Часть 6. 25 декабря 1998 года

Утро выдалось тихим, дом всё ещё спал. Часы на кухне показывали без пяти семь. А по лестнице уже с грохотом неслась Хоуп, босиком, в пижаме с белыми снежинками, волосы растрёпанные, глаза горят. Она едва не поскользнулась на последней ступеньке, вцепилась в перила и, не снижая темпа, выпалила во всё утро: — Рождествооо! Подъём, все живы?! От её крика где-то наверху глухо простонал отец: — Хоуп, Господи, семь утра… А мама из спальни чуть громче и бодрее: — Пусть уже открывает, всё равно не уснёт… Хоуп довольно хихикнула, и, подскочив к ёлке, встала на колени среди коробок и обёрток, сияя, как сама гирлянда. И только тогда заметила Кеннеди. Он лежал на диване, укрывшись пледом, один локоть закинул за голову, волосы растрепаны, ресницы едва дрожат — видно, просыпается, но пока не готов признавать поражение. — Проснись! — Хоуп ткнула его пальцем в плечо. Кеннеди не шелохнулся. Только что-то невнятно пробормотал и натянул плед повыше, закрывая лицо. — Вы что, все такие сони в этом доме? — возмутилась она, уперев руки в бока. — Рождество же! Уже семь утра! Семь! Люди, которые спят в Рождество, автоматически попадают в список на уголёк, это факт! Под пледом донёсся глухой, почти неразборчивый голос: — Если Санта меня ищет, скажи, что я уехал… — Ох ты, зараза, — фыркнула Хоуп, схватила подушку с кресла и шлёпнула им по пледу. — Вставай! Леон дёрнулся, открыл один глаз, посмотрел на неё снизу вверх с самым страдальческим выражением лица. — Ну и спи дальше, — хмыкнула Хоуп, театрально вздохнув. — Я тогда сама открою. Наверное, всё равно твои подарки скучные. Кеннеди закрыл глаз обратно. — Отлично, — пробормотал, — Пусть так и будет… — Как скажешь, мистер Соня, — сказала она слишком невинным тоном. Через минуту по гостиной разнёсся подозрительный шорох. Потом звон бумаги. Потом тихое «ой!» и хихиканье. Леон сжал подушку, натянул плед на уши. Шорох не утих. Наоборот стал громче. — Хоуп… — простонал он, не открывая глаз. — Что ты там делаешь? — Ничего, — отозвалась она слишком быстро. — Просто смотрю, что кому… — Ты рвешь упаковку, — простонал он. — Неправда. Я просто аккуратно заглядываю. Пауза. Ещё громкий шорох, потом радостное «Ааа!». — Всё, сдаюсь, — выдохнул Леон и отбросил плед. — Ты невозможна…. Он сел, волосы взъерошены, футболка помята, на лице смесь сонной обречённости и улыбки. Хоуп стояла у ёлки, сияя, с куском рваной обёртки в руках, как ребёнок, пойманный на месте преступления. — Я просто проверяла, что всё на месте! — выпалила она. Леон хмыкнул, поднимаясь. — Конечно. А я Санта Клаус. — Отлично, значит, можешь вручать, — подмигнула она и сунула ему первый пакет. Он не выдержал и рассмеялся, тихо, но искренне, и подумал, что, наверное, если где-то и есть настоящее Рождество, то вот оно в этой комнате, с этой девушкой и этой невозможной мешаниной из бумаги, смеха и тепла. Леон зевнул, всё ещё улыбаясь, и, приняв из её рук пакет, отложил его в сторону. Пальцами небрежно пригладил волосы, посмотрел на Хоуп и кивнул в сторону ёлки: — Подожди-ка. Мой вон там, видишь? В голубой коробочке, с серебристой лентой. Хоуп проследила за его взглядом. Под самой нижней веткой, спрятанная между коробками и подарочными пакетами, действительно стояла маленькая коробочка аккуратная, будто покрытая инеем. — Это мне? — спросила она, удивлённо поднимая брови. Леон кивнул, чуть