Часть 5. 24 декабря 1998 года

К вечеру дом Дайсонов пропитался запахом Рождества, смесью ванили, утиного жира и еловой хвои. Только в этот раз вся эта уютная атмосфера словно была мимо Хоуп. Она стояла на кухне в фартуке, волосы стянуты в небрежный пучок, щёки розовые от жара духовки. Печенье она вынимала машинально, ряды одинаковых золотистых звёздочек и снеговиков выстраивались на противне, но радости от этого не было никакой. Таймер пикнул. Утка. Хоуп, вздохнув, открыла духовку, горячий воздух ударил в лицо. Засунула противень, защёлкнула дверцу и, не глядя, протёрла ладонью запотевший лоб. Рядом на столе стоял салат, наполовину перемешанный, половина ингредиентов всё ещё в миске. Она ткнула ложкой, размешала пару раз и отставила, как будто сам процесс надоел посреди движения. Из гостиной доносился шум, отец, по традиции, «помогал». Вернее то щёлкал выключателем, проверяя «плохой контакт в люстре», то возился с радио, выстраивая частоту, на которой уже двадцать минут трещала рождественская реклама. Помогать с готовкой он терпеть не мог, поэтому изображал бурную деятельность в других сферах. — Пап, — крикнула Хоуп, открывая духовку, — может, хотя бы гирлянду нормально развесишь? — Так она нормально висит, — донёсся голос Гира из гостиной, где явно что-то упало. — Просто ветка кривая! Хоуп закатила глаза, сняла варежки и вышла из кухни, вытирая руки о полотенце. В гостиной царил классический рождественский бардак: коробки с мишурой, бумажные обрывки, коробка из-под игрушек, и посреди этого их ёлка. Кривая, наклонившаяся чуть влево, с гирляндой, на которой светилось то одно, то другое звено. Отец стоял рядом, оценивающе прищурившись и держа в руках последнюю игрушку, ангела с погнутым крылом. — Ну? — спросил он гордо. — Смотри, по-моему, лучше, чем в прошлом году. Хоуп прикусила губу, разглядывая их бедовую ёлку. — Угу, — ответила она, не удержав лёгкой усмешки. — Если считать, что в прошлом году она упала. Гир нахмурился, потом фыркнул и полез искать скотч. А Хоуп, опершись на косяк, посмотрела на всё это и вдруг подумала, что вот оно обычное, шумное, немного суматошное Рождество. Только в этот раз чего-то отчаянно не хватало. Входная дверь хлопнула, и по дому тут же прокатился голос Мари Дайсон полный энергии, с которой только она умела возвращаться после дежурства. — Так! — крикнула она с порога. — Это всё под ёлку! — В руках была целая гора коробок, пакетов и обёрток, пахнущих холодом. — Надеюсь, она не упала, как в прошлом году? — Почти, — буркнул Гир, подбегая и ловко перехватывая коробки, прежде чем они осыпались ей на ботинки. — Но я её подклеил. Держится на честном слове и скотче. Мари смерила мужа прищуром, который обычно не сулил ничего хорошего, потом перевела взгляд на комнату на хаос гирлянд, тарелок, запах утки… и на Хоуп. Та стояла у стола, с чуть растрёпанными волосами, в свитере с мукой на плече и совершенно отсутствующим выражением лица. Мари подняла бровь. — Милая, ты что, так и собираешься встречать Рождество? Хоуп моргнула, не сразу поняв, о чём речь. — Я… эм… я же готовлю… — начала она оправдываться, но мать уже поставила пакеты на пол и махнула рукой. — Никаких «я готовлю». — Мари выпрямилась, сняла перчатки и ткнула пальцем в сторону лестницы. — Марш в душ. Быстро. Волосы, макияж, что угодно, но чтобы выглядела как человек, а не как кухонный эльф после пожара. Гир хмыкнул, еле сдерживая смех, но тут же получил выразительный взгляд жены и притих. — Я серьёзно, — добавила Мари, чуть мягче, но уже с улыбкой. — Сегодня праздник. Не хочу, чтобы ты его встречала, как будто у тебя смена в пекарне. Хоуп, хоть и закатила глаза, но внутри что-то дрогнуло, странное ощущение, будто мама знает больше, чем говорит. Она только выдохнула и пробормотала, сдаваясь: — Хорошо-хорошо, иду. Только утку проверю. — Проверю я, — сказала Мари, снимая пальто. — А ты бегом. И Хоуп, хоть и с ворчанием, направилась к лестнице, чувствуя, как где-то глубоко внутри начинает шевелиться лёгкое, почти забытое волнение. Будто в этот вечер действительно должно было случиться что-то важное. Гир, дождавшись, пока Хоуп скрылась наверху, тихо, почти на цыпочках, двинулся к кухне. Запах ванили и свежего теста стоял в воздухе, а на противне остывали ровные ряды печенья идеально подрумяненные, чуть треснувшие по краям. Он уже протянул руку к самому большому, конечно, когда за спиной раздалось: — Даже не думай. Мари стояла в дверях, сняв пальто и закатав рукава. Гир застыл, будто школьник, пойманный за кражей пирожков. — Я просто проверяю качество, — неубедительно пробормотал он, всё ещё с рукой над противнем. — Проверишь за столом, — сказала Мари тоном, не терпящим возражений, и отобрала у него тарелку. Потом окинула мужа взглядом с ног до головы — джинсы, растянутый свитер, носки с оленями. — И тебе, между прочим, тоже не мешало бы надеть что-то приличнее. Гир возмутился: — А что, мы президента встречаем? Мари, направляясь к раковине, даже не обернулась: — Ну, вообще-то, ещё и соседи заглянут. Так что марш переодеваться. Гир фыркнул, опёрся на косяк и с притворной серьёзностью протянул: — А ну конечно… еще же придет Кеннеди. Как я мог забыть. Мари приподняла бровь, бросив на него взгляд поверх плеча, тот самый, от которого Гир обычно сразу сдавался. — Вот именно, — отрезала она. — Так что давай, мистер остроумие, — переодевайся. А потом я. Она взяла полотенце, вытерла руки, и, уже отворачиваясь, добавила с едва заметной улыбкой: — И носки с дырявыми оленями сними, ради всего святого!

