Вампиры

***

Случается же на белом свете такое, что и не пригрезится во сне иному пьянице. Ибо откуда взяться вампирам в богоспасаемом городе N., где жизнь течёт тише, чем вода в заросшем пруду, а самое страшное существо – это уездный казначей, когда у него подагра разыграется? Но, как оказывается, и в сию благодатную тишь может залететь нечисть самая окаянная и неестественная, покушаясь не на кровь девичью, а на самую душу человеческую, на его покой и благонравие. Жил-был в городе N. один чиновник, по имени Акакий Акакиевич Башмачкин. Не подумайте, что это тот самый, из повести почтенного Гоголя, – нет, это был другой Акакий Акакиевич, служивший в той же канцелярии, но в отделении входящих и исходящих бумаг, и занимавшийся не переписыванием, а их нумерацией. Дело это было до крайности важное, ибо без номера бумага – сирота, и ходу ей нет ни в высшие инстанции, ни в низшие. И был Акакий Акакиевич в своём деле мастер непревзойдённый. Цифры выводил он с таким изяществом, что иной раз начальник отделения, глядя на них, невольно восклицал: «Ишь ты, словно буковки!» Но душа у Акакия Акакиевича была столь же тонка и беззащитна, как и у его знаменитого тёзки. И вот однажды, когда Акакий Акакиевич засиделся на службе допоздна, стараясь занести в реестр опоздавшую бумагу за номером 1847-б, случилось с ним нечто ужасное. В канцелярию, где уже гуляли лишь тени да тараканы, вошёл некий господин. Вошёл не то через дверь, не то просочился сквозь щель в полу – Акакий Акакиевич, по своей робости, глаз поднять не посмел, а видел лишь сапоги его, необыкновенно блестящие, и брюки, отливавшие синевой, словно крыло ворона. – Акакий Акакиевич? – произнёс незнакомец голосом глухим и вязким, словно болотная тина. – Слышал я о вашем усердии. О вашей любви к порядку и нумерации. Акакий Акакиевич лишь мычал что-то в ответ, от страха лишаясь дара речи. – Предлагаю вам службу, – продолжал господин. – Службу важную и почётную. Я собираю коллекцию. Коллекцию душ. Не пугайтесь, – добавил он, видя, как бедный чиновник весь затрясся, – я не дьявол. Я – коллекционер. Мне нужны не грешные души, нет. Мне нужны души… упорядоченные. Души, расставленные по полочкам, занесённые в каталог и пронумерованные. Ваша душа, Акакий Акакиевич, – она идеальна. Она – как чистый лист с аккуратной цифрой в углу. Я дам вам силу, власть над цифрами и бумагами. А вы… вы отдадите мне свою душу. Не сейчас. Со временем. Когда я приду за своим приобретением. И прежде чем Акакий Акакиевич успел опомниться, незнакомец, коего он в мыслях своих уже окрестил Князем Канцелярии, коснулся его лба пальцем, холодным, как стальное перо. И пошла по жилам чиновника струя ледяная, но вместе с тем и приятная, ибо наполнила его неслыханной доселе уверенностью. С той поры пошёл о Акакии Акакиевиче слух по всей канцелярии. Из робкого тихони он превратился в грозу всего отделения. Бумаги перед ним трепетали. Он более не нумеровал их – он налагал на них цифры, как каинову печать. Цифры, выведенные его рукой, уже не походили на буковки – они были похожи на следы острых когтей или зубов. Он мог одним взглядом заставить перепутаться номера в отчёте сослуживца, мог наслать на целое дело проклятие пропавшего документа, который уже никогда не будет найден. Начальство стало его побаиваться, ибо он одним движением бровей мог запутать такое делопроизводство, что и чёрт ногу сломит. Он более не просил – он требовал. И прибавку к жалованью получил, и новый мундир, но радости от того не испытывал никакой. Ибо душа его, та самая упорядоченная душа, которую он променял на эту странную власть, медленно покидала его. Он более не чувствовал тепла от утреннего чая, не радовался солнцу, не замечал красоты уездных барышень. Мир для него превратился в гигантский реестр, где всё должно было быть учтено, пронумеровано и подшито в дело. Он стал вампиром, но не крови, а живой, суматошной, неупорядоченной жизни. Он высасывал из неё весь смысл, оставляя лишь сухую, бездушную форму. Он питался чернилами и бумажной пылью, а смех человеческий и слёзы были для него противны. Однажды он встретил на улице молодого чиновника, того самого, что когда-то потешался над его старой шинелью. Молодой человек шёл, напевая весёлую песенку и мечтая о скором свидании. И вот Акакий Акакиевич, ныне грозный и могущественный, остановил его. – Ваша жизнь, коллега, – произнёс он своим болотным голосом, – представляет собой полный хаос. Ни порядка, ни системы. Позвольте мне её… упорядочить. И он посмотрел на молодого человека своим остекленевшим взором. И случилось страшное: весёлая песенка замерла на устах чиновника, блеск в глазах погас, а на лице застыло выражение тупой, казённой серьёзности. Он поклонился и побрёл прочь, и было ясно, что о свидании своём он забыл навеки, и душа его отныне была готова к тому, чтобы её аккуратно подшили в папку с грифом «К исполнению». Но чем больше душ он обращал в свой мёртвый, упорядоченный стан, тем сильнее тоска грызла его собственное нутро. Он бродил по городу, этот вампир от канцелярии, и видел огни в окнах, слышал смех, чувствовал биение чужой, неподвластной ему жизни. И он понимал, что он – не живой и не мёртвый. Он – служебная пометка на полях бытия. Сноска. Приложение. И вот в одну дождливую ночь, когда он сидел в своём казённом кабинете, перед ним вновь возник тот самый господин в синеватых брюках. – Ну что ж, Акакий Акакиевич, – произнёс Князь Канцелярии, потирая руки, – коллекция моя пополнилась благодаря вам изрядно. Пришло время и за вашей душой. Она созрела, упорядочилась и представляет ныне великую ценность. Акакий Акакиевич поднял на него глаза, в которых не было ни страха, ни надежды. – Возьмите, – прошептал он. – Но скажите, ваше сиятельство, а что же будет с моими реестрами? Кто будет вести нумерацию? – Найдётся другой охотник до цифр, – усмехнулся коллекционер. – Мир полон жаждущими порядка. Он протянул руку, и Акакий Акакиевич почувствовал, как из него выходит что-то последнее, что ещё напоминало душу. Нечто лёгкое, сухое, похрустывающее, словно пергамент. Коллекционер аккуратно сложил это нечто, засунул в кожаную папку и исчез. А наутро сторожа нашли в канцелярии застывшую фигуру Акакия Акакиевича, склонившуюся над столом. Но это была не более чем оболочка, пустая и холодная, словно высохшая чернильница. В руке он сжимал перо, а на листе перед ним была выведена всего одна цифра – его собственный, никому не ведомый номер в коллекции Князя. И с той поры в канцелярии стали пропадать дела, путаться номера, а по ночам из-за шкафов доносился тихий, сухой шелест, словно кто-то невидимый перелистывал страницы гигантского, проклятого реестра.