꧁༺☾ СВЯЗЬ (3) ☽༻꧂

Мы почти вышли к главному корпусу, но затем сенсей резко свернул, словно его вела невидимая нить. Я замерла на месте, пытаясь угадать бурлящий хаос в его голове и определить конечную цель. Его спина была натянута тетивой, а руки сжаты в кулаки, из которых, казалось, вот-вот брызнет кровь от силы напряжения. Теперь, когда на горизонте не осталось зрителей, его ярость вышла наружу - тихая, свинцовая и всесокрушающая. Его шаги были быстрыми и размашистыми, я еле поспевала за этим смерчем из плоти и гнева. Затем он резко остановился и громко, с надрывом выдохнул, будто пытаясь вытолкнуть из себя всю накопившуюся боль. Мы были на месте. На моем месте… В том самом лесу, где я медитировала. Он пришел сюда, но… зачем? Сенсей сделал пару неуверенных шагов к моему дереву, что я облюбовала, и медленно, с тяжестью во всем теле, опустился на землю, прислоняясь спиной к шершавой, прохладной коре. Он подогнул левую ногу, и его рука уже стащила темную повязку. Теперь его взору, что видел слишком много, ничто не мешало. Он поднял лицо к небу, уставившись на проплывающие облака - точь-в-точь как я… буквально вчера. Я уверена, он знал, что я приходила сюда. Возможно, уходила глубже в чащу, подальше от чужих глаз, но не от его… Я подозревала в глубине души, что он тайно наблюдал, не приближаясь, чтобы я не заметила. Хотя, возможно, это были лишь симптомы моей паранойи, и я просто принимала желаемое за действительное. «Иногда я ощущаю, что меня тянет к нему...но я...не хочу этих ощущений. Они...как мне кажется делают меня слабее и уязвимее.» Его лицо было бесстрастным и с виду спокойным. Но за этим фасадом, я знала, бушевала буря - вихрь из ярости, вины и горького, беспомощного принятия случившегося. «Интересно, о чем вы думаете…?» - пронеслось у меня, пока я, повинуясь странному порыву, присела рядом с Годжо-саном. Спортивная форма колыхнулась - странно, что в моем метафизическом воплощении все еще работали какие-то подобия законов физики. Я медленно приземлилась на землю, подогнув ноги. Фактически, я могла бы быть сейчас с кем угодно. Но почему-то… я пошла именно за ним. Наверное, потому, что ощущала между нами незримую связь, что тянулась с первого дня. Глупо, наверное так думать...и все же притяжение было. Я повернула голову и взглянула на сенсея. Ярость в нем утихла и эта мимолетная, жгучая эмоция испарилась, оставив после себя куда более страшную пустоту. Теперь он скорбел. Тихо и безмолвно, как и подобает Сильнейшему, чье горе слишком велико, чтобы его выставлять напоказ. Он все еще наблюдал за облаками, и его прекрасные, голубые глаза были наполнены темной, густой печалью. Некогда яркие, они потемнели на несколько оттенков, выдавая всю горечь потерь, которые ему приходилось пережить. И теперь, ко всему этому, прибавилась и моя. Понимаю, что просто «извиниться» будет кощунством, но я постараюсь все исправить… и надеюсь, он поймет. - Сенсей… - его голос прозвучал приглушенно, сорвавшись в почти неслышный шепот. - Мне бы очень сейчас пригодился ваш совет. «Сенсей…? » Во мне все замерло. Никогда не думала и даже не предполагала, что у Годжо Сатору, этого воплощения абсолютной силы и высокомерия, был или есть такой человек. Тот, чьих советов он искал бы в минуту отчаяния. Ведь он сам как-то упоминал, что в юности был несносным и дерзким. Логичнее было бы предположить, что он никогда никого не признавал выше себя. Я вероятнее всего просто его плохо знаю… Он склонил голову очень низко, и его плечи сгорбились под невидимым, но невыносимым грузом. Правая рука сжалась в белый от напряжения кулак, а левая, обхватывая колено, впивалась пальцами в ткань штанов. В этот миг он был похож не на учителя и не на Сильнейшего, а на уставшего, израненного странника, забредшего в тихий лес, чтобы наконец