***

Хоуп вышла из душа, обёрнутая полотенцем, и на мгновение застыла у зеркала, пока с волос капала вода. Она провела рукой по стеклу, стирая пар, и посмотрела на себя внимательнее. Секунду просто молчала. Потом чуть выдохнула без особых эмоций. Наряжаться не хотелось. Вообще. Ни платья, ни макияжа, ни этих идиотских блёсток, ни-че-го. Если бы можно было, она бы просто натянула пижаму, закуталась в одеяло и легла спать, спрятавшись от всего, от ёлки, от разговоров, от праздника, который не чувствовался совсем. Она вздохнула, стянула полотенце с головы, небрежно встряхнула волосы и, проходя мимо кровати, бросила взгляд на журнал. Тот лежал раскрытым на середине, заголовок бросался в глаза жирным шрифтом: «Как соблазнить парня в новогоднюю ночь». Хоуп хмыкнула, почти беззвучно. — Ага, конечно, — пробормотала она себе под нос, — отличная статья для тех, кого хотя бы заметили. Она закрыла журнал, чуть резковато, и уронила его на край кровати. Хоуп ещё немного постояла перед зеркалом, потом тяжело выдохнула так, будто спорила сама с собой и всё-таки сдалась. — Ладно… — пробормотала она. — Раз уж мама сказала… Всё происходило как во сне, неосознанно, будто руки действовали сами. Она включила фен, гулкий тёплый воздух заполнил ванную. Пряди волос, влажные и упрямые, ложились на плечи послушно, хоть и без особого энтузиазма. Она взъерошила их пальцами, чтобы хоть видимость объёма была, потом машинально потянулась к косметичке. Ни тушь, ни румяна, просто блеск для губ, лёгкий, почти прозрачный. Провела им по губам, посмотрела на себя в зеркало и криво усмехнулась. — Великолепно, просто звезда вечеринки, — буркнула она вполголоса. В комнате пахло хвойным освежителем и тёплым воздухом от батареи. Хоуп подошла к шкафу, открыла дверцу и замерла, разглядывая одежду, как будто выбирала не наряд, а себе приговор. Платье — нет. Слишком. Джинсы? Мама скажет, что не по-праздничному. В итоге она вытащила тёплый свитер крупной вязки, с оленями и снежинками. Тот самый, в котором ей всегда было уютно, пусть и выглядела она в нём как ходячее рождественское клише. К нему была простая тёмная юбка и плотные колготки. Она переоделась, застегнула браслет на запястье, посмотрела на себя в зеркало. Вышло… по-домашнему. Может, даже так и лучше. Хоуп выдохнула, выключила свет и, проходя мимо кровати, снова мельком глянула на журнал с нелепым заголовком. — А без «соблазнения», пожалуй, обойдусь, — тихо сказала она, взяла расческу и вышла из комнаты туда, где пахло уткой, корицей и надвигающимся Рождеством. Хоуп спустилась вниз, поправляя рукава свитера, которые всё время сползали, и застала маму у кухонного стола, та уже аккуратно укладывала на поднос запечённую утку, рядом стояли миски с салатами, а на подоконнике остывали печенья, разложенные по тарелкам. Мари подняла глаза, увидела дочь и на лице мелькнула смесь удовлетворения и сдержанного неодобрения. — Ну… — протянула она, прищурившись. — Лучше, чем в пижаме. — Потом перевела взгляд на свитер с оленями и вздохнула. — Хотя этот твой… рождественский ужас всё равно смотрится как шутка каталога Sears. Хоуп фыркнула, закатив глаза. — Мам, это традиция. Он тёплый. — Ладно, сдаюсь. Пусть будет. Она взяла с подоконника аккуратный бумажный пакет, перевязанный красной лентой, и сунула дочери в руки. — Вот. Зайдёшь к мистеру и миссис Пиклз, поздравишь. Они всё время спрашивают, как ты там, взрослая уже, или всё ещё их «маленькая помощница». Хоуп невольно улыбнулась. — Они ещё так меня называют? — Конечно, — кивнула Мари, поправляя салфетки на подносе. — И, между прочим, очень скучают. А мистер Пиклз с тех пор, как упал прошлой зимой, почти не выходит из дома, так что им будет приятно. Хоуп сжала пакет в руках, чувствуя тепло ещё неостывшего печенья. — Хорошо, — тихо сказала она. — Схожу. — Вот и умница, — Мари кивнула, улыбнувшись чуть мягче. — А я пока постараюсь убедить твоего отца не вешать звезду на ёлку вверх ногами. С этими словами она исчезла в гостиной. Хоуп натянула угги, подёргала молнию на тёплой куртке та упрямо заедала, как назло. Шарф обвила вокруг шеи на два оборота, сунула печенье под мышку и вышла из дома. На улице снег валил густой пеленой, лип к ресницам и волосам, под ногами приятно поскрипывал. Хоуп спустилась с крыльца, дверь за спиной захлопнулась с глухим стуком, и дом будто остался далеко свет в окнах, силуэты родителей, тепло. Она подняла воротник и пошла по дорожке, осторожно балансируя на льду. Снег искрился в свете фонарей, ветер трепал волосы, а воздух был такой холодный и чистый, что щёки сразу запылали. По пути Хоуп засмотрелась на соседние дома, окна украшены огоньками, где-то виднелись силуэты людей, смеющихся у столов. Всё выглядело по-домашнему, уютно, почти как в рекламе. Только у неё внутри по-прежнему было пусто.

