꧁༺☾ СВЯЗЬ (2) ☽༻꧂

Выброс из собственного тела был подобен резкой вспышке света - мгновенной и абсолютно безболезненной, но от того не менее шокирующей. Одна секунда - и всё: вся боль, вся агония, весь гулкий стук разбитого сердца остались там, внизу, запертыми в той холодной, неподвижной оболочке, которую я когда-то называла своим телом. Ощущение было странным - не освобождением, а скорее обрывом связи, будто я была марионеткой, чьи нитки внезапно перерезали. Моя душа, невесомая и прозрачная, материализовалась в нескольких шагах от сенсея. Тишина, что воцарилась вокруг, была оглушительной. Не та тишина сопутствующая медитации, что укутывает как тёплое одеяло, а густая, давящая пустота, в которой повис невысказанный шок, звонкий словно звон хрустального колокола. Воздух, казалось, застыл, отказываясь принимать то, что только произошло. Я не испытывала ни скорби, ни сожаления. Лишь холодное, безразличное спокойствие и леденящее душу принятие неотвратимого. Я была наблюдателем на собственных похоронах. На моих глазах к Годжо-сенсею, двигаясь сквозь сгустившуюся тишину, подбежала Сёко-сан. Ее лицо, обычно озаренное циничной усмешкой, было искажено маской предельной концентрации. Пальцы, всегда такие ловкие и уверенные, когда сшивали раны или зажигали сигарету, теперь судорожно, почти отчаянно нащупывали пульс на моей шее. Ее кончики пальцев вдавились в бледную кожу, замерли на секунду, затем бессильно соскользнули. Она медленно, будто против собственной воли, опустилась в пыль бетонной крошки согнув острые колени. Ее плечи безнадежно поникли, выдавая тяжесть того, что ей пришлось констатировать. - Мертва, - тихо, почти беззвучно, выдохнула она, поднимая взгляд на сенсея. В ее глазах читалась не просто констатация факта, а тихая, глубокая профессиональная горечь, смешанная с немым вопросом: «Как это могло произойти?» А он... он продолжал держать мое тело. Его руки, способные сокрушать все вокруг и останавливать движение атомов, теперь безвольно, почти по-детски беспомощно, обнимали холодную, обескровленную оболочку. Его пальцы впились в ткань моего спортивного костюма, оставляя на нем скомканные заломы. Руки судорожно сжимались, будто пытаясь вдохнуть в ткань хоть каплю тепла, хоть малую искру жизни. Моя голова безвольно свисала с его локтя, светлые волосы слиплись от пота и пыли на побледневшей, почти восковой коже. А глаза... мои пустые, остекленевшие глаза были широко открыты, уставившись в потолок где-то над его плечом. В них больше не плескалась жизнь, не было ни вызова, ни скрытой улыбки, ни той бездны, что наверное так манила его. В них не было ничего. Лишь холодная, бездонная синева, безмолвно отражающая ошеломленное, застывшее в немом крике лицо Сильнейшего, в чьих объятиях я неожиданно решила умереть. Он замер на мгновение, его взгляд, обычно невидящий из-за повязки, теперь пристально скользнул по моему лицу, застывшему в маске безмятежного ухода. Затем, с непривычной, почти священной осторожностью, он поднес ладонь к моим глазам. Тепло его пальцев, последнее, что могла бы ощутить эта оболочка, коснулось холодной кожи, и он мягко, с какой-то прощальной нежностью, прикрыл мои веки, скрыв пустую синеву, в которой всего минуту назад бушевала буря. - Теперь… она будто спит, - тихо, почти шепотом, произнес он, и в его голосе прозвучала несвойственная ему, приглушенная нежность, заставившая воздух сжаться. Он снова натянул на себя свою маску, которую я сбросила в пылу битвы. Он быстрым движением натянул ее на глаза и посмотрел на коллегу. - Сатору, что случилось? - Голос Сёко-сан, резкий и деловой, вернул его к реальности. Она стояла, накинув белый халат на повседневную одежду, видимо сразу после звонка сенсея она поспешила из лазарета. - Тренировочный зал вы разнесли, это понятно. Но у нее труба в груди…как...? - Ее взгляд скользнул по моей безжизненной фигуре, оценивая неестественную бледность и полное отсутствие ран, характерных для боя с проклятием. - Появилось проклятие, - он не моргнув глазом начал свою ложь, его голос вновь обрел привычную, слегка отстраненную уверенность. На его черной футболке виднелись пыль и мелкие щепки от разлетевшихся частиц дерева, серые спортивные штаны были в пятнах. - И… мы сражались. Но… я не успел. Оно всадило ей в грудь трубу. Я думал...