дать волю тем демонам, что он так тщательно скрывал ото всех. И я сидела рядом, бесплотная душа, единственная свидетельница его великой, неприкаянной печали. На деревьях уже проклевывалась первая, нежно-зеленая листва, и порывы ветра заставляли ее шелестеть, создавая иллюзию далекого, убаюкивающего шума морских волн. Я сидела и тоже смотрела на плывущие облака. Во мне не было больше боли, не было сожалений… лишь странный, всеобъемлющий покой и умиротворение, похожее на тишину после долгого шторма. Сенсей просидел в лесу долго, неподвижно, пока последняя алая полоска солнца не скрылась за горизонтом, уступая место сиреневому сумраку. Его энергия, что прежде клокотала вокруг него невидимым штормом, наконец улеглась, перестав создавать давящий ментальный шум. Чувства в нем утихли, перегорели, оставив после себя лишь горький пепел, и его тело наконец обмякло, отдаваясь прохладе наступающего вечера. Он дышал ровно и спокойно, но где-то в глубине, в самом сердце, все еще тлела та самая, знакомая ему боль - ноющая, как старая рана. Небо потемнело, и в его бархатных владениях одна за другой вспыхивали редкие, холодные точки звезд. Внезапно тишину разрезал настойчивый, вибрирующий звук. Звонок его телефона. И я, призрак, невольно вздрогнула, а в моем призрачном существовании пронеслось ослепительное воспоминание: родители. Выброс в это ментальное состояние, поглощенность собственной драмой и наблюдением за ним настолько затуманил мой разум, что я… забыла. Забыла о существовании своей семьи, о своем доме, о всем, что было так важно и реально всего несколько часов назад. Сенсей с видимым усилием засунул руку в карман и медленно, будто весом в тонну, вынул телефон. Смартфон блеснул неактивированным черным экраном в призрачном свете восходящей луны. Затем он провел по нему пальцем, и на дисплее высветилось имя. Юна. - Да? - его голос прозвучал хрипло и устало. - Сатору… Ты сегодня приедешь…? - пропел в трубку нежный, мелодичный женский голос, такой живой и земной, что он казался инородным в нашей похоронной процессии. - Юна… Я… - он прохрипел, и пауза затянулась, будто он искал силы для самого простого слова. - Ладно. Скоро буду… «Любовница? Сестра…? Навряд ли сестра…Коллега?» - пронеслось в моих мыслях, пока сенсей убирал телефон обратно в карман. Звонок выдернул его из ступора, вернув к реальности, в которой у него была какая-то другая, отдельная жизнь. «Вы куда...?» «Церемония прощания ещё не закончилась» - шутливо заметила я. Черный юмор иногда был отдушиной в этом странном мире. Никогда не думала, что буду шутить над собственной смертью. «Ну ладно, все равно ни жнеца и волшебной двери нет...по этому думаю можно немного пошпионить...» «Хм...так это все же любовница или коллега? Ставлю на любовницу ибо одинокий мужчина может идти ночью только к любовнице... особенно переживая траур.» Будет забавно, если я воскресну и скажу, что все это время шла за ним по пятам и видела всю его тоску и боль. Какая ирония - Сильнейший, ищущий утешения у женщины, даже не подозревая, что его единственный настоящий свидетель - это та, кого он только что проводил в морг. Он медленно поднялся, отряхнул штаны и, не оглядываясь, сделал первый шаг из леса. - Кто я такая, чтобы вас осуждать... - мой голос прозвучал в ночной тишине, легкий, как шелест листвы, и абсолютно реальный для моих ушей. - Просто призрак... но и одновременно очень любопытная женщина. Простите, сенсей, но я, пожалуй, потусуюсь с вами немного. Пока не произойдет какое-нибудь чудо, вроде слияния с космосом или чего-то в этом роде… «По хорошему можно заняться чем то полезным, по типу разведки других частей техникума или типо того... Но что-то мне подсказывает, что защитные барьеры техникума не захотят пропустить меня в самые важные и охраняемые места. Даже