***

Через пару минут после того, как за Хоуп захлопнулась дверь, на улице у дома Дайсонов послышался низкий рокот мотора. Из снежной пелены вынырнул старенький джип. Машина медленно остановилась у обочины, двигатель пару раз кашлянул и стих. Дверца открылась, и наружу вышел Леон в тёмной куртке, с поднятым воротником и видимо, отвыкший от мирного тишины. Пар вырывался изо рта белыми облаками. В одной руке бумажный пакет, в другой аккуратная коробка, перевязанная красной лентой. Он захлопнул дверь джипа и огляделся. Улица тихая, снег ложился ровным ковром, только из окон дома Дайсонов лился мягкий, тёплый свет. И, несмотря на холод, его ладони заметно вспотели. «Ну, Кеннеди, ты сам это затеял, — мелькнуло в голове. — Назад дороги нет». Он шагнул на дорожку к крыльцу, снег хрустел под ботинками, ветер трепал волосы. На секунду ему захотелось просто развернуться и сесть в машину, но запах жареной утки, доносившийся из-под двери, и мерцание гирлянд на окнах будто отрезали путь назад. Он поднялся по ступенькам, постоял пару секунд, выдохнул и нажал на звонок. Изнутри послышались шаги, потом голос Гира: — Сейчас, сейчас, не ломитесь! Дверь распахнулась, и на пороге появился сам глава семейства в джинсах, с праздничным свитером и неизменным выражением лёгкой настороженности. Он окинул Леона взглядом, потом перевёл его на пакеты в руках и хмыкнул, скрестив руки на груди: — Это всё… мне? Леон на секунду опешил, но уголок рта дрогнул. — Боюсь, нет, сэр. — Жаль, — буркнул Гир, но глаза уже блеснули насмешливо. — Ладно, заходи, пока не примерз к крыльцу. Он отступил в сторону, пропуская Леона внутрь. Тот вошёл, стряхнул снег с плеч, и едва запах Рождества тёплый, домашний, пряный коснулся его, внутри что-то сжалось и растаяло одновременно. Гир, не дав Леону и рта раскрыть, уже потянулся за подарками. — Давай-давай, — сказал бодро, подхватывая коробки прямо из рук, — я это под ёлку пристрою. У нас там как раз гора растёт. Он повернулся к гостиной и, бормоча что-то вроде «только не перепутать, где от кого», исчез за углом. Леон остался стоять в прихожей, стряхивая снег с волос. Он повесил куртку на вешалку, постоял, не решаясь пройти. Из кухни доносились голоса, смех, позвякивание посуды, где-то играла тихая рождественская мелодия. Но Хоуп не было. Леон скользнул взглядом по лестнице, ведущей наверх, по огонькам на ёлке, отражающимся в стекле, по фотографиям на стене. Сердце глухо стукнуло как будто весь шум вокруг стал фоном, а он всё искал только одно лицо. Он провёл ладонью по затылку, неловко переступил с ноги на ногу, чувствуя, как в груди растёт тревога. Мари появилась в дверях, вытирая руки о праздничное кухонное полотенце, и на секунду замерла, увидев Леона. — Леон, — её голос прозвучал искренне тёпло, с лёгкой ноткой удивления, — рада, что ты всё-таки пришёл. На ней было простое платье цвета сливочного шоколада, волосы чуть растрепаны, щёки — розовые от жара кухни. В этот момент она выглядела почти как взрослая версия Хоуп. Она подошла ближе, но, заметив, как Леон переминается с ноги на ногу, явно не зная, куда деть руки, прищурилась. — Что, испугался, что не вовремя? — мягко пошутила она. Он чуть смущённо усмехнулся, но взгляд так и метнулся к лестнице, потом к окну будто искал кого-то. Мари проследила за этим движением, и уголки её губ дрогнули в понимающей улыбке. — Если ты ищешь Хоуп, — сказала она спокойно, — она вышла к Пиклзам. Печенье несёт. Минут через десять будет. Леон кивнул, будто это его немного успокоило, но напряжение в плечах не спало. Он по-прежнему стоял на пороге, словно не знал — остаться или сбежать. Мари взглянула на него внимательнее, и, кажется, сразу всё поняла. Она чуть улыбнулась краешком губ. — Ну… — протянула она негромко, будто между делом. — Или можешь выйти ей навстречу. Она пошла по Спринг-стрит двадцать пять. Леон даже не дал ей договорить. — Спасибо, миссис Дайсон, — выдохнул быстро, словно слова сами вырвались, и почти сразу шагнул к двери, накидывая куртку на плечи. — Леон, подожди, ты хоть шапку…— начала Мари, но он уже был за порогом, а дверь хлопнула так, что в прихожей дрогнули ветки венка. Женщина покачала головой, прикрыв глаза. — Господи, мальчишка, — пробормотала она с усталой усмешкой. — Хоть бы не простудился. В этот момент из кухни вернулся Гир, неся блюдо с чем-то горячим и подозрительно дымящимся. Он окинул взглядом прихожую, нахмурился. — А Кеннеди куда подевался? Только вошёл и уже след простыл. Мари вздохнула, скрестив руки. — Кажется, что-то забыл в машине, — сказала спокойно, хотя в голосе звучала едва заметная улыбка. — Скоро будет. Гир хмыкнул недоверчиво: — Ну конечно, забыл. Вечно все что-то забывают перед ужином… А Мари только покачала головой и, отвернувшись, тихо добавила себе под нос: — Главное, чтобы не забыл, зачем вернулся.

***

Леон шёл быстро, чуть пригнувшись от ветра, сжимая ворот куртки, чтобы не задувало за шиворот. Пригород жил своей рождественской жизнью в окнах мерцали гирлянды, из-за угла доносился смех, кто-то волок через дорогу ёлку, двое ребятишек гонялись друг за другом, швыряя снежками. В воздухе пахло дымом, глинтвейном и выпечкой. Он прошёл мимо лавки с венками над дверью висел колокольчик, звякнул, когда оттуда вышла женщина с пакетом подарков. — С Рождеством! — крикнула она. — И вас, — кивнул Леон, чуть растерянно, не сбавляя шага. Он вглядывался в таблички домов. Где-то справа заиграли рождественские колокола, а по дороге медленно проехал пикап, увозя на крыше ель, усыпанную огоньками. Леон свернул за угол, выдохнув и пар вырвался облаком. Сердце стучало чуть быстрее, чем стоило бы просто от ходьбы. Он шёл, вертя в кармане ту самую бело-синюю коробочку, чувствуя сквозь ткань холод металла. «Спринг-стрит…» — пробормотал он, глядя на табличку. Кеннеди уже почти миновал угол, когда впереди открылась дверь одного из домов с крыльцом. На двери висел пушистый венок пышный, зелёный, усыпанный красными бантами и шишками. Колокольчик над порогом звякнул тихо, приглушённо, будто приветствовал уходящего гостя. Леон замедлил шаг. На пороге появилась Хоуп в тёплой куртке, с красным шарфом, обмотанным почти до глаз, и пакетом в руках. Свет изнутри дома падал на неё мягко, делая волосы почти золотыми. Она обернулась на секунду и махнула рукой в дверной проём: — С Рождеством, миссис Пиклз! Передавайте привет супругу! Изнутри