смущённо, но с какой-то мягкой уверенностью. — Ага. Тебе. Откроешь? Хоуп опустилась на колени, осторожно достала коробочку и провела пальцем по ленте. Она даже не стала сразу развязывать, просто смотрела, будто боялась испортить что-то слишком красивое. — Можно? — спросила она почти шёпотом, как ребёнок, получивший долгожданную игрушку. — Можно, — усмехнулся Леон, присаживаясь рядом на пол. — Только аккуратно, я там старался. Хоуп улыбнулась уголками губ, медленно потянула за ленту и та развязалась мягко, как будто сама. Под крышкой голубая бархатная подложка и тонкая серебристая цепочка с крошечной подвеской в форме птички. Хоуп замерла. — Леон… — тихо произнесла она, не в силах подобрать слова. А он лишь посмотрел на неё и чуть улыбнулся: — Подумал, что… ну, это твоё. Хоуп аккуратно достала цепочку из коробочки — лёгкую, почти невесомую. Серебро мягко поблёскивало в свете гирлянды, а крошечная птичка будто действительно застыла в полёте, такая живая, что хотелось дотронуться. — Она… — выдохнула Хоуп, голос едва слышный. — Она потрясающая… Леон, я… Девушка осеклась, не находя слов. Глаза блестели, щёки розовые от смущения и тепла, пальцы дрожали, пока она пыталась застегнуть замочек, но безуспешно. — Подожди, — тихо сказал Леон. Он опустился на колени перед ней, осторожно взяв цепочку из её пальцев. Его руки коснулись её волос, отодвигая их от шеи, и от прикосновения по коже пробежали мурашки. Металл чуть звякнул, когда он застегнул замочек. — Готово, — сказал он, почти шёпотом. Хоуп не сразу осмелилась повернуться. Она чувствовала, как он всё ещё рядом — колени касаются ковра, дыхание едва ощутимо касается её плеча. А когда всё-таки обернулась, Леон уже смотрел на неё с тем самым тихим, немного неловким, но искренним взглядом, в котором было всё: тепло, нежность, и то, что словами он вряд ли когда-нибудь сказал бы. — Спасибо, — прошептала Хоуп, и голос у неё чуть дрогнул. — Это… — она осеклась, будто слова вдруг просто исчезли. Всё, что она могла, это смотреть на него, на то, как он всё ещё стоит перед ней, чуть наклонив голову, и как мягко горят в свете гирлянды его глаза. И прежде чем он успел что-то сказать, Хоуп шагнула на коленях ближе и, опершись ладонями на его щёки, поцеловала. Тихо, почти несмело, но с тем теплом, от которого даже воздух вокруг будто стал мягче. Он на миг замер, а потом улыбнулся в поцелуй, отвечая ей так нежно и осторожно, будто боялся спугнуть. Когда она отстранилась, щеки её горели, дыхание сбилось. Хоуп не знала, куда девать руки, но, всё же не отводя взгляда, прошептала, чуть смущённо усмехнувшись: — А мой подарок… — она сделала паузу, куснув губу, — в машине. — В машине? — переспросил Леон, хмуря брови, но уже с улыбкой. Хоуп виновато кивнула. — Я… тогда была обижена. И решила не класть его под ёлку. Думала… передам потом. — Ну что ж, теперь «потом» вроде бы наступило? — сказал Леон, чуть приподняв уголок губ. — Ага, — ответила Хоуп, кивая и пряча улыбку в воротник свитера. — Пойдём? Через минуту они уже спускались по лестнице сонные, с растрёпанными волосами, кто в расстёгнутых куртках, кто в разных носках. Леон всё ещё возился с ботинками, не потрудившись даже завязать шнурки, а Хоуп, смеясь сквозь зябкость, натягивала перчатки на ходу. Дверь тихо хлопнула за ними. Снег лежал ровным слоем, под фонарями всё сверкало золотистыми бликами, и воздух