⫘⫘⫘⫘⫘⫘

      В Приюте Святого Кедра не было ничего святого. Святость предполагает присутствие духа, благодати, отсвета чего-то высшего. Здесь же была лишь пыль, густая и удушающая, воровавшая дыхание прямо из легких, и серый, безжалостный свет, что просачивался сквозь зарешеченные окна и выедал глаза до рези. Еще боль. Всегда боль, витавшая в воздухе густым, сладковатым маревом, пропитавшая стены и впитавшаяся в кожу обитателей.       Ритуал Гермионы был отточен до автоматизма, до бессмысленного, спасительного транса. Шаг за порог кабинета мадам Айрис. Глухой, окончательный хлопок щеколды — звук падающей гильотины. Затем — тихие, методичные шаги по каменному полу. И только тогда, в гуще этого кошмара, появлялся он.       Драко Малфой.       Он возникал у стены, безжизненный и отточенно-прекрасный, словно ангел, низвергнутый с фасада рухнувшего собора и застывший в вечном падении. Его волосы, белее известковой побелки, были единственным источником света в этом подземелье, холодным и не дающим тепла. Он никогда не смотрел на неё, пока дверь была закрыта. Его взгляд, пустой и остекленевший, был устремлен в никуда, будто он сам был лишь частью интерьера — дорогой, но бездушной вазой.       А потом начинался стук. Негромкий, влажный, отдающийся в висках. И голос. Тихий, вкрадчивый голос мадам Айрис, который был страшнее любого другого звука. Он просачивался под кожу, ввинчивался в сознание, как стальной червь, терпеливо объясняя Гермионе всю глубину её ничтожности. Почему её бросили. Почему мир, стонущий под тяжестью её планов, её умных, всевидящих глаз, её ненасытной, унизительной жажды любви, вздохнет с облегчением, когда её не станет.       Гермиона не плакала. Слезы были той монетой, которую мадам Айрис жаждала положить в свою копилку. Вместо этого она находила на потолке тонкую, извилистую трещину и представляла в ней реку. Широкую, могущественную, ледяную. Она мысленно бросала в её воды всю свою боль, весь страх, и наблюдала, как течение уносит их в небытие, в никуда.       И тогда дверь открывалась.       Она выходила, содрогающаяся мелкой, неконтролируемой дрожью, с новым алым шрамом, пылающим на предплечье, с горлом, сжатым в тугой, болезненный комок. И он, все так же не глядя, протягивал руку. Холодную, тонкую, безупречную.       Она впивалась в неё. Впивалась так, что ногти оставляли на его мраморной коже красные, сочащиеся полумесяцы. Её дыхание срывалось, становясь прерывистым, громким, почти звериным. Он же не издавал ни звука. Не отшатывался. Не морщился. Он был её якорем в этом бушующем море желчи и боли, немым, но незыблемым доказательством того, что этот кошмар — не сон, а жестокая реальность.       Они застывали в этом молчаливом противоборстве на минуты, растягивавшиеся в вечность. Пока её пальцы, обессиленные, не разжимались сами собой.       Он убирал руку, испещренную следами её агонии, и уходил. Без слов. Без взгляда.       Таков был их ритуал. Их единственный, извращенный язык общения. Язык ран, шрамов и молчаливой, всепоглощающей ненависти, которая была крепче любой привязанности.       Она ненавидела его за его ледяное спокойствие, за эту неприступную крепость, которую не могла разрушить. Он ненавидел её за её тепло, за ту искру жизни, что тлела в её глазах, — тепло, которое ему отчаянно хотелось погасить, чтобы оно не досталось больше никому.       Мадам Айрис шептала Драко на проповедях: «Любовь — это ржавый гвоздь, вбитый в подошву. Она не даст тебе бежать, когда придет время. Стань льдом, Драко. Лёд не чувствует боли. Лёд не предает».       И он становился. Слой за слоем. Ради неё. Всегда ради неё.       Им было почти семнадцать. Возраст, когда Приют Святого Кедра, словно исчерпав свою питательную среду, выплевывал своих обитателей, как жеванную резинку, в равнодушный, неуютный мир. Возраст, когда терпение, растянутое до предела, ломалось, уступая место отчаянию.       