послышался старушечий голос, тёплый и довольный: — И тебе, птичка, не замёрзни! Хоуп рассмеялась тихо, захлопнула дверь, и колокольчик снова звякнул. Она повернулась, переступила через сугроб, поправила шарф, отряхнула перчаткой снег с рукава. А Леон стоял чуть поодаль, за калиткой, и не шевелился. Просто смотрел. Мир вокруг будто стих, только снег падал мягко, да где-то вдали играла рождественская мелодия из чужого окна. Он не сразу понял, что улыбнулся так, еле заметно, устало, но по-настоящему. Потом выдохнул облачко пара, шагнул ближе и, когда она закрыла калитку, тихо позвал: — Хоуп… Девушка обернулась и будто наткнулась на мираж. На мгновение даже не поверила, что он действительно стоит здесь под фонарём с чуть взъерошенными волосами и растерянным взглядом. Сердце ухнуло куда-то вниз, а дыхание сбилось. Она моргнула, словно надеясь, что глупое видение исчезнет. Но оно не исчезло. — Леон?.. — выдохнула она тихо, но голос предательски дрогнул. — Ты… что ты здесь делаешь? Он открыл рот, но слов не последовало будто они вдруг все вылетели из головы в то время как Хоуп всё ещё стояла напротив, а взгляд был одновременно и растерянным, и обиженным. — Ну? — сказала она чуть громче, стараясь придать голосу твердость, но получилось неуверенно. — Чего…тебе? Леон будто опешил. Он выдохнул, сжав в кармане ладонь вокруг коробочки, и на секунду просто замер, не зная, как начать разговор. — Я… — начал он, чувствуя, как слова застревают в горле. — Меня же… приглашали на ужин. Хоуп вскинула брови, коротко, почти удивлённо, потом хмыкнула, отводя взгляд. — А, ну да, — сказала она, сухо, будто между делом насколько могла обиженно. — Забыла. И, перехватив пакет поудобнее, просто шагнула мимо него, утопая ботинками в снегу. Шарф качнулся, задел его плечо, и она прошла, даже не обернувшись. Леон повернулся вслед почти сразу, сделал пару быстрых шагов. — Хоуп, подожди… — Что? — не оборачиваясь, бросила она. Он догнал её, встал рядом, неловко сунув руки в карманы, будто не знал, куда их деть. — Я… хотел поговорить. Она остановилась. На секунду. — Поговорить? — переспросила тихо, словно боялась услышать ответ. Голос дрогнул. — Так ведь, кажется… ты уже сказал всё, что хотел. Она попыталась усмехнуться неловко, сбивчиво, с тем самым выдохом, который больше похож на попытку скрыть волнение. — Нам не стоит общаться, да? Слова сорвались как-то слишком быстро, будто она заранее готовилась к ним, но теперь не знала, что делать дальше. — Вот и… не общайся, — добавила она, запутавшись в собственных мыслях, опустив взгляд. — Поговори с родителями, они ж тебя звали. И, не дав ему ответить, снова пошла вперёд торопливо, почти спотыкаясь, будто боялась, что если остановится хоть на секунду, всё вылетит из головы, а голос окончательно предаст. Хоуп свернула резко, почти не глядя в сторону небольшого парка, где горели огни ярмарки. Воздух был пропитан запахом жареных каштанов и глинтвейна, кто-то смеялся, где-то играла рождественская мелодия из старого радиоприёмника. Толпа двигалась медленно, с пакетами, с детьми, с гирляндами, всё вокруг было живое, шумное, праздничное. И, пожалуй, именно поэтому она туда и пошла. В людном месте сложнее показывать, что тебе больно. Она шагала быстро, сжав руки в карманах, снег трещал под ботинками, дыхание вырывалось рывками. И всё равно слышала за спиной шаги. Ровные, уверенные. Его шаги. — Хоуп! — позвал Леон, прибавив шагу, стараясь перекричать гул толпы. Она не обернулась. Толпа мелькала между ним чужие лица, запах кофе и мокрых курток, чьи-то пакеты задевали его за плечо. Леон пробирался вперёд, неловко извиняясь, почти врезаясь в прохожих. Он чувствовал себя идиотом, но всё равно шёл за ней. — Хоуп, подожди! — крикнул он громче, задыхаясь от спешки и волнения. Хоуп ускорила шаг, почти перешла на бег. Волосы выбились из-под капюшона, пальцы дрожали, когда она пыталась застегнуть куртку на ходу. Она не хотела, чтобы он видел как у неё дрожит подбородок, как голос готов сорваться. — Зачем? — отозвалась она наконец, не оборачиваясь. Он догнал её у палатки с пряниками, шагнул вперёд и встал прямо перед ней, заставив остановиться. — Эй… — голос прозвучал тише, чем он хотел. Он стоял, чуть запыхавшийся от холода и от того, как долго за ней шёл. Снег садился на волосы, на ворот куртки, щеки горели от мороза и раздражения. Он сам не понимал, что сильнее злость или смущение. — Дашь хоть сказать мне? — выдохнул он, глядя ей на лицо, потом прямо в глаза. Она резко остановилась, едва не столкнувшись с ним, словно наткнулась на невидимую стену. Воздух между ними дрожал от дыхания. Хоуп опустила взгляд, пальцы вцепились в пакет. Щёки у неё тоже порозовели то ли от мороза, то ли от того, что он стоял так близко. — Я... — начала она, но голос предательски сорвался. На секунду оба замолчали, не зная, кто должен говорить первым. И именно в этот момент мимо пронёсся какой-то парень с ярмарочным стаканом какао и венком на голове. Весёлый, поддатый, с широкой улыбкой. Он, смеясь, остановился прямо рядом, поднял над ними веточку омелы и заорал на всю улицу: — Нууууу! Под ней же поцеловаться надо! Это же традиция, ребята! Толпа вокруг захихикала, кто-то даже одобрительно свистнул. А Хоуп, и без того сбитая с толку, закатила глаза. — Господи… — выдохнула она, едва не уронив пакет, и рванула в сторону, даже не глядя на Леона, пробираясь сквозь толпу. — Хоуп! — окликнул он, но она уже повернула за угол, уводя за собой шлейф из снежной пыли и запаха корицы от ярмарки. Сердце колотилось в груди, руки дрожали то ли от холода, то ли от того, как всё снова пошло наперекосяк. «Поцеловаться… Тоже мне, традиция» с горечью подумала она, торопливо шагнув прочь с людной улицы, туда, где было темнее и тише. Парень шёл за ней, сам не понимая, зачем и что собирается сказать. Почти бежал, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он пытался позвать, но слова тонули в шуме. Ноги сами несли вперёд, и вдруг он понял, если сейчас не остановит её, потом не решится вообще. — Да подожди ты, ну! — вырвалось из него, громче, чем он хотел. Она резко обернулась, и он едва успел затормозить, почти налетев на неё. Рука сама собой поднялась поймать, удержать и пальцы сомкнулись на её запястье. Мир будто замер. Кеннеди стоял совсем близко, тяжело дыша, с румянцем на щеках от холода или от смущения, он и сам не знал. Снежинки таяли на