если я призрак. Если не ошибаюсь, то существуют талисманы отпугивающие духов. Так каков шанс, что в техникуме который является сердцем магической системы, не будет подобной защиты...?» Он замер. Не резко, а так, будто шаг застрял в воздухе. Затем медленно обернулся. Его глаза, лишенные повязки, были широко открыты. В них не было испуга или гнева. Они бродили по стволам деревьев, всматривались в тени, словно пытаясь нащупать в темноте источник моего тихого, ироничного голоса, который знал его боль возможно так же интимно, как он сам. Было ощущение, что он меня слышал... но это было маловероятно. Было ли это игрой воображения над его измученной психикой? Или Сильнейший, чье восприятие всегда выходило за границы обычного, на каком-то глубинном, энергетическом уровне действительно ощутил присутствие той, чье молчание он сам же и обдумывал сейчас? Он так и не нашел меня взглядом. Через мгновение он снова повернулся и пошел вперед, но его шаг уже не был таким безразличным. Он шел, словно зная, что больше не один в этой ночи. - Сенсей... неужели чувствуешь мое присутствие...? - набралась я смелости, обогнав его и развернувшись, чтобы идти задом наперед. Его взгляд был устремлен сквозь меня, но я видела, как зрачки его невероятных глаз чуть сузились, словно пытаясь сфокусироваться на помехе в воздухе. - Я думала, маги горазды лишь проклятия видеть, как часть этого физического мира. Я шла, не оглядываясь и не боясь упасть. Какая ирония - тела то у меня нет, значит, и падать не больно. Да и через предметы я, оказывается, проходила. В морге, помнится, машинально просунула руку сквозь металл стола, когда он положил меня на него... Мое сердце, если бы оно билось, учащенно застучало бы от этого открытия. Я была не просто духом. Я была чем-то иным - сущностью, способной существовать между мирами, чьи правила мне только предстояло изучить. И мне это сейчас чертовски нравилось. - Годжо-сенсей, если я вдруг немного побушую в разгар твоего веселья… это будет немного эгоистично, верно? - мой голос звучал сладковато-ядовито, пока я скользила задом наперед, глядя прямо в его невидящий, но настороженный взгляд. - Но ведь и ты меня все это время испытывал. Изучал и дразнил, в столовой чуть не раздавил в лепешку... Может, пришло время поменяться ролями? Как думаешь, выстоишь против призрака, а? Преимущество сейчас на моей стороне. Я сделала паузу, позволив ему прочувствовать вес этих слов. Луна выхватывала из темноты его лицо - все еще бесстрастное, но с чуть более напряженной линией губ. - Или вы со своей любовницей, - продолжила я, нарочито невинно, - во время секса откроете на меня охоту? Представляю: страстные объятия, жаркие вздохи... и вдруг - ледяное дуновение за спиной, скрип двери, падающая со стола ваза... Очень романтично. Настоящий фильм ужасов с элементами эротической драмы. А ведь я ценитель хорроров.И знаете...если все таки предоставится возможность вас немного поистязать...я воспользуюсь ей. Я притворно вздохнула, поднося призрачную руку к сердцу. - Я понимаю, у вас траур... а я тут веселюсь... даже немного стыдно. - Я сделала театральную паузу, наслаждаясь моментом. - Как жаль... что у призраков нет совести. Она, видимо, осталась там, в морге, вместе с телом. Какая досадная утрата, не находишь? А ведь все честно. Я, как твоя стратегически разменная монета, хотела бы получить плату за мое использование. В этот момент его шаг снова замедлился. Он не смотрел на меня, но его голова была слегка наклонена, будто он вслушивался в тишину, пытаясь уловить эхо моих слов в самом воздухе, в вибрациях пространства. Он не видел меня, но он чувствовал. Чувствовал эту новую, игривую и опасную угрозу, что теперь витала вокруг него, невидимая и неосязаемая, как сама ирония судьбы. Мною двигало как мне казалось женское любопытство и наверное, желание реванша. Чистой, почти научной справедливости. Он испытывал меня - теперь моя очередь. Но совесть, вопреки моим же словам, во мне все-таки была, пусть и призрачная. Я дала себе обещание сильно его не терроризировать. В конце концов, мне иногда даже нравилось с ним кусаться. Он ведь как...