что оно целится в меня… Он склонил голову, и этот жест мог бы сойти за стыд или горе, но я, распознавшая когда-то его жест , видела иное - глубокую, холодную сосредоточенность. Он никогда не опускал голову от горя. Он ее наклонял, продумывая следующий ход, скрывая блеск аналитической ярости в глазах. «Он лжет… Защищая меня. Уже мертвую меня.»- Мысль пронзила с новой силой, холодной и острой. Вся наша игра, все наши стычки - и вот теперь, когда я совершила последний, отчаянный поступок, он вступал в новую партию, делая мою смерть своей фигурой на доске. Я его недооценивала… Тем временем, на пороге разрушенных этажей зала стали появляться маги и простые сотрудники. Сбежались все, кто слышал грохот и взрывы энергии: несколько перепуганных студентов-первокурсников, Мегуми с застывшим лицом, из дальнего конца коридора неслась взволнованная Нобара. Были еще третьекурсники и другие работники техникума, Иджичи-сан тоже был среди них. Они толпились в дверях, не решаясь войти, их глаза были прикованы к фигуре Сильнейшего, держащего на руках мое бездыханное тело с торчящей из груди трубой, которая пронзила мое некогда бившееся сердце. - Откуда бы здесь взяться проклятию? - Сёко-сан скрестила руки на груди поверх халата, ее взгляд стал пристальным, аналитическим. Она не покупалась до конца на его ложь, ее профессиональное чутье врача кричало о несоответствии. - Без понятия, - он покачал головой в театральном жесте, все еще бережно прижимая к себе мою безвольную фигуру. Моя голова с закрытыми глазами покоилась на его плече, светлые волосы контрастировали с темной тканью его черной футболки. - Недоброжелателей у техникума хватает… Идем, отнесем ее. Она заслужила покой. Народ шептался, пока Сёко-сан и Годжо-сегсей пробирались к выходу сквозь толпу. Этот приглушенный гул не умолкал, нарастая, как прибой, наполненный обрывками фраз, ужасом и любопытством. - Это же Амако... та самая, что на миссии с Нанами-саном уничтожила проклятие первого уровня? - прошептал кто-то из старшекурсников, и в его голосе слышалось недоверие, смешанное с суеверным страхом. - Слишком рано умерла, она такая молодая... - тихо отозвался другой голос, женский, с ноткой искреннего сожаления. - Она была хорошим человеком, когда-то помогла перенести кипу бумаг в архив... Говорят сильная была девочка, способная…жаль, ушла так рано. - Сильна? - тут же вклинился третий голос, скептический и резкий. - Она была проблемной. Слишком тихая, слишком странная. Никто не знал, что у нее на уме. Не удивительно, что... - Что случилось? - раздался растерянный вопрос где-то сзади, где толпились те, кто ничего не видел. - Кто это? Что происходит? - Говорят, проклятие... Годжо-сан не успел... Этот шепот, полный домыслов, жалости и осуждения, был фоном, на котором разворачивалась вся сцена. Он был таким же участником действа, как и молчание Мегуми, и пустота в глазах Нобары. Для них это была трагедия. Для кого-то - сенсация. А для кого-то - удобное разрешение «проблемы». Сёко-сан и сенсей вышли на небольшую аллею, ведущую к подвалу лазарета. Резкий солнечный свет, казалось, был неуместным кощунством после мрака разрушенного зала. Я шла следом, бесплотным свидетелем, чье существование теперь измерялось лишь тяжестью этой тишины и осознанием того, что мое тело в его руках стало разменной монетой в игре, о которой я не подозревала. Он шел, неся мою оболочку с той же леденящей душу осторожностью, будто боялся, что от неверного движения она рассыплется пеплом. Моя рука безвольно покачивалась в такт его шагам, бледная и неживая на фоне темной, пропотевшей ткани его футболки. Каждый его шаг по гравию отдавался в моем метафизическом существовании гулким эхом. - Ты же в курсе, что тебе придется отчитываться перед Ягой и Старейшинами? - ее голос, потерявший все следы профессионального спокойствия, прозвучал довольно жестко. Она понимала: труп ученицы на руках Сильнейшего - это не инцидент, это политическая мина. - В курсе, - коротко бросил он, и в этом слове прозвучала не сталь, а нечто более грозное - абсолютная, не оставляющая места для возражений уверенность. Его пальцы, большие и способные дробить горы, инстинктивно сжали складки моей формы. Это явный бессознательный жест защиты, даже когда защищать было уже нечего. «Какая ирония, - подумала я.