его ресницах. Он осознал, что всё ещё держит её и захотел отпустить, но не смог. Хоуп тоже застыла. Её глаза расширились, дыхание сбилось, но она не отдёрнула руку. Щёки у неё вспыхнули, и на секунду она просто смотрела на него растерянно, будто тоже не знала, как теперь быть. — Отпусти, — сказала она негромко, но не вырвалась. Он выдохнул, и слова вылетели почти шёпотом, но всё равно перекрыли даже ветер: — Я был не прав. Хоуп замерла. Только моргнула как будто не поверила, что слышит. — Что…? — спросила тихо, едва шевеля губами. — Тогда, — добавил он, голос стал глуже, хрипловатее, — когда сказал, что нам не стоит общаться. Это было… — он запнулся, провёл рукой по лицу, отводя взгляд, — глупо. И подло. Леон поднял глаза, и в них не было ни холодности, ни уверенности, только усталое, честное сожаление. — Прости. Снег тихо падал между ними, белыми искрами ложился на её волосы и его пальто. Хоуп молчала, чувствуя, как ладонь под его рукой будто горит и не знала, что сказать. Леон опустил взгляд, словно собираясь с духом, потом снова посмотрел ей прямо в глаза. — Я сказал это потому, что… — он выдохнул, провёл рукой по затылку, будто и сам не верил, что наконец говорит, — испугался. За тебя. Хоуп моргнула, нахмурившись, но не перебила. — Я понял, как наше общение может выглядеть со стороны. Что все начнут говорить, что ты мелкая, а я придурок, который воспользовался… Он на секунду закрыл глаза, глотнул холодный воздух и выдавил почти что смущено: — А потом… возраст. Четыре года не пропасть, я знаю, но в твои семнадцать это звучит как приговор. — Он тихо рассмеялся, коротко, почти беззвучно. — И я просто решил, что, может, если отступлю, то так будет… правильно. И вдруг Кеннеди поднял на неё взгляд. — Только оказалось, что неправильно всё равно. Хоуп стояла неподвижно, глядя на него. Её губы были приоткрыты, пальцы сжаты в перчатках. Она растерянно смотрела на Леона. — И…? — выдохнула она наконец, тихо, почти шепотом. — Что теперь? Он стоял перед ней, всё ещё не отпуская, и чувствовал, как уши пылают от холода и смущения. Слова застревали где-то в груди, он не планировал ничего говорить, но теперь, когда она смотрела так, будто ждала объяснения, молчать стало невозможно. — Я…не знаю. Но ты… — он сглотнул, опустил взгляд, потом снова поднял. — Ты мне нравишься. — Чего?.. — Хоуп выдохнула нервно. Губы дрогнули, глаза большие, блестящие от снега и чего-то ещё метнулись в сторону. — Нравишься, — повторил он, уже тише, почти сдавленно. — Сильно. Я не хотел… ну… всё вот это, — он беспомощно махнул рукой, как будто мог этим объяснить всё, что только что произошло, и глупый спор, и беготню по морозу, и то, как сейчас сердце стучит, будто он только что сорвался с обрыва. Девушка смотрела на него, и румянец на щеках становился всё ярче. Хотела что-то ответить, но слова не находились. Хоуп стояла, не зная плакать, смеяться, поверить или бежать. — Леон… — выдохнула она. — Ты… — и не договорила. Он шагнул ближе, не касаясь, просто стоя перед ней на расстоянии дыхания. — Честно говоря, — произнёс он, чуть понизив голос, сбивчиво, будто сам себе не верил, — я вообще собирался сказать тебе это… ну, где-то после твоего восемнадцатилетия. — Он коротко усмехнулся, качнул головой, будто отмахиваясь от собственных мыслей. — Так, чтобы без риска нарваться на лекцию от твоего отца. Хоуп моргнула, не сразу поняв, что он сказал. Потом сама не удержалась, фыркнула. Сначала тихо, потом громче, словно смех вырвался сам, от облегчения. Лёд под её ботинками хрустнул, плечи чуть дрогнули, и смех прозвенел неловко. — Боже, — выдохнула она, прижимая варежку к губам. — Как глупо… — Знаю, — спокойно, почти мягко ответил Леон, чуть пожав плечами. — Но позже я бы всё равно не выдержал, — добавил он. Хоуп переступила с ноги на ногу, будто не знала, куда деть себя. Смотрела то на его перчатки, то на ворот куртки, то снова в глаза. Щёки всё ещё пылали, и в груди странно щекотало от его слов, от близости, от того, что он правда это сказал. Леон чуть улыбнулся, сделав шаг ближе. Он поднял руку медленно, будто боялся спугнуть, и кончиками пальцев коснулся её щеки. Тёплой, чуть прохладной от снега. Хоуп вздрогнула, но не отстранилась. — Эй… — тихо сказал он, глядя в глаза ей сам смущаясь от своих слов. — Слушай… Он выдохнул, будто подбирал слова, и даже этот выдох прозвучал неловко. — Мы могли бы просто… ну… узнавать друг друга, — начал он, и голос чуть дрогнул. — Пока что. Без спешки. — Он замолчал, осознав, как глупо это прозвучало, и торопливо добавил: — Если, конечно, я тебе тоже… ну… — он запнулся, усмехнулся натянуто, опуская взгляд, — хотя бы немного. Хоуп будто окаменела. Сердце колотилось так сильно, что она боялась, что он услышит. — Немного, — повторила она едва слышно, и голос её предательски дрогнул. Уголки губ чуть дрогнули неуверенно и растерянно. — Немного это мягко сказано… Кеннеди моргнул, будто не сразу понял, что она ответила всерьёз. Потом выдохнул и коротко, тихо засмеялся с облегчением, с нервным смешком, который вырвался сам. И вдруг между ними стало теплее. Теплее, чем весь город, укутанный снегом и холодом. Леон осторожно поднял руку, будто спрашивал разрешения каждым движением. Пальцы скользнули чуть выше, задевая прядь волос, прилипшую к её щеке. Он замер, не решаясь, сердце билось где-то в горле, дыхание сбилось. Хоуп не отпрянула, но глаза у неё расширились, дыхание стало неровным, почти испуганным. Она не знала, куда смотреть, то ли на его руку, то ли на губы, то ли просто вниз, лишь бы не встречаться взглядом. Тёплая ладонь скользнула к виску, и на мгновение всё вокруг снег, гул улицы, мигающие гирлянды — исчезло. Остались только они. Леон чуть наклонился ближе, сам не веря, что вообще говорит это вслух. Голос у него вышел хрипловатый, сбивчивый, с какой-то виноватой улыбкой, будто он заранее извинялся за собственную смелость. — Слушай… тут омелы нет. Но… если я тебя поцелую… — он запнулся, губы дрогнули, и тишина между ними стала почти невыносимой. И чтобы хоть как-то разрядить её, парень пробормотал, с нервной усмешкой: — Ты же меня пакетом не огреешь? Хоуп моргнула. На секунду просто стояла, не дыша. Потом уголки губ дрогнули будто она не знала, смеяться ей или бежать. — Зависит, — выдохнула она едва держась. — От того… понравится ли… Леон замер, растерянно моргнул, будто не ожидал, что она вообще