эксклюзивный, уникальный образец невыносимой, но блестящей человеческой натуры. По крайней мере, я очень хотела в это верить. Это было куда удобнее, чем признавать более глубокие и нежные чувства. Мы неспешно дошли до машины, где нас уже ждал Иджичи-сан, которого сенсей по дороге вызвал одним лаконичным сообщением. «Так вот кому вы писали, сенсей... Бедный Иджичи-сан, из офисного клерка в личные извозчики по перевозке Сильнейшего мага... Сочувствую ему. Хотя платят за это ,наверное, хорошо.» Я скользнула в салон следом за Годжо-сенсеем, но устроилась на противоположном сиденье. Мне вдруг стало дико интересно: а что ощутит сенсей, если я его коснусь? Холод? Электрический разряд? Или лишь смутное, подсознательное беспокойство, будто по коже пробежала тень? Но проверю я это при другом, более удобном случае. И такой случай, я чувствовала, вот-вот настанет. Удивительно, но сквозь машину я даже не проваливалась. Сиденье ощущалось подо мной как смутная, но устойчивая опора. Возможно, все зависело от моего желания и концентрации. Стоило мне расслабиться и захотеть исчезнуть - и я бы провалилась сквозь текстуры в холодные недра асфальта. Но оставлю, пожалуй, этот эксперимент на потом. Пока Иджичи-сан нервно заводил двигатель и включал передачу, я же сосредоточилась на сенсее. Годжо-сан не отрывал взгляда от окна. Он смотрел на пролетающие мимо дома, на размытые огни фонарей, но его взгляд был пустым и обращенным внутрь себя. Он был здесь, но его мысли витали где-то далеко, в том лесу или в стерильном морге. - Ах... Иджичи-сан, он вас так использует и ведь вам не остаётся ничего кроме подчинения, - говорила я обнимая переднее сиденье рядом с водителем и рассуждала вслух, наверное надеясь, что мои слова будут услышаны кем-то во Вселенной. - Когда вернусь в тело, куплю вам кофемашину, ибо с Сильнейшим магом нужно всегда быть начеку. Вы делаете очень важную работу... а многие не замечают этого даже...А ведь так и пролетает жизнь…Маленькие дела превращаются в большие, большие в масштабные, а потом приходит смерть... И всё, что мы забираем с собой это - опыт. И теперь вопрос: Такое ли важное место занимает стресс в нашей жизни...? Ночной Токио был гипнотическим. Миллионы огней вывесок, словно россыпь разноцветных драгоценностей, лавки с закусками, от которых веяло теплом и жизнью, компьютерные клубы, выставки... И вдали, как маяк, - Токийская башня. Сколько красоты и соблазна, однако. А может, вернувшись в тело, бросить всё и купить квартиру в Токио, продолжить издавать книги под именем Ринне Амо? И просто прожить тихую и спокойную жизнь. Или вернуться домой, в родное гнездо, и начать новую, яркую жизнь в кругу семьи и может выйти замуж...? Какая бредовая мысль. Навряд ли у меня бы это получилось, учитывая последние события. Я, конечно, скучаю по родным, но долг для меня в данный момент превыше всего... Я взглянула на сенсея и замерла. Он смотрел на меня. Нет, не сквозь меня. Не в сторону, где я сидела. Его прекрасные, бездонно-голубые глаза, сейчас лишенные повязки, были прикованы к моему призрачному силуэту с такой невероятной, сокрушительной интенсивностью, что воздух в салоне словно застыл, а гул двигателя отступил в никуда. В его взгляде не было ни удивления, ни страха. Было нечто иное - абсолютное, безраздельное внимание, холодная и точная фокусировка взгляда на том, чего, по всем законам мироздания, видеть было нельзя. «Он видит меня? - пронеслось в моем сознании, смешавшись