- Он, всегда ставивший силу выше всего, теперь защищал мой холодный прах.» - И что будешь делать? - Сёко-сан не отставала, ее белый халат, запачканный пылью с пола зала, развевался на ходу, словно знамя в этой безмолвной войне. - Скажу то же, что и тебе. - И ты думаешь, они тебе поверят? - в ее голосе прозвучал не просто скепсис, а почти жалость. - Что вдруг на защищенной территории появилось проклятие? Прямо во время твоей частной тренировки? Совпадение слишком уж удобное. Они попытаются выпытать из тебя более подробную информацию, Сатору. Они не поверят… Он на секунду остановился, повернув к ней голову. Солнце отразилось на ткани его повязки темным бликом. И когда он заговорил, его голос был тихим и ровным, будто он читал приговор с уже написанной бумаги о текущем инциденте. - Они не смогут возразить, - произнес он, и каждый звук был отточен как лезвие. - Ее смерть на руку им. Она была аномалией. Неудобной. Слишком сильной, чтобы контролировать, и слишком тихой, чтобы предсказать. - Он на мгновение замолчал, его взгляд, невидимый, но ощутимый, скользнул по моему бледному лицу, и мне показалось, я чувствую призрачное тепло его внимания. - И я хочу выяснить - кому именно и зачем. Что такого она знала и чем была, чтобы эти старики… вздохнули с облегчением, услышав о ее смерти? - Ты хочешь развязать открытую войну? - в голосе Сёко прозвучало почти недоумение. Она будто знала его склонность к эскалации, но это... это пахло настоящим безумием. Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки, лишенной всякой теплоты. Это было холодное, знакомое выражение полководца, глядящего на карту грядущей битвы. Я видела, как напряглись мышцы его шеи, как сжалась челюсть - микрожесты, которые никто, кроме призрака, не мог разглядеть. - Пока. Нет, - он сделал паузу, давая ей прочувствовать вес этого слова. - Сейчас они празднуют. Думают, что ослабили меня, убрав одну из моих учениц. Пусть наслаждаются своей иллюзией победы. Он посмотрел прямо перед собой, словно видел не аллею, ведущую в морг, а будущее, которое сам для себя наметил. Его осанка, всегда расслабленно-надменная, теперь была собранной и целенаправленной, как у хищника, затаившегося в засаде. - Но когда начнется обмен между школами... - его голос стал тише, но от этого лишь опаснее, - ...я явлю им Юджи Итадори. «Обмен школами…?Юджи жив! Так я была права!» - мысль пронеслась во мне, метеоритом, горячая и быстрая. - «Будет забавно, если на обмене я тоже появлюсь. Старики повесятся от страха за свои жалкие жизни.» - Тупица. А дальше что? Гражданская война магов начнётся? - Война? - Он фыркнул, и в этом звуке не было ни капли веселья. - Нет. Это не война. Это - крайняя мера. Чтобы показать верхушке, что их власть не распространяется на меня. Он остановился, повернулся к ней, и даже сквозь повязку было ясно - он смотрит куда-то поверх нее, в будущее, которое уже выстроил в своей голове. Природа вокруг, казалось, затаила дыхание, и даже солнечный свет на его плечах выглядел как отсвет далекого пожара. - Гражданская война?Пф! - фыркнул Годжо-сан и покачал головой, его голос прозвучал почти разочарованно, будто он объяснял очевидное ребенку. - Сёко, они не пойдут на гражданскую войну. Они трусы. Они прячутся за протоколами и древними ритуалами, пока настоящую работу делаем мы. Он переложил мое тело в одной руке с пугающей легкостью, жестом другой рассекая воздух. Этот жест был полон такой непоколебимой власти, что казалось, он режет саму ткань реальности. - Я явлю им Юджи. Не как угрозу. А как живое доказательство их несостоятельности. Как символ нового. Парень, проглотивший пальцы Сукуны, и выживший. Ученик, которого они списали со счетов. Он сильнее, чем половина их распиаренных наследников. И к тому же, он - мой ученик. Его губы снова исказила холодная улыбка, что не обещала ничего, кроме расплаты. - Они уже начали паниковать. Шептаться. Интриговать. Они попытаются уничтожить его. Как тогда на том задании в колонии. И в этой панике старейшины... - он сделал паузу, давая ей понять, - ...