ответит. — Рисковая, — прошептал он, и в голосе было больше смущения, чем уверенности. Взгляд скользнул по её лицу, по щёкам, где румянец уже превратился в пламя. Хоуп отвела глаза, потом снова подняла слишком быстро, слишком неловко. — Леон… — начала она, но запуталась в собственном дыхании. Смеяться хотелось и плакать одновременно. Сердце гулко билось где-то в горле, ладони вспотели в перчатках, и от мысли, что это сейчас может случиться, её будто бросило в жар. Кеннеди шагнул чуть ближе всего на полшага, но для неё это было как пропасть. Хоуп чуть отпрянула, потом сама шагнула обратно, будто не могла решить, чего боится сильнее поцелуя или того, что он не случится. Между ними остался только снег, падающий медленно, как в замедленном кадре. — Ну, — прошептал он, едва слышно, глядя прямо в глаза, — проверим? Хоуп едва заметно кивнула почти непроизвольно, будто против воли. И на секунду ей показалось, что мир остановился. Сердце ухнуло. Всё сжалось внутри будто кто-то дёрнул стоп-кран. И в самый последний момент Хоуп инстинктивно отступила на шаг назад. Снег под сапогами жалобно хрустнул, и звук показался оглушительно громким на фоне тишины. Леон застыл и по лицу скользнуло непонимание, сменяющееся растерянным, почти нежным осознанием. Хоуп стояла, едва дыша, глаза расширенные. Щёки пылали, будто мороз стал вдруг обжигающим. — Я… — начала она, но горло пересохло. — Я просто… — Она сглотнула, беспомощно развела руками, — я не… Парень моргнул, чуть опустил руку, всё ещё чувствуя на пальцах остаточное тепло её щеки. — Что… — выдохнул он, нахмурившись неуверенно, будто боялся задеть её даже словом. — Никогда? Хоуп вспыхнула мгновенно, пунцовая до ушей. — Я… в смысле… — она сбилась, запутавшись в словах, — ну… может, не… так! То есть… вообще… — она нервно дернула плечом, глядя куда угодно, только не на него. Кеннеди смотрел на неё долго, внимательно, как будто пытался понять, чего она боится сильнее: его или самой себя. Медленно, почти незаметно уголки его губ дрогнули, и в этом движении было то самое тёплое, неуловимо нежное выражение, которого она раньше у него не видела. — Эй, — сказал он тихо, шагнув ближе, но уже без спешки, — всё нормально. Не надо так паниковать. — Сделал короткую паузу, и голос стал чуть мягче, почти неуверенным: — ...Ты… хочешь? Хоуп моргнула, глаза расширились и румянец на щеках вспыхнул казалось ярче прежнего. Она выдохнула, опуская взгляд, будто сама от себя хотела спрятаться. — Господи, — прошептала она едва слышно, губы дрожали, — не задавай такие вопросы… Леон тихо выдохнул, нервно усмехнулся почти беззвучно. Она стояла перед ним, красная, растерянная, сжимающая перчатки так, будто держалась за них, чтобы не исчезнуть. И в этом смятении, в этих сбивчивых движениях, в дыхании, вырывающемся облачками пара, была какая-то трогательная, настоящая хрупкость. Он смотрел на неё почти дрожащую и почему-то не мог отвести взгляд. Леон сделал шаг вперёд. Хоуп чуть дёрнулась, но не отошла. Он остановился совсем близко, чувствуя, как её дыхание касается его губ. И на мгновение никто не шевелился. Леон чуть склонился, взгляд мягкий, голос низкий, почти перешел в шепот: — Хоуп… я подскажу. Иди сюда. Пальцы нашли её руку осторожно, через перчатку, потом чуть выше, к запястью, к плечу. Он остановился, чувствуя её дыхание на своей щеке, и то, как она сама едва дышит. — Просто закрой глаза, — прошептал он, с улыбкой. — Так проще… Хоуп на миг замерла, ресницы дрогнули, потом послушно закрыла глаза. Она чувствовала, как сердце бьётся так громко, будто весь квартал может услышать. Снег падал им на волосы, на куртки, таял и превращался в прохладные капли. Леон склонился чуть ниже, его ладонь мягко легла ей на щеку, пальцы чуть дрожали от холода, от нервов и от всего сразу. Парень коснулся её губ осторожно почти неуверенно, будто пробуя. Хоуп застыла, а вместе с ней всё вокруг будто затаило дыхание. Леон чуть отстранился ровно на вдох и, не отпуская, обнял её, одной рукой коснувшись спины. Наклонившись ближе, почти касаясь её лба своим, Кеннеди прошептал, хрипловато, с растерянной улыбкой, чтобы не спугнуть: — Ну же… не бойся. И снова коснулся её губ уже увереннее, но по-прежнему бережно, будто каждое движение было обещанием, что он не причинит ей ни малейшей боли. Она не ответила сразу, но через миг дыхание стало мягче, плечи расслабились, и Хоуп просто позволила себе стоять, чувствуя, как всё внутри медленно успокаивается. Дыхание у обоих сбилось, и Хоуп почувствовала, как земля будто уходит из-под ног. Губы стали горячими от холода и смущения; она не знала, что делать, но сердце само подсказывало: не отстраняйся. Леон на секунду прижал ближе, и поцелуй стал более уверенным, а его язык плавно скользнул в её рот и тогда она неуверенно, но ответила. Когда они наконец отстранились, в глазах у обоих было то самое чувство, после которого ничего не нужно объяснять. Кеннеди тихо хмыкнул не громко, просто выдохнул, всё ещё не отводя взгляда. Потом снова склонился ближе, коснулся её губ почти шутливым поцелуем. Отстранившись, всё ещё улыбаясь уголком рта, он смущено спросил: — Ну и как? Хоуп стояла, чувствуя, как уши и щёки горят так, будто она только что выбежала из жары в мороз. Она моргнула, не зная, куда деть взгляд, и пробормотала, смутившись до невозможности: — Чертовски…мокро, но…приятно… Леон хмыкнул, не сдержав короткий смешок, и покачал головой. — Видишь, — сказал он тихо, улыбнувшись чуть теплее, чем раньше, — ничего страшного. И тогда подняла глаза, абсолютно растерянные. — Говори за себя, — прошептала Хоуп, всё ещё не в силах скрыть нервную улыбку. Леон опустил голову, а потом выдохнул, почти счастливо, и остался рядом в свете фонаря, под падающим снегом, где теперь всё казалось правильным. Он коснулся её щеки, коротко, будто проверяя, не замёрзла ли. — Пошли домой? — спросил он негромко, почти шёпотом, так что слова растаяли в их дыхании. Хоуп моргнула, потом кивнула, чувствуя, как внутри всё ещё дрожит от волнения, от тепла, от того, что всё это происходит на самом деле. — Ага…, — выдохнула она, и на губах мелькнула крошечная, но настоящая улыбка. Леон протянул ей руку и Хоуп с дрожью вложила свою ладонь в его, и, когда пальцы сомкнулись, им обоим стало чуть легче. Так, рядом, в тишине заснеженной улицы, они двинулись к дому, туда, где ждали огни, ужин, и, кажется, их самое счастливое Рождество.

