суток!» И началось для него время, не имеющее ни начала, ни конца. Мысли его, от нечего делать, принялись бродить по закоулкам его небогатой биографии. Вспомнил он несчастливую любовь свою к дочери столоначальника, вспомнил, как однажды пролил чернила на входящий документ за номером 3471-б, и ужас сей, пережитый тогда, показался ему теперь сущей безделицей в сравнении с нынешним окаменением. Вспомнил он и о своём единственном сокровище – новом вицмундире, сшитом к прошлому Рождеству, и сердце его, не бьющееся, но каким-то чудом ноющее, сжалось от тоски: «А ну как моль заведётся, пока я здесь в распоряжении нахожусь?» Вдруг – о ужас! – он ощутил, как по его неподвижной ноге проползло нечто холодное и многоногое. Воображение, разбуженное бездельем, немедленно нарисовало жирного, усатого таракана чудовищных размеров. «Проклятая тварь! – мысленно вскричал Чижиков. – Вонзил лапы в тонкое сукно панталон! Сгинь, пропади!» Но тело его не шелохнулось, и таракан, будто почуяв его бессилие, принялся неспешно прогуливаться по его груди, направляясь, как показалось Сидору Петровичу, прямиком к лицу. Мысленные вопли его, полные отчаяния и брезгливости, не производили ни малейшего звука. Он был живым памятником самому себе, и насекомое мира сего могло безнаказанно осквернять его пьедестал. Потом пришёл червь сомнений. А что, если это не временная смерть? Что, если начальство, в лице таинственного господина, попросту… обмануло? Мало ли какие мошенники нынче развелись. Вдруг его, коллежского асессора, честного и не пьющего ничего крепче чая, упекли в сие состояние навечно? И будет он лежать здесь, пока могильные черви не обглодают его плоть, а он, замурованный в собственном черепе, будет всё сознавать и терзаться? От ужаса сих дум временно мёртвое тело его охватила такая судорога отчаяния, что ему почудилось, будто палец его дёрнулся. Но нет, всё оставалось по-прежнему. Тишина. Белый потолок. И медленное, неумолимое движение времени, которое он ощущал каждой частицей своего заточённого духа. Он начал молиться, мысленно выкликая все известные ему молитвы, но слова, не находя выхода, возвращались к нему же, пустыми и гулкими, как горох в тыкве. Он пытался вспомнить что-то радостное, но все радости его жизни, будучи вызваны на этот безмолвный суд, оказались до того мелки и ничтожны, что от них становилось лишь горше. Весь его мир, весь его Петербург с его департаментами, переулками и бледными чиновниками, представлялся ему теперь громадной конторой, где все были мертвы временно, сами того не ведая, переписывая вечные бумаги для какого-то непостижимого, равнодушного начальства. И когда отчаяние его достигло той крайней точки, за которой уже не существует ничего, кроме пустоты, он вдруг ощутил лёгкий толчок. Тот самый господин в тёмном стоял над ним с кроткой, ничего не выражающей улыбкой. – Время, почтеннейший, истекло. Надеюсь, вы хорошо отдохнули? – произнёс он голосом, похожим на скрип гусиного пера. И вот – о блаженство! – Сидор Петрович почувствовал, как жизнь медленной, тягучей волной возвращается в его окоченевшие члены. Он смог пошевелить пальцем, потом рукой. Сердце ударило в груди с такой силой, что ему стало больно. Он сел, с трудом переводя дыхание, и огляделся. Комната была прежней, чистой и безликой. Его отвезли домой, в его казённую квартиру. Всё было на своих местах. Даже вицмундир висел в шкафу нетронутый молью. Но сам Сидор Петрович Чижиков был уже не тот. Он шёл на службу тем же маршрутом, но не видел более ни блеска вывесок, ни суеты прохожих. Садясь за свой стол, он брал в руки перо, но буквы, выводимые им, казались ему теперь не знаками, а могильными червяками, ползающими по бумаге. Он смотрел на своих сослуживцев, болтающих о повышении жалованья или о новых эполетах, и видел, как они все, сами того не ведая, уже пребывают в состоянии той самой временной смерти. Они были пусты, и лишь привычка заставляла их двигаться, говорить, перекладывать бумаги. С той поры он стал замечать, что и весь огромный город, от Исаакиевского собора до последней лачуги на окраине, погружён в тот же странный сон. Жизнь в нём кипела, но была она какая-то ненастоящая, подёрнутая дымкой небытия. И самый ужас заключался в том, что никто, кроме него, Сидора Петровича, этого не замечал. И часто, сидя вечером у окна и глядя на тусклый газовый фонарь под его окном, он думал о том, что временная смерть – удел всего человечества. Что все мы лишь на короткий миг, на какие-то жалкие сорок восемь часов за всю вечность, пробуждаемся к настоящей жизни, чтобы осознать весь ужас нашего положения, а потом вновь погружаемся в долгий, беспробудный сон, полный смутных сновидений о вицмундирах, тараканах и казённых бумагах. И мысль сия была до того невыносима, что он закрывал лицо руками, желая вновь обрести тот блаженный, невидящий покой, из которого его когда-то так безжалостно извлекли.