они совершат ошибку. Покажут свое истинное лицо. Перейдут черту первыми. А у меня... - он бережно, почти с нежностью, поправил мою безвольную руку на своей груди, и этот контраст между жестом и его словами был леденящим, - ...уже будет повод. Идеальный, законный повод, но не для войны, а для...зачистки. Он снова пошел вперед, его шаги были мерными и неумолимыми, как шаги судьбы. - Я не буду начинать войну, Сёко. Я просто дам им достаточно веревки, чтобы они повесились сами. А потом я приду убирать. Я проследовала за ними до морга - стерильного, холодного помещения, где воздух гудел от безразличного холода холодильных установок. Сенсей с неестественной, почти ритуальной бережностью положил мое тело на металлический стол, холодный и сияющий под люминесцентными лампами. Форма колыхнулась в воздухе, словно вздохнув в последний раз, и затем улеглась на холодной поверхности, приняв позу вечного покоя. Глаза у тела были закрыты, и в полумраке морга создавалась обманчиво-идеальная иллюзия сна. Полную картину этого последнего упокоения портила лишь уродливая, инородная деталь - обломок металлической трубы, торчащий из моей груди, и тонкая полоска запекшейся крови, пролегшая по уголку бледных, уже не улыбавшихся губ. Две контрастирующие реальности: мирный сон и жестокое насилие над собой же. Идиллию нарушили тяжелые, яростные шаги. Дверь морга с грохотом распахнулась, впуская директора Ягу. Он стоял на пороге, его массивная фигура заслоняла свет из коридора. Воздух сгустился, наполнившись запахом старого дерева, гнева и озона. За его спиной, словно тень, маячил бледный и осунувшийся Иджичи-сан, нервно теребящий рукав своего пиджака. - Сатору! - голос Яги прогремел, ударившись о кафельные стены и заставив вибрировать стеклянные фасады холодильников. - Что произошло? - Его взгляд, тяжелый и пронзительный, даже без темных очков, перешел с Годжо на мое тело на столе, и в нем заплясали огоньки гнева и... чего-то еще, что было похоже на непонимание и неверие. - Сначала Итадори, теперь Амако... - он не договорил, но в этой фразе повис немой вопрос: «До каких пор? И кто следующий?» Иджичи-сан, казалось, готов был провалиться сквозь пол. Его взгляд метнулся от моего тела к непроницаемому профилю Годжо-сенсея и он невольно сглотнул, будто пытаясь протолкнуть ком страха, застрявший в горле. В его помятом костюме и безупречно завязанном галстуке читалась вся трагедия маленького человека, зажатого между молотом и наковальней - между гневом директора и бездонной силы сенсея. - Г-годжо-сан... ч-что произошло...? - голос Иджичи прозвучал тонко и надтреснуто, словно ледяная игла, вонзившаяся в грозное молчание, повисшее после вопроса Яги. Он стоял, почти съежившись за широкой спиной директора, и его пальцы судорожно теребили край пиджака, бессознательно пытаясь найти хоть какую-то опору в этом кошмаре. Его взгляд, полный животного страха и растерянности, скользнул по моему телу на столе и тут же отпрянул, будто обжегшись о саму реальность моей смерти. Этот жалкий, испуганный вопрос висел в стерильном воздухе морга, подчеркивая всю чудовищность происходящего. Пока Яга-сан требовал ответов у Сильнейшего, Иджичи-сан, вечный посредник и бюрократ, оказался на передовой чужой войны, которую он не понимал и боялся больше всего на свете. Сенсей медленно повернул голову в его сторону. Даже сквозь темную повязку было ясно, что его взгляд скользнул по дрожащей фигуре моего куратора с той же легкостью, с какой пролетает мимо пылинки. - Проклятие, - произнес он тем же ровным, безразличным тоном, что и раньше, не утруждая себя ни малейшей попыткой сделать голос убедительным для трепещущего Иджичи. - Я не успел. - Как...