Часть 10 (Вариант 2)

Он дошел до дома, не помня дороги. Пальцы все еще ощущали холодный сквозняк от ее прикосновения, а в ушах стоял ее тихий голос: «Ты… ты меня ненавидишь?». Блядь. Какой еще, к черту, ненавистью? Чтобы ненавидеть, нужно постоянно *думать* о ком-то. А он перестал. Он выстроил стену, один кирпичик за другим, и сидел за ней, в своем тихом, чистом додзё. И вот эта сука, эта бывшая королева сраной школы, просто взяла и постучала в его стену тонкими, холодными пальцами. И стена дала трещину. Вечером он не смог медитировать. Каждый раз, когда он закрывал глаза, перед ним вставало ее лицо. Серьезное, сосредоточенное, когда она пинала мешок с листьями. Растерянное, когда он подошел. И вот это, последнее – почти прозрачное в сером свете, с прямым, голым вопросом в глазах. Он встал с циновки и пошел в кухню. Холодной водой из-под крана плеснул в лицо. Не помогло. Он чувствовал, как внутри что-то бурлит, старое, злое, выворачивающее нутро наизнанку. Ему нужно было бить кого-то. Бить до тех пор, пока кости не хрустнут, пока не останется ничего, кроме усталости и пустоты. Понедельник выдался мерзким. Дождь моросил с самого утра, превращая школьный двор в грязную кашу. Артур шел по коридорам, как танк, чувствуя, как ученики расступаются перед ним. Он зашел в библиотеку после последнего урока, по привычке. Он не знал, зачем. Просто нужно было проверить. Проверить, что его маленький мир все еще на месте. Аделя была за своим столом. Она не поднимала головы, когда он вошел, но он знал, что она его почувствовала. Он взял с полки первую попавшуюся книгу – какой-то сборник стихов, блядь, – и подошел к столу. Он положил книгу перед ней. Она молча протянула руку для штампа. Их пальцы коснулись снова. На этот раз его пальцы были горячими, а ее – ледяными. Ток пробежал по его руке, и он резко отдернул руку, словно обжегся. Она подняла на него глаза. В них не было страха. Было что-то другое. Любопытство. И еще что-то, чего он не мог разобрать. Что-то темное и… голодное. Он развернулся и ушел, не взяв книгу. Сраная библиотека больше не была его убежищем. Она стала полем битвы. И он не знал, правил в этой игре. После уроков он пошел в додзё. И устроил там погром. Он бил по груше с такой яростью, что перчатки едва не разлетелись. Каждый удар – это ее лицо. Ее вопрос. Ее прикосновение. Он пыхтел, рычал, заливая потами пол, пытаясь выгнать из себя этого призрака. Не получалось. Зверь, которого он так долго держал в клетке, почуял свободу и теперь царапал внутренности острыми когтями. В среду это случилось. Он шел из раздевалки, когда в коридоре раздался крик и грохот. Небольшая толпа собралась у шкафчиков. В центре круга стоял Игорек, местный качок, чей мозг был размером с горошину, а самооценка – с Эверест. И перед ним, прижатая спиной к шкафчикам, стояла Аделя. — Ну что, принцесса? — орал Игорек, пьяный собственной значимостью. — Снова ищешь себе нового питомца? Слышала, ты с этим психом теперь дружишь? Может, он тебя по-настоящему научит слушаться? Ха! Он протянул руку, чтобы схватить ее за плечо. И в этот момент Артур перестал существовать. Осталось только движение. Он не помнил, как очутился рядом. Он помнил только свист воздуха и то, как рука Игорька замерла в сантиметре от ее лица. Артур схватил его за запястье. Не просто схватил. Его пальцы впились в плоть, переламывая кость с сухим, отвратительным хрустом, который был слышен даже через гул толпы. Игорек взвизгнул. Его лицо исказилось от боли и недоумения. Артур не смотрел на него. Он смотрел на Аделю. Ее глаза были широко распахнуты, и в них плескался ужас. Но не перед ним. Перед тем, что она увидела. Перед тем хладнокровным, беспощадным