***

Дверь хлопнула за их спинами, впуская внутрь вихрь снега и холодного воздуха. Хоуп, запыхавшаяся и смеющаяся, быстро отряхнула ботинки у порога. Леон, всё ещё держа её за руку, притворил дверь ногой, стараясь не напугать весь дом грохотом. В прихожей пахло елью, корицей и чем-то тёплым, домашним и оба на секунду замерли, будто не хотели разрушать эту магию. Смех и голоса доносились из гостиной видно, Мари уже кого-то встречала. И тут из кухни появился Гир: в руках полотенце, рукава закатаны, лицо раскрасневшееся от жара и хлопот. — А вот и… — начал он бодро, но замолк на полуслове. Взгляд упал на их переплетённые руки. Пауза получилась слишком длинной. Леон мгновенно попытался сделать вид, будто просто помогал ей с перчатками, но выглядело это так же неловко, как и звучало. Хоуп только сильнее покраснела, но руку не отдёрнула. — А вот и вы, — наконец выдал Гир, с тем самым тоном, который одновременно и приветственный, и предупреждающий. — Проходите, — добавил после паузы, вытирая руки о полотенце. — Мари там с соседями, сейчас к столу пойдём. Он повернулся, уходя обратно в кухню, но по выражению плеч было видно: заметил всё, понял всё, просто решил не устраивать сцен. Хоуп облегчённо выдохнула, едва дверь за ним закрылась. Леон посмотрел на неё краем глаза, чуть усмехнулся, шепнул: — Кажется, я только что получил молчаливое «поговорим потом». — Ага, — ответила Хоуп, не сдержав улыбку. И они, всё ещё держась за руки, прошли дальше туда, где светились гирлянды, пахло запечённой уткой и начиналось их первое совместное Рождество. Они вошли в гостиную и сразу в глаза ударил свет гирлянд, запах ели и запечённой утки, вперемешку с громким смехом и звоном посуды. Мари стояла у стола с двумя соседками переговаривающиеся между собой. Дверь тихо скрипнула, и все трое обернулись. Хоуп стояла на пороге, щеки алые от мороза, глаза сияют, а рядом Леон чуть растерянный, но улыбающийся. Она держала его за руку обеими ладонями, словно боялась, что если отпустит, всё исчезнет, как сон. Мари замерла на секунду, взгляд быстро скользнул от их лиц к рукам, и обратно. И, к удивлению самой Хоуп, мать не нахмурилась, не покачала головой. Наоборот, уголки губ дрогнули, и она чуть улыбнулась, тепло, по-настоящему. — А вот и они, — сказала она, откладывая салфетку. — Хоуп, Леон… проходите. — Это Леон, — добавила с лёгкой гордостью, глядя на соседей, будто представляла долгожданного гостя. Одна из дамочек, округлая и розовощекая, взглянула поверх очков, и губы её растянулись в довольную улыбку. — Ах, вот тот самый, — протянула она с лукавым интересом. — Ну наконец-то познакомились! Леон смутился, чуть кашлянул, а Хоуп, наоборот, улыбнулась шире, хотя пальцы на его руке сжались сильнее. Мари сделала вид, что не замечает ни напряжения, ни взглядов, и просто махнула рукой в сторону стола: — Ну что ж, Рождество ждать не будет. Проходите, садитесь, пока всё горячее! Леон и Хоуп переглянулись и впервые за весь вечер улыбка у них была одинаковая: тихая, счастливая, будто они наконец пришли туда, где и должны были быть.

***

Дом постепенно стихал. В гостиной пахло хвоей и корицей, на полу лежали смятые ленточки и обёртки, гирлянды на ёлке мерцали мягко, убаюкивающе. Соседи уже ушли с завернутыми в фольгу остатками утки, и обещанием «зайти завтра на глинтвейн». Мари возилась на кухне, звеня посудой, а где-то в глубине дома хлопнула дверь гаража, Гир ушёл «на минутку», но по опыту знали, что это минимум на час. Хоуп и Леон остались вдвоём. Она стояла перед ёлкой, опустившись на колени, поправляла коробки под нижними ветками одни с чуть кривыми бантами, другие в глянцевых обёртках, которые отражали разноцветный свет гирлянд. — Утром, — напомнил Леон, сложив руки на груди. — По традиции. — Знаю, — буркнула Хоуп, не глядя на него. — Но это же пытка, ты понимаешь? Они лежат тут, под носом, и ты всё время думаешь, что там. Она ткнула пальцем в одну из коробок, перевязанную серебристой лентой. — Вот, например, вот эта. Почему нельзя просто… ну, хотя бы одним глазком? Леон тихо усмехнулся, присел рядом, облокотился на диван. — Потому что это испортит магию. — Магия Рождества? — Хоуп прищурилась, взглянув на него через плечо. — Или магия терпения? — Обе, — пожал он плечами, чуть улыбнувшись. — А ещё потому что я хочу увидеть твоё лицо утром. Она замерла, потом медленно выдохнула, чувствуя, как щеки становятся горячими, хотя камин давно погас. — Угу, — пробормотала она, отводя взгляд. — Только ради этого и потерплю… Леон усмехнулся, тихо, тепло, и глянул на огоньки гирлянды, что отражались в её волосах. В комнате было тихо, только посуда где-то на кухне и снег, что мягко стучал в окно. И Хоуп вдруг поймала себя на мысли, что впервые за много дней ей не хотелось, чтобы вечер кончался. Леон поднялся, тихо, почти бесшумно, и шагнул ближе. Хоуп всё ещё стояла у ёлки и свет гирлянды падал на её волосы, заставляя их казаться золотистыми. Он на секунду замер, не зная, что делать дальше. Слова застряли где-то в горле, а руки, словно живущие отдельно, на мгновение нашли её талию, нерешительно, осторожно, будто проверяя, не оттолкнёт ли. Девушка вздрогнула от неожиданности, от самой ситуации, от того, как близко он был. Сердце забилось так сильно, что, казалось, его слышно в тишине. — Леон… — прошептала она, не оборачиваясь. Голос предательски дрогнул. — Что ты… Он сам не знал. Просто стоял, почти не дыша, чувствуя, как к горлу подступает то ли смех, то ли паника. — Извини, — выдохнул он неловко, — я просто… — и осёкся, не находя конца фразе. Она тоже