ты не успел? - Голос Яги-сана не повысился ни на децибел, но каждый слог был отточен, словно лезвие отцовской катаны. Он не сводил с Годжо-сенсея своего тяжелого взгляда, и даже Иджичи-сан за его спиной замер, почувствовав, как воздух сгущается до состояния желе. - Здесь, на охраняемой территории. Ты. Сильнейший. Годжо встретил его взгляд без колебаний. Его поза, казалось, говорила: «Ну и что?» - Я думал, оно целилось в меня, - парировал он, его голос оставался нарочито ровным, почти ленивым. - Но оказалось - в Амако. И она не успела среагировать... Повисла пауза, густая и звенящая. Казалось, Яга-сан вот-вот взорвется. Но вместо этого уголок его рта под массивными усами дрогнул ровно на миллиметр. Это было почти невидимое движение, но для тех, кто его знал, оно значило больше, чем любая тирада. - Понятно, - произнес Яга, и его голос внезапно утратил стальные нотки, став почти бытовым. Он медленно достал из кармана коробочку леденцов, выбрал одину, не глядя, и сунул за щеку. - Значит, проклятие было... коварным?Предпочитает неожиданные тактики? - Он перевел взгляд на мое тело, и в его позе читалась не ярость, а тяжелая, усталая дума. - Занятно... В этих двух словах - «Понятно» и «Занятно» - сквозило не осуждение, а...почти горькое понимание. Он видел ложь сенсея. Видел его игру. И, судя по всему, принимал в ней свою роль. Он был тем, кто по-настоящему понимал Годжо-сенсея, и сейчас он видел не провал учителя, а первый ход в новой, более масштабной партии. - Иджичи, - Яга повернулся к своему заму, и тот вздрогнул, словно от удара током. - Оформим все как нападение неизвестного проклятия особого класса. С максимально туманными формулировками. - Его темные очки на мгновение обратились к Годжо-сенсею. - Чтобы ни у кого не возникло... лишних вопросов. «Это не просьба и не приказ. Это констатация нового статус-кво. Яга-сан не просто покрывал сенсея - он брал на себя роль соучастника, молчаливо одобряя его стремление вскрыть нарыв в магическом обществе.» - думала я, безмолвно смотря на открывшуюся мне сцену. - Жаль Амако... - голос Яги прозвучал неожиданно глухо, потеряв свой привычный металлический оттенок. Он стоял, скрестив мощные руки, и его взгляд, скрытый за стеклами очков, был прикован к моему телу. - Она мне даже начала нравиться. В этих простых словах не было ни сожаления, ни политической скорби. Это была констатация факта, тихая и искренняя, как удар колокола по сердцу. Он не бесчувственный чурбан, - пронеслось у меня в сознании. - Он чувствует людей. Просто это не сразу понятно из за его грозного вида и ауры. - Да, это большая потеря для техникума... - грустно, почти шепотом, проговорил Иджичи-сан, и в его голосе слышалась неподдельная, пусть и растерянная, жалость. Но мое внимание было приковано к директору. Он уже не смотрел на меня как на «потерю для техникума» или на «проблемного студента». Он смотрел на меня. Как смотрит на того человека, котрый мог бы стать чем-то большим. И в этой тишине я вдруг с абсолютной ясностью ощутила - его сочувствие было двойным. Он скорбел обо мне. И он сочувствовал сенсею. Его тяжелый взгляд скользнул с моего лица на застывший профиль Годжо-сана. Он видел не Сильнейшего, придумавшего неубедительную ложь. Он видел человека, который только что потерял одного из своих учеников - ту, кто, возможно, значил для него немного больше, чем просто ученик. Яга-сан понимал сенсея. Я это ощущала и улавливала. Он понимал ту странную смесь одержимости, ответственности и одинокого высокомерия, что двигала им. И сейчас, в этом стерильном морге, он молча разделял с ним бремя этой потери, не требуя объяснений и не произнося пустых утешений. «Он видит, - подумала я, и в моем призрачном сердце что-то дрогнуло. - Он видит игру, которую затеял Годжо-сан и позволяет ей продолжаться. Не потому, что ему все равно, а потому что он верит в него. И, возможно... сожалеет, что не смог уберечь нас обоих от этого исхода.» Эта тихая, невысказанная солидарность между двумя самыми сильными