зверем, который смотрел из его глаз. Артур развернул Игорька, заломил ему руку за спину так, что тот согнулся пополам, и с силой вдавил лицом в металлический шкафчик. Грохот прокатился по всему этажу. — Ты будешь к ней прикасаться? — прошептал Артур ему в ухо. Голос был тихим, спокойным, мертвым. — Еще раз. Попробуй. Только еще раз. И я вырву твою поганую руку и засуну ее тебе в горло. Он отпустил его. Игорек соскользнул на пол, держась за сломанную руку и всхлипывая. Толпа онемела. Артур выпрямился, встряхнул руками, как будто отряхивая пыль. Он посмотрел на Аделю. Она все так же стояла, прижавшись к шкафчикам, и дрожала. Ее губы беззвучно шевелились. Он развернулся и пошел прочь. Ему нужно было выйти. Воздуха. Он почти дошел до выхода, когда услышал за спиной топот ее ног. Она догнала его у задней двери, ведущей на спортивное поле. — Артур, остановись! Он остановился, не оборачиваясь. Дождь хлестал по металлу крыши над головой. — Ты… ты… — она задыхалась. — Ты мог его убить. Он медленно обернулся. Лицо его было маской ярости. Не на нее. На себя. На весь этот блядский мир. — И что ты хотела увидеть, Аделя? — его голос был низким и грубым. — Кровь? Может, мне надо было ему шею свернуть для тебя? Чтобы было похоже на твои убогие фантазии? Она сделала шаг к нему, несмотря на всю его ярость. На ее щеках играл румянец, глаза горели каким-то безумным огнем. — Нет! — выкрикнула она. — Я хотела понять… почему он не смотрит на меня так, как ты. Это было так неожиданно, так абсурдно, что он опешил. Как он? Как ебаный псих? Как убийца? — Как я? — усмехнулся он, шагая к ней. — Ты имеешь в виду вот так? Он схватил ее за плечи и швырнул на холодную кирпичную стену. Она ударилась спиной, тихо охнув. Он навис над ней, заблокировав ее руками по бокам. Он чувствовал, как она дрожит, но ее глаза не отводили от его. В них плескался страх, но под страхом было что-то еще. Что-то, что заставило его кровь закипеть. — Ты хочешь, чтобы я смотрел на тебя так? — прорычал он, приближая лицо к ее лицу. — Хочешь, чтобы я сломал тебя, как сломал его? Чтобы ты кричала? Чего ты добиваешься, сука? Ее дыхание сбилось. Губы приоткрылись. Она смотрела ему прямо в душу, в самое темное, гнилое ее углубление. — Тогда сделай что-нибудь, — прошептала она. Это был вызов. Это было отчаяние. Это было самое чистое приглашение, которое он когда-либо слышал. И он сломался. Он прижался к ней, целуя ее грубо, жестоко, впиваясь зубами в ее губу. Это был не поцелуй. Это была укуса. Это была агрессия, которую он сдерживал годами. Он жаждал ее боли, ее страха, ее слез. Он жаждал сломать ее, сделать своей, навсегда. Но она не кричала. Она не отталкивала его. Ее руки, дрожащие, но решительные, обвили его шею. Она ответила на его поцелуй с такой же яростью, с такой же голодной отчаянностью. Она царапала ему спину сквозь футболку, впивалась в его губы, и он почувствовал, как ее тело, прижатое к нему, горит. Он оторвался от ее губ, тяжело дыша. Они смотрели друг на друга, и в этот момент вся ненависть, вся боль, вся их об ложность история испарилась, превратившись в нечто иное. Горячее, опасное, неудержимое. Он опустил голову к ее шее, вдыхая ее запах – запах дождя, страха и чего-то сладкого, как отравленный мед. Его рука скользнула вниз, к ее талии, притягивая ее еще ближе. — Блядь, — выдохнул он в ее кожу. — Блядь, Аделя. Она только крепче сжала его в объятиях, пряча лицо у него на плече. Мир был хуйней. Война была понятнее. А это… это было черт знает чем. И ему, блядь, нравилось. Нравилось до боли. Нравилось до тошноты. И он знал, что теперь уже никогда от этого не избавится. Он сам открыл клетку, и теперь зверь был на свободе. А его хозяйкой стала она.