с паникой и диким любопытством. - Нет, не может быть. Он, наверное, чувствует отголоски моей энергии, как неестественный туман, бесформенную дымку на краю восприятия. У него удивительная техника, и в который раз я поражаюсь его возможностям.» На всякий случай, движимая внезапным порывом, я медленно провела ладонью прямо перед его глазами, в сантиметре от ресниц. - Фух... показалось, - с облегчением выдохнула я, не успев толком осмыслить, разочаровало ли меня это или обрадовало. - А то было бы совсем неловко. В тот же миг машина плавно остановилась, разрывая напряженный миг. Иллюзия или реальность…? Все рухнуло в миг. - Доброго вечера, Годжо-сан, - сказал Иджичи-сан и его голос прозвучал оглушительно громко в наступившей тишине. Я быстро выбралась из машины, словно меня вытолкнула наружу эта внезапная разрядка и увидела перед собой шикарную многоэтажку. В ней горели сотни огней, за каждым из которых кипела своя, неведомая мне жизнь. Сенсей тоже вышел, все еще в грязной футболке с пятнами моей засохшей крови, резким диссонансом на фоне стерильного блеска стекла и бетона. - Годжо-сан, забыл, это ваша одежда, - Иджичи-сан, поймав его мрачный взгляд, суетливо вылез из машины и вручил ему крафтовый пакет. - Спасибо, - сухо, одним словом, бросил он, забирая пакет. Он медленно развернулся и двинулся к парадной двери, его силуэт казался чужим и неуместным в этом мире роскоши и порядка. Я как и планировала последовала за ним, словно навязчивый призрак. Хотя...я и так навязчивый призрак, который не очень то и хотела отлипать. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, но для меня она не стала преградой. Я шагнула сквозь нее, входя в его мир, в его вечер и одиночество, которое теперь ему приходилось делить на двоих. - Ну что, сенсей, мне не терпится уже посмотреть на вашу тайную жизнь… - пробормотала я, следуя за ним по мраморному холлу. Мы зашли в лифт и отправились на 19 этаж. Всю дорогу я не отрывала от него взгляда, а он смотрел в одну точку, его отражение в зеркальной стене лифта было бледным и отстраненным. «И что же ты скажешь своей...э... девушке о пятнах крови? - думала я, глядя на это отражение. - Подрался? Спас кому-то жизнь? Проводил в последний путь ученицу…?» Мы прибыли. Быстрее, чем я ожидала… Он не спеша подошел к двери квартиры под номером 76. Темная металлическая дверь была уже, оказывается, приоткрыта. Он зашел внутрь, захлопывая ее за собой. Я с непривычки опешила, а затем с иронией вспомнила, что бестелесна, и легко прошла сквозь дерево и металл. Сенсей снимал запачканную кровью обувь, а она... стояла, оперевшись о косяк, в проеме, ведущем в гостиную. Пепельная блондинка. Голубые, как лед, глаза. Милое, почти кукольное личико с не ярким румянцем на щеках. Она не была магом - от нее не исходило ни капли проклятой энергии. Она просто человек... И тогда меня ударило с такой силой, что я, призрак, почувствовала головокружение. «Черт… она же… как… так на меня похожа… Почему…мы так похожи?!» -от прежнего спокойствия ничего не осталось, так как я была в панике. - «Что вообще происходит...?» Мысли смешались в хаос. Это, кажется, была не просто случайность. Сходство было поразительным, почти пугающим - тот же тип внешности, тот же холодный оттенок волос и глаз. Это было так, словно я смотрела на свое собственное, более мягкое и беззаботное отражение в параллельном мире. В том мире где не было клана и не было долга перед миром. Мои глаза были расширены а рот приоткрыт. Я все ещё пребывала в шоке. Что, что...но этого я не ожидала... - Я так рада, что ты заглянул, - ее голос был мягким и мелодичным. Ее взгляд упал на его черную футболку, и ее брови слегка поднялись от беспокойства, но не от шока. Она, видимо, была знакома с некоторыми особенностями его работы. Или он легко мог соврать ей.