людьми в этой комнате была пронзительнее любых слов. Они стояли над моим телом - один, скрывающий боль за ложью, другой - за молчаливым пониманием. Сёко-сан осторожно, с глухим влажным звуком, вынула из моей груди тонкую металлическую трубу. Она была почти полностью покрыта моей кровью, темной и густой, уже свернувшейся. Лишь на самом кончике виднелась узкая алая полоска, будто последний выдох. Она положила орудие моего самоубийства на соседний стол с тихим, зловещим лязгом и обернулась к сенсею. - Ну вот и все. Ей больше не больно. Его губы чуть дрогнули, будто слабая судорога, прорвалась сквозь каменную маску. Словно он хотел что-то сказать - протестовать, отрицать, найти слово, способное повернуть время вспять, - но не смог, не нашел в себе ничего, кроме той пустоты, что и в моей груди. На черной футболке, плавно обтекающей его тело, зияли темные, влажные пятна моей крови. На лице тоже была кровь и он одним резким, почти отчаянным движением смахнул кровавые капли со своего бледного, как мрамор, лица. На правой руке теперь красовались багряные пятнышки моей ушедшей жизни. Люминесцентный свет холодных ламп падал на них, и они переливались, как иллюзорные, кощунственные рубины, жутко контрастируя с мертвенной бледностью его кожи. Он поправил свои спортивные серые штаны, и его взгляд на мгновение зацепился за бурые разводы - немые свидетельства моей отчаянной попытки умереть. Его лицо было пустой маской, но на энергетическом уровне в нем бушевал ад. Проклятая энергия клубилась вокруг него бушующими, невидимыми волнами, сгущая воздух до состояния тягучего меда. Это был хаотичный вихрь, готовый вырваться и смести все в радиусе мили, но воля хозяина, холодная и несгибаемая, сжимала его в тиски, не позволяя излиться наружу. Я смотрела, как Сёко-сан с почти материнской осторожностью снова перекладывает мою оболочку на выдвижной пласт трупного холодильника. Ее руки, изящные и уверенные, подхватили мои безвольно свисающие кисти, бережно уложили их вдоль тела. Она поправила край спортивной кофты, свисавший с металлического бортика и ее движения были наполнены такой тихой, трепещущей заботой, что у меня, призрака, сжалось бы сердце. «Эта женщина, ежедневно видящая смерть, невероятно сильна, - подумала я.- Она, наверное, уже проводила в последний путь многих, кого любила. И все еще держится. Но эта пагубная привычка к курению... она выдает постоянную, глубинную боль, что точит ее изнутри.» Иори-сан осмотрела зияющую рану в моей груди, и ее губы сжались. Она медленно, с бесконечной усталостью, покачала головой. Этот жест был красноречивее любых слов: «Какой ужас... Какая бесполезная, глупая жертва.» Директор и Иджичи-сан молча наблюдали, как она задвигает тело, некогда принадлежавшее Лис Амако, в металлическую утробу холодильника и с глухим, окончательным стуком закрывает тяжелую дверцу. Звук был похож на захлопывающуюся крышку гроба, на момент, когда в книге ставится точка. Говорящая об окончании чего-то. - Все. Яга-сан, когда будет проведено вскрытие? - ее голос был профессионально ровным, но взгляд, который она бросила на Годжо, был осторожным, почти жалеющим. - Через пять дней, - ответил Яга, его низкий голос отозвался эхом в стерильной тишине. - За день до проведения обмена. - Хорошо. Сенсей на этот разговор никак не реагировал. Казалось, он был не здесь. Его сознание ушло вглубь, в кромешную тьму собственных мыслей. Он замер, не в силах оторвать свой тяжелый взгляд, скрываемый под темной маской, от холодной стальной дверцы, за которой теперь лежала я. Его губы были плотно сжаты в белую нитку, грудная клетка тяжело вздымалась, будто он только сейчас, по-настоящему, осознал весь ужасающий масштаб произошедшего. Руки были сжаты в кулаки так, что костяшки побелели, и от всей его могучей фигуры исходило сокрушительное, едва сдерживаемое напряжение. «У вас есть всего лишь пять дней, сенсей, чтобы доказать свою легенду, - пронеслось в моем сознании, пока я, невесомая, скользила за его уходящей фигурой по кафельному полу. - А я... я постараюсь вернуться к сроку.»