был густой, чистый, хрустящий. — Напоминаю, что я не подписывался на прогулки в семь утра, — пробормотал Леон, кутаясь в воротник. — А я — на то, что ты будешь ныть, — парировала Хоуп и, прищурившись, направилась к своей машине. Красная «Тойота» стояла у обочины, наполовину занесённая снегом. Хоуп смахнула рукой белый слой с капота, открыла заднюю дверь и, наклонившись, достала аккуратную коробку, перевязанную красной лентой. — Вот, — сказала она, держа подарок перед собой обеими руками. — Не пугайся. Я… не уверена, что угадала. Леон взял коробку осторожно, будто боялся помять, и тихо усмехнулся: — Судя по упаковке, ты явно старалась. — Ещё бы, — выдохнула Хоуп, пряча улыбку. — Это тебе… ну, чтобы не мёрзнуть. Леон аккуратно развязал ленту, она мягко соскользнула, будто не хотела нарушать момент. Крышка приподнялась, и внутри он увидел сложенный комплект: тёплый тёмно-синий шарф, шапку и перчатки. Простые, практичные, но аккуратно подобранные. Он замер, держа коробку, и на лице проступило что-то совсем не из привычного не улыбка, не растерянность, а тот редкий, тихий отклик, когда человек впервые чувствует, что о нём действительно заботиться. — Ты… это всё сама?.. — выдохнул он, почти не веря. Хоуп смущённо пожала плечами, торопливо заговорила: — Ну… да. Просто я… видела тебя как-то на патруле, ты стоял там, весь замёрзший, и… не знаю, мне стало так жалко. — Она запнулась, запутавшись в словах, — Я подумала, может, если подарить тебе что-то тёплое, ну… ты хотя бы не будешь мерзнуть. Она говорила всё быстрее, и к концу сама поняла, как нелепо всё это звучит. Леон слушал, не перебивая, потом тихо хмыкнул и чуть покачал головой. — Господи, Хоуп… — сказал он с лёгкой, но тёплой усмешкой, — ну как же ты болтаешь много…. Прежде чем она успела ответить, он шагнул ближе и, не выпуская коробку из руки, другой ладонью обхватил её лицо и поцеловал. Не спеша, неуверенно, но с тем самым теплом, которое ни один шарф не заменит. Он уже усмехнулся, собираясь что-то ей снова сказать, но в этот момент за их спинами распахнулась входная дверь. — Я не понял… — раздался знакомый голос. — Вы куда это намылились? Оба вздрогнули. Хоуп резко обернулась, а Леон как стоял, так и застыл, с коробкой подарка в руках. На пороге стоял Гир в тёплой фланелевой рубахе, с кружкой кофе, и с выражением лица человека, который только что стал свидетелем чего-то куда интереснее прогноза погоды. Взгляд Гира медленно скользнул сверху вниз — от их лиц, всё ещё раскрасневшихся, к рукам, потом обратно. Он прищурился, будто проверяя, действительно ли видит то, что видит. — Ага, — только и выдавил он, хмуро откашлявшись. Секунду постоял, потом сухо, с тем самым тоном, от которого Хоуп в детстве мгновенно бросала любую шалость, произнёс: — Ну-ка, живо в дом. Хоуп дернулась, едва не споткнувшись о собственные угги. — Пап, я просто… — начала она, но Гир уже повернулся и распахнул дверь шире, кивая на вход. — Потом «просто». Живо. При свидетелях. Леон, всё ещё держа коробку с подарком, коротко вдохнул, будто собираясь с духом, и, поймав Хоуп взглядом, тихо шепнул: — Кажется, я только что подписал себе смертный приговор. — И я…, — ответила она шёпотом, хотя сама выглядела так, будто готова сквозь землю провалиться. И, потупившись, они прошли внутрь навстречу запаху хвои, кофе и отцовскому ворчанию, которое явно только набирало обороты.