не знала, куда себя деть. Стояла, красная до ушей, сжав плечи, как будто надеялась, что так спрячёт её смущение. — Всё нормально, — выдохнула она быстро, не глядя. — Просто… неожиданно. Он коротко кивнул, хотя она и не видела. С трудом заставил себя отступить на шаг не потому что хотел уйти, а потому что боялся сделать ещё что-то глупее. Они оба замолчали. Воздух между ними был натянут, как тонкая нить. Хоуп стояла, кусая губу, пытаясь спрятать дрожащую улыбку. Леон смотрел в сторону, чувствуя, как горят уши, как будто сам стал школьником, застуканным на чём-то нелепом. — Прости, — наконец сказал он, чуть усмехнувшись себе под нос. — Я… поторопился с такими объятиями, да? Она хрипло выдохнула, всё ещё не поднимая глаз и тогда Кеннеди на миг замер, словно колебался, а потом мягко взял её за плечи, разворачивая к себе. Глаза их встретились и у обоих перехватило дыхание. Хоуп успела только вдохнуть, когда Леон чуть наклонился ближе и тут дверь в гостиную распахнулась с таким грохотом, что ёлочные шары дрогнули. — Так! — прогремел голос Гира. — Спать будешь здесь! Отец появился в проёме, нагруженный подушками и пледами. Одна подушка тут же свалилась на пол, вторая задела ветку ёлки. Хоуп вздрогнула и поспешно отступила на шаг. Леон выпрямился мгновенно. Гир, не заметив этой маленькой катастрофы, поставил подушки на диван и оглядел гостиную. — Теплое одеяло наверху, — пробурчал он. — И без разговоров, Кеннеди. Поздно куда-то ехать. Леон кашлянул, отчаянно пытаясь вернуть себе хоть видимость спокойствия. — Эм… спасибо, сэр. — Ага, — кивнул Гир, потирая руки. — Только без ночных хождений, ясно? Утром подъём рано, завтрак в восемь. Он уже собирался уйти, но вдруг прищурился, взгляд скользнул от дочери к Леону и обратно. Оба стояли, будто их только что застали на месте преступления, и Хоуп нервно поправляла рукав. — Что, разговариваете? — спросил Гир, подозрительно медленно. — Угу, — одновременно ответили они. Гир хмыкнул, чуть приподнял бровь, прищурившись как человек, которому вроде бы всё ясно, но он великодушно делает вид, что не замечает очевидного. — Ну, разговаривайте, — буркнул он, — Минут тридцать, максимум сорок и по комнатам. Пауза. — И не дай бог, — добавил он выразительно, — услышу хоть шорох ночью. Тишина повисла мгновенно. Хоуп покраснела до ушей, уставившись в пол. Леон кашлянул, с трудом удерживая нейтральное выражение лица. — Понял, сэр, — произнёс он максимально официальным тоном. — Вот и отлично, — удовлетворённо кивнул Гир. — А теперь я пошёл спать. Он ушёл, грохнув дверью и что-то бормоча про «современную молодёжь». Хоуп стояла, не поднимая глаз, щеки пылали, как будто её только что застукали за чем-то невозможным. — Боже… — выдохнула она, пряча лицо в ладонях. — Это было так неловко. Прости его, пожалуйста. Он просто… ну, папа. Девушка вздохнула, чуть растерянно и даже виновато посмотрела на Леона, словно боялась, что тот сейчас передумает вообще оставаться. — Он просто всегда такой… — пробормотала она, — немного наглый, и… слишком прямой. Леон улыбнулся устало, но мягко, как будто это всё его даже забавляло. Он протянул руку и легко провёл пальцами по её волосам, смахнув несколько блесток с плеча. — Эй, — сказал он тихо, — всё нормально. Хоуп подняла глаза. — Он волнуется, — добавил Леон, глядя прямо на неё. — Это понятно. Поверь, я бы тоже волновался… если бы у меня была такая дочь. Она замерла, не зная, что ответить, и только ещё больше покраснела. — Леон… — начала она, но он лишь усмехнулся, качнув головой: — Всё хорошо, птичка. Правда. Он чуть склонился ближе, глядя на неё так, будто всё остальное исчезло: огоньки, шорохи, даже звуки с кухни. Пальцы скользнули вдоль её щеки, осторожно, будто боялся спугнуть, и едва коснулись её губ. Хоуп не успела ни вдохнуть, ни отстраниться как из кухни раздался голос Мари: — Было бы здорово, если бы два голубка помогли бы мне с посудой! Хоуп отпрянула, едва не рассмеявшись, пряча лицо в ладонях. Леон тихо выдохнул, прикрыл глаза и стиснул губы, борясь между смехом и отчаянием. Он наклонился к ней ближе, почти касаясь губами её уха, и шепнул с усмешкой: — Продолжим, когда все крепко уснут? Хоуп, всё ещё красная, едва слышно ответила, стараясь не выдать улыбку: — О, нет, ты же слышал… иначе меня точно выселят из собственного дома. Леон усмехнулся, чуть наклонив голову, и так же тихо, чтобы не услышали из кухни, сказал: — Ну… можно жить у меня, конечно. Правда, там только матрас и телевизор, который не работает… Хоуп замерла, глядя на него, а потом округлила глаза то ли не поверила, то ли просто не знала, как реагировать. Леон коротко хмыкнул, покачал головой: — Шучу, — сказал он, и уголок губ дрогнул в той самой улыбке, от которой у неё обычно путались мысли. — Пошли, а то твоя мама решит, что мы сбежали. Он протянул ей руку. Хоуп, всё ещё смущённая, вложила в его ладонь свою теплая, хрупкая, чуть дрожащая. Так, держась за руки, будто это было их маленькой тайной, они прошли на кухню. Мари, стоявшая у мойки с фартуком, обернулась, увидела их и, не удержавшись, улыбнулась уголком губ с нежностью. — Вот и молодцы, — сказала она. — Раз уж вы такие неразлучные, можете быть полезными. Леон — полотенце, Хоуп — тарелки. — Есть, шеф, — отозвался Кеннеди, послушно взяв полотенце и подмигнув Хоуп, когда та повернулась к нему с тарелкой. Она фыркнула, но не смогла сдержать улыбку. И пока за окном падал снег и в доме пахло ванилью, они стояли рядом плечом к плечу, делая вид, что просто помогают, хотя каждый жест, каждый взгляд между ними говорил гораздо больше.