Выживание

***

Коллежский регистратор Плюшкин, не тот, что в героях известной поэмы, а однофамилец его, служивший в уездном казначействе и отличавшийся бережливостью необыкновенной, почитал себя великим стратегом в деле выживания. Выживал же он не в лесах диких или степях безводных, но в дебрях канцелярской жизни, что, по мнению его, было несравненно опаснее, ибо враг здесь был невидим и наносил удары в самое уязвимое – по кошельку и по самолюбию. Жалованье он получал столь мизерное, что сама мысль о нём могла иссушить мозг, а потому возвёл экономию в степень высшего искусства. Чернила свои, казённые, он разбавлял водою в пропорции, известной лишь ему одному, дабы растянуть удовольствие на месяц вперёд, и строки, выведенные им, были бледны и призрачны, как тени его собственных мыслей. Перья казённые, от которых другие чиновники лишь щепки оставляли, он затачивал до состояния иглы, способной, кажется, проткнуть не только бумагу, но и медный лоб своего начальника. Бумагу же, исписанную с одной стороны, он не выбрасывал, но бережно складывал в особый ящик, дабы на обороте оной упражняться в каллиграфии дома или, в случае крайней нужды, употреблять её вместо столовой салфетки, что, впрочем, придавало щам его лёгкий налёт бюрократической важности и едва уловимый привкус чернильной пыли. Обед его был явлением столь же удивительным, сколь и печальным. Принесённая в засаленной тряпице варёная картофелина, разрезанная пополам, представляла собой и первое, и второе блюдо. Соль он носил в закрутке из старой газеты, а хлебную корку, подсохшую и твёрдую, как камень, размачивал в кипятке, добытом у сторожа, и сие варево именовал «компотом из сухарей». Коллеги, глядя на него, качали головами, но Плюшкин лишь свысока посмеивался, почитая их мотыгами и расточителями, не ведающими, что такое истинная борьба за существование в мире, где каждая копейка – это солдат в бесконечной войне с нищетой. В жилище своём, каморке под самой крышей, он был не менее осмотрителен. Дрова для крошечной печурки он не покупал, но собирал по всему городу щепки, обломки старых ящиков и прочий древесный хлам, тщательно сортируя его по степени горючести. Свечей он не признавал, ибо коптят и требуют денег, а потому ложился спать с курами и вставал с зарей, используя для чтения – а читал он только служебные циркуляры, ибо сие не стоило ни гроша – последние лучи угасающего дня. Воду он экономил столь рьяно, что умывался раз в неделю, да и то не полностью, а лишь те части лица, кои, по его мнению, были на виду, и борода его, оттого, приобрела цвет и фактуру выцветшего сургуча. Но венцом его системы выживания была знаменитая шинель. Не акакиевна, нет, но творение рук его собственных и, по его разумению, верх практичности. Сшита она была из старого ватного одеяла, приобретённого за бесценок у старьёвщика, и подбита не барашком, а тщательно собранными и спрессованными обрывками газет. Шинель сия, толстая, неуклюжая и цвета неопределённого, была его крепостью, его доспехом против враждебного мира. В ней он был неуязвим для ветров, морозов и косых взглядов сослуживцев. «Вот она, подлинная броня страждущего!» – мысленно восклицал он, закутываясь в сие сооружение с важностью римского сенатора. Однажды, однако, система его дала сбой. Зима в тот год выдалась лютая, с вьюгами, что заметали улицы по самые крыши, и морозами, от которых трескались деревья. В конторе топили так скупо, что чернила в чернильницах замерзали, и чиновники, сидя в шинелях и в валенках, писали, отдуваясь, и пар от дыхания их стоял в воздухе, словно в бане, но бане ледяной. И вот, возвращаясь поздним вечером со службы, Плюшкин попал в настоящую метель. Ветер выл, словно голодный волк, снег слепил глаза, и скоро он сбился с пути. Фонари мигали и гасну в белой круговерти. Он шёл, увязая по колено в сугробах, и его знаменитая шинель, столь надёжная в лёгкий морозец, вдруг оказалась бесполезной. Газеты внутри промокли от растаявшего снега и оледенели, превратившись в тяжёлый, холодный панцирь. Ветром её рвало так, что он едва удерживался на ногах. Он брел, уже не видя дороги, продрогший до самых костей, и ему начало казаться, что он вот-вот превратится в ледяную статую, в вечный памятник собственной бережливости. Ноги его одеревенели, лицо покрылось ледяной коркой. В ушах стоял оглушительный вой стихии. И тут, в отчаянной попытке согреться, он вспомнил, что в кармане его старых брюк, под шинелью, завалялась та самая сторублёвая ассигнация, отложенная им на «чёрный день». День, по всему выходило, настал самый что ни на есть чёрный. С великим трудом, почти отморозив пальцы, он отыскал в потемках дверь какого-то низенького домишки, из окна которого едва пробивался свет. Это был кабак, или, как здесь величали, «питейное заведение». Войдя внутрь, он едва не упал от хлынувшего на него тепла. В душной, пропахшей табаком и дешёвым вином атмосфере, сидело несколько извозчиков и мастеровых. Все обернулись на вошедшего, покрытого с ног до головы ледяной коркой, похожего на снеговика. Плюшкин, дрожащей рукой, швырнул на прилавок свою драгоценную ассигнацию. – Горячего! – прохрипел он. – Самого горячего! Ему налили громадную кружку сбитня, пахнущего мёдом и пряностями. Он прижал её к окоченевшим ладоням, и блаженная теплота разлилась по его рукам. Сделав первый глоток, он почувствовал, как жар огненной рекой растекается по всему его измученному телу. Он выпил всё, не отрываясь, и потребовал ещё. А потом миску горячих щей с салом и куском ржаного хлеба. Сидев за столом, поёживаясь и оттаивая, он смотрел на весёлые лица собравшихся, слушал их громкий, незатейливый говор, и впервые за многие годы его скребущая, скупская душа ощутила нечто новое. Он чувствовал себя не коллежским регистратором, выживающим в суровой действительности, а просто человеком, которого отогрели и накормили. Его гениальная система экономии, его шинель-крепость, его картофельные обеды – всё это вдруг показалось ему нелепой, жалкой игрой, глупым и сложным способом медленного самоуничтожения. Он прожил в том кабаке до самого утра, истратив все свои сто рублей на угощение для себя и для новых знакомых. Когда он вышел на улицу, метель утихла, небо очистилось, и всходило солнце, отражаясь в белоснежных крышах. Он шёл домой, по-прежнему в своей нелепой шинели, но уже не чувствуя её тяжести. Он шёл, греясь изнутри тем нечаянным теплом человеческого участия, что нашёл в душном кабачке. И понял он, наконец, что всё это время боролся не с нуждой, а с самой жизнью, и что самая мудрая стратегия выживания – это порой позволить себе пожить, ибо никакие сбережения не согреют душу так, как кружка горячего сбитня, разделенная с попутчиками в зимнюю стужу.