Новость пришла утром, принеся с собой чужеродные запахи — настоящего зернового кофе и духов, пахнущих незнакомым, беззаботным счастьем. Семья. Ученые. Они хотели удочерить Гермиону.       Слово «удочерить» прозвучало для Драко не иначе как приговор, оглашенный без суда и следствия. Он наблюдал из своего темного угла, как Гермиона, вытянувшись в струнку, слушала мадам Айрис. Её спина была пряма и горда, но кончики её пальцев, прижатых к швам платья, выдали её — они мелко, беспорядочно дрожали. И в глазах, тех самых, умных и жадных до жизни, вспыхнул огонек — надежда. Та самая, которую он годами пытался затоптать в себе.       Он вошел в кабинет, едва незнакомцы скрылись за дверью.       — Я ухожу с ней.       Мадам Айрис криво улыбнулась.       — Предатель, — прошипела она с почти материнской нежностью, от которой кровь стыла в жилах. — Я лепила тебя из глины и злости, я вырезала из тебя человека, а ты… ты позволил ей размочить тебя слезами.       Она приблизилась к нему, и в её пальцах блеснуло лезвие — маленькое, изящное, для вскрытия конвертов, несущих вести из внешнего мира.       — Ты хочешь забрать с собой её боль? Что ж. Но мою боль ты оставишь здесь.       Быстрое, точное движение. Острая, жгучая полоса по его щеке, а за ней — теплота, медленно ползущая вниз. Кровь. Драко не дрогнул. Не моргнул.       — Мой подарок на прощание, — сказала она, отступая. — Напоминание. Ты испорчен. Изнутри. И рано или поздно ты испортишь и её. Это твоя природа.       Он вышел из кабинета, и щека его пылала. Гермиона ждала в коридоре, превратившись в бледное пятно тревоги. Увидев алую дорожку на его лице, она ахнула, и её рука, порывистая и теплая, потянулась к нему. Он отшатнулся, как от прикосновения раскаленного железа.       — Не трогай, — проскрежетал он, и в его голосе впервые зазвучала не сталь, а надтреснутое стекло.       В её глазах плескался ужас, жалость и — что было самым невыносимым — та самая надежда, что уже начинала прорастать в ней, как ядовитый цветок. Она уже пахла другим миром, другим, чистым воздухом. А он — все тем же: кровью, пылью и тлением.       Новый дом Грейнджеров был полон света. Слишком полон. Он резал глаза, не привыкшие к таким открытым, наглым пространствам. Книги стояли ровными, упорядоченными рядами, на кухне пахло ванилью и песочным печеньем, а не едким запахом дезинфекции. Гермиона пыталась вписаться в эту идиллическую картинку, жадно, с почти болезненной настойчивостью впитывая новую жизнь. Она улыбалась своим новым родителям — улыбкой, которая не доставалась ему, болтала о школе, о будущем.       Драко стоял у огромного окна в своей стерильно-чистой комнате и чувствовал себя хищником, пойманным в клетку. Сквозь тонкую, слишком тонкую стену доносился её смех. Каждый раз ее голос был новым, острым лезвием, вонзающимся ему в ребра. Он отворачивался и в темном стекле видел свое отражение — бледная маска, на которой алел шрам. Напоминание. Клеймо.       Он стал её тенью, безмолвным спутником в новой школе. Он наблюдал, как одноклассники, словно мотыльки, тянулись к её странному, тревожному свету. Как какой-то долговязый мальчишка с простодушной улыбкой, представившийся Дином, начал носить её книги. Каждый раз, когда та чужая рука брала её учебник, Драко чувствовал приступ слепой, животной ярости.       Однажды вечером, проходя мимо её комнаты по мягкому, ворсистому ковру, он услышал приглушенные, давящиеся всхлипы. Его сердце, привыкшее к боли, сжалось с болезненным, знакомым облегчением. Вот она. Настоящая. Не та прилизанная, улыбчивая кукла для всеобщего обозрения, а та, что знает цену тишине и темноте.       Он толкнул дверь без стука, без предупреждения. Она сидела на краю кровати, сжимая в руках старую, потрепанную книгу — единственный артефакт, позволенный им из прежней жизни.       — Что случилось? — его голос прозвучал хрипло, обнажая нервы.       — Уйди, Драко.       — Он? Тот… Дин? — имя произнесено с отвращением.       Она подняла на него заплаканные глаза, и в них он увидел не боль из-за мальчишки, а нечто более глубокое.       — При чем тут он? Я… я не могу дышать здесь, Драко. Все это. Они так добры. А я… я только и жду, когда они увидят. Увидят трещины. Увидят, кто я на самом деле. И когда они решат вернуть меня. Обратно.       Он подошел к кровати и опустился перед ней на колени. Впервые за долгие годы он позволил себе прикоснуться к ней первым, без ритуала, без разрешения. Он поднял ее подбородок пальцами. Его руки, всегда такие уверенные, теперь предательски дрожали.       — Они не посмеют, — прошептал он, глядя вглубь её глаз, тонущих в слезах. Его дыхание смешалось с её. — Никто не посмеет тебя тронуть. Никто не отнимет тебя у меня.       — Я не твоя, — выдохнула она, но не отстранилась. Её тело, вопреки словам, тянулось к нему, как к единственному источнику правды в этом обманчивом мире.       — Ты не понимаешь? — его голос сорвался, обнажив всю ту бурю ярости и боли, что копилась годами, сдерживаемая ледяным панцирем. — Вся боль, что у тебя есть — она моя. Весь твой ужас — мой. Все твои слезы… Они принадлежат мне. Только мне. Я — творец этих слез, Гермиона. И я не позволю никому, слышишь, никому, их забрать.       Он притянул её к себе, прижав её влажную, горящую щеку к своему шраму. Их боль встретилась — свежая, острая и застарелая, въевшаяся в плоть. Её дыхание перехватило.       — Ты ненавидишь меня, — прошептала она, и её губы оказались в сантиметре от его.       — Да, — страстно выдохнул он, и в этом признании была вся его извращенная истина. — А ты ненавидишь меня.       — Да.       И это тихое, срывающееся «да» прозвучало как окончательный приговор. В нем была та самая оголенная правда, перед которой меркли все ее старательные улыбки и заученные слова вежливости для новых родителей. Оно было грубым, шершавым, как необработанный камень, и абсолютно настоящим. В этом слове жила вся их история — не связь, а сращение, болезненный симбиоз двух ран, нашедших друг в друге идеальную почву для роста. Яд, который они годами впускали в себя, стал их единственной кровью, единственным противоядием от предательского спокойствия внешнего мира.       И тогда он стер последнюю дистанцию. Его губы коснулись ее губ, но это было не примирение и не нежность. Это было падение. Столкновение двух вселенных, построенных на боли. Разрушение последних иллюзий и клятва: отныне они — вечные пленники друг друга, обреченные на войну, как единственную форму верности.       Поцелуй был похож на попытку физически вобрать в себя всю ее сущность. Он пил ее слезы, вдыхал ее страх, вкушал соленую горечь ее отчаяния, стремясь сделать ее частью своей плоти, зашить в свои шрамы. А она отвечала не с сопротивлением, а с яростным, отчаянным соучастием. Ее пальцы впивались в его плечи, не цепляясь, а царапая. Она кусала его губы, словно пытаясь разорвать эту плоть, чтобы найти спрятанные в ней осколки собственной души, те самые, что она, сама того не ведая, оставляла в нем каждый раз, когда сжимала его руку в коридоре приюта.       Когда они оторвались друг от друга, воздух в комнате казался разреженным, выжженным. Их дыхание вырывалось хриплым, неровным стоном — звук, больше подобающий полю боя, чем тихой спальне. Мир вокруг умер, и остались только они — два сердца, бьющиеся в унисонной аритмии ненависти и обладания.       — Я уничтожу его, — прошептал Драко, и в его голосе не было угрозы; это была констатация факта, тихая и неотвратимая, как сходящий лавиной снег. Он прижал ее голову к своему плечу. Ее дыхание обжигало его кожу через ткань рубашки. — И любого, кто посмеет на тебя посмотреть. Ты — моя боль. Моя. И я ни с кем ею не поделюсь.       Эти слова повисли в воздухе не как обещание, а как печать. Склеп был завален изнутри.