9. предательство

дверь скрипнула, как кость вывихнутая из сустава. я ввалился в прихожую, ожидая привычного запаха — перегара, пота, химической апатии, в которой мои старики топили свои призраков уже который год. но воздух был другим. чистым. от этого стало тревожно. в гостиной царил хаос, но хаос упорядоченный. два чемодана, потрёпанных, но набитых до отказа. мать, её пальцы, обычно дрожащие и неуверенные, быстро и чётко застёгивала ремни. отец стоял на коленях перед старым ящиком с инструментами, выковыривая отвёртку. их движения были резкими, целеустремлёнными. на них не было ни капли привычного отупения, того стеклянного взгляда, в котором тонул весь мир. они были трезвые. абсолютно, до жути, до дрожи в моих руках, трезвые. я остановился на пороге, не в силах сделать шаг. эта трезвость была страшнее любой драки с Ашером. это было неестественно. неправильно. — was ist los? (— что происходит?) — мой голос прозвучал хрипло, сорвавшись на полуслове. мать подняла на меня взгляд. и в её глазах я увидел это. не похмельную муть, не наркотический блеск. а что-то острое, живое, чего я не видел годами. надежду. чёрт возьми, в её глазах горела надежда. — nils! (— нильс!) — её голос прозвучал почти радостно, она выпрямилась, отбрасывая прядь седых волос со лба. — wir packen. wir gehen alle zusammen. in den süden! (— мы собираемся. мы уезжаем. все вместе. на юг!) мозг отказался обрабатывать информацию. юг. это слово повисло в воздухе, бессмысленное и пустое, как молитва в борделе. — was? (— что?) — выдавил я. отец встал, отряхнув колени. его осанка, обычно сгорбленная под тяжестью невысказанного, выпрямилась. — es ist vorbei, sohn. (—всё кончено, сын.) — он сказал это тихо, но с такой силой, от которой по коже побежали мурашки. — dieser ort... dieser alptraum. wir haben eine chance. im süden. sie nehmen leute wie uns. es ist besser dort. (— это место... этот кошмар. у нас есть шанс. на юге. там принимают таких, как мы. там лучше.) они смотрели на меня. двое взрослых людей, внезапно проснувшихся от долгого сна. их лица светились странным, чуждым мне энтузиазмом. они не просто бежали от чего-то. они бежали к чему-то. и в их планах был я. — wann? (— когда?) — спросил я, и голос снова подвёл. — heute abend! (—сегодня вечером!)— мать захлопнула чемодан с решительным щелчком. — der zug geht in drei stunden. beeil dich, pack deine sachen. nur das nötigste. (— поезд через три часа. поторопись, собери свои вещи. только самое необходимое.) они продолжили свою суету, говоря друг с другом быстрыми, отрывистыми фразами о билетах, о новом начале, о солнце. их слова были острыми осколками, которые резали меня изнутри. я стоял посреди этого непривычного оживления, и по мне медленно расползалось ледяное онемение. это был не кайф. это было нечто обратное — трезвое, ясное, неумолимое осознание. они протрезвели. нашли в себе силы. собрались. решились на побег. и всё это — без меня. они не спрашивали. не обсуждали. они информировали. я посмотрел на их собранные чемоданы. на их новые, решительные лица. и понял, что самое большое предательство в жизни приходит не от врагов. оно приходит от тех, кто должен был держать твою сторону в этой ебучей войне. оно приходит тихо, под маской заботы и надежды. они предали наше общее отчаяние. нашу общую яму. они выбрались из неё и теперь с удивлением смотрели на меня, всё ещё стоящего на дне. — ich... ich hole meine sachen, (—я... я возьму свои вещи.) — пробормотал я и побрёл в свою комнату, оставив их в их новом, трезвом, предательском мире. дверь в мою комнату захлопнулась, отсекая звуки их счастливых сборов. здесь пахло по-старому — пылью, кровью и страхом. котёнок спал на моей подушке, свернувшись клубком. я сел на кровать и положил руку на его бок, чувствуя, как под ладонью поднимается и опускается его маленькое дыхание. единственное существо, которое не могло меня предать. потому что ему некуда было идти. а за дверью слышались голоса моих родителей, планировавших наше «счастливое будущее». и самое ужасное было в том, что я понял: для них это и вправду было спасением. а для меня — самым чёрным, самым окончательным предательством. они крали у меня мой ад, мою привычную боль, мой единственный известный способ существования. и оставляли меня с абсолютной, оглушающей тишиной грядущего одиночества.