***

Гир уселся в своё кресло с таким видом, будто собирался проводить допрос, а не разговор за праздничным утром. Кружка с кофе в его руке парила, глаза были прищурены, а подбородок чуть поднят. Хоуп сидела на диване, рядом с Леоном, натянув рукава пижамы почти до самых пальцев. Молчание тянулось вязко, как патока. — Итак… — протянул Гир наконец, откинувшись в кресле. — Вы…? Хоуп пискнула что-то невнятное вроде: — Ну… это… мы… я… то есть… — и беспомощно посмотрела на Леона, будто надеясь, что он сейчас вытащит их обоих из этой катастрофы. Леон, сидевший прямо, хоть и заметно напряжённый, коротко выдохнул, ободряюще сжал её ладонь и заговорил спокойно, глядя Гиру прямо в глаза: — Мы… хотели бы встречаться. После этих слов в комнате наступила такая тишина, что даже часы на стене тикнули громче обычного. Гир моргнул, чуть приподнял брови, словно проверяя, не ослышался. Потом медленно поставил кружку на стол, сцепил руки в замок и протянул: — Хотели бы, значит… Хоуп замерла, ожидая, что сейчас разразится буря. Но Гир только вздохнул, посмотрел на дочь, потом на Леона, потом снова на дочь. — Ну что ж, — сказал он наконец, сдержанно. — Тогда, Кеннеди, надеюсь, у тебя есть план, как убедить меня, что это не самая идиотская идея, которую вы вдвоём могли придумать под Рождество. Хоуп зажмурилась, тихо простонала: — Пап… А Леон лишь чуть кивнул, по-прежнему держась за её руку. — Есть, сэр, — сказал он серьёзно. — Начну с того, что не собираюсь её обижать… Гир кивнул медленно, с тем самым видом, будто всё обдумал и вынес вердикт, от которого апелляций не будет. Он потёр подбородок, перевёл взгляд с Леона на Хоуп и обратно и, наконец, хмыкнул: — Ну ладно. Допустим. Но слушайте внимательно. Только поцелуи, ясно вам? Хоуп, которая до этого хоть как-то дышала, моментально залилась краской. — Пап! — воскликнула она, хватаясь за голову. — Боже, ну зачем это вслух?! — Затем, что я тебя знаю, — невозмутимо ответил Гир, указывая на неё пальцем, будто на преступницу. — И его знаю. Вы молодые, кровь горячая, романтика туда-сюда, а потом сюрприз, здравствуй, внук под ёлкой. Так вот, никаких сюрпризов, пока тебе не исполнится хотя бы восемнадцать. А желательно вообще двадцать. А ещё желательнее пока ты университет не закончишь. Я ясно выразился? Хоуп закрыла лицо руками, что-то простонала сквозь пальцы, а Леон, не выдержав, тихо рассмеялся, сдержанно, но искренне. — Ясно, сэр, — кивнул он, улыбнувшись чуть шире. — Не беспокойтесь. Я беру ответственность. Гир смерил Леона взглядом ещё раз, задумчиво почесал подбородок, будто прикидывал шутит парень или всерьёз такой уверенный. Потом коротко хмыкнул, поднялся из кресла и, уже направляясь к двери, добавил: — Вот и отлично. Ладно, у вас до завтрака минут десять… Можете тут, э-э, полабызаться, пока я не вижу. — Пап! — простонала Хоуп, уронив лицо в ладони. — Боже, какой позор… Мистер Дайсон, явно довольный произведённым эффектом, усмехнулся и скрылся в коридоре, бормоча себе под нос. В гостиной повисла тишина. Хоуп всё ещё не поднимала головы, уши у неё горели, как новогодние лампочки. — Он серьёзно это сказал? — прошептала она, не веря. Леон тихо засмеялся, наклоняясь ближе, и, всё ещё улыбаясь, шепнул: — Что ж… до восемнадцати, видимо, придётся потерпеть вот такой вот надзор. Хоуп, не выдержав, фыркнула и, наконец, рассмеялась тоже. — Терпеливый ты наш… — Ну, — пожал он крайне смущенно плечами, — ради тебя, птичка, можно и потерпеть. И тогда Хоуп подняла глаза, улыбнулась и в этот момент всё напряжение утреннего допроса растаяло, как иней на солнце…