- Почему ты в крови…? Он выпрямился, все еще не глядя ей в глаза прямо. - Да так… Несчастный случай, - его голос прозвучал устало и отстраненно, привычная ложь срывалась с губ почти автоматически. - Пытался кое-кого спасти, но вышло так себе. В этих словах, таких легких и пустых, заключалась вся горечь мира. «Кое-кого». Такой удобный, безличный ярлык для того, чья кровь теперь украшала его одежду. «И этот кое-кто все ещё в этом мире...к СОЖАЛЕНИЮ.» Я медленно подошла к нему и встала вплотную, так что несуществующее дыхание должно было леденеть его кожу. Вокруг моего призрачного силуэта клубились дымчатые, гневные отголоски Тьмы, а глаза горели пустым, бездонным голубым светом, как щели в саму реальность. - Какого черта, сенсей! - прошипела я ему прямо в лицо, пока его взгляд был прикован к девушке. - Почему ты тут… с… этой…с ней!? Почему она моя копия? Ты что, скрытый извращенец? Я была словно моя Тьма-кошка, только в человеческом обличье. Напряженная и ощетинившаяся. Будь у меня шерсть, она бы тотчас встала дыбом от такого шока и унижения. Мой голос был тихим, но в нем звенела сталь, и я отчаянно надеялась, что он проникнет сквозь барьер его восприятия, как игла. Я окинула ее взглядом, и меня с новой силой ударило сходство. Даже фигура была одинаковой - изящное тело с широкими бедрами и средней грудью, тот же самый «прямоугольник», что и у меня. Она смотрела на него прямо, не скрывая восхищения и знакомой до боли, женской хитрости в глазах. Это была идеальная, отполированная копия взгляда, которым я одаривала его тогда в беседке, когда шутила про потенцию… И он смотрел на нее сейчас так - с тем благоговейным, смягченным вниманием, от которого меня, призрака, затошнило. Юна плавным, уверенным движением взяла его за руку - на которой еще несколько часов назад переливались рубины моей крови, - и повела вглубь квартиры. Он не сопротивлялся. Он лишь лениво, почти покорно, пошел следом. Я осталась стоять в пустом, сияющем чистотой коридоре, разинув рот от открывшегося мне откровения. Холодная, безжалостная гордыня, острее любой физической боли, затопила меня. Я не чья-то копия. Я - оригинал... холодный и темный, как сама ночь. «Возможно я пожалею об этом, но ты сегодня навряд ли уснешь, сенсей, - мысль была тихой, но полной леденящей решимости. - Даю слово призрака.» Я прошла за ними в светлое и удивительно просторное помещение. И меня пронзила мысль, ясная и отрезвляющая: я не испытывала ненависти к девушке. Она не была виновата. То, что я испытывала, было не ревностью. Это точно. Ведь такого сокрушительного удара по моей самооценке я не чувствовала никогда. Ведь никто из противоположного пола не был так близко ко мне. «Хотя...если логично подумать... возможно то что я сейчас испытываю - это и есть ревность, но не как к мужчине. А как к тому, кто только что проводив оригинал в мир иной и пришел к копии! Это же...ну странно. Это... ненормально...Это чистый обман себя.» Поэтому моей единственной мишенью в этот момент стал сенсей. Но все же...может покашмарить и ее? Немного, не до смерти конечно. Через нее я смогу достать и до него... Я смотрела на его спину и мои глаза были прищурены в немом, презрительном обещании расплаты. Не успела я отойти от одной мысли, как меня пронзила следующая, острая и обжигающая, как удар током: «Так вот чей засос я увидела тогда в беседке!?» Все сошлось в одну огненную, унизительную картину. Он тогда пришел ко мне с отметиной, оставленной ею. И теперь он был здесь, с ней, отмывая мою кровь, чтобы прикоснуться к ней. «Коэфициент поражения, поражает воображение сегодня.» Мне не давала покоя одна мысль, холодная и безжалостная, как истина: возможно если до моего появления он уже был с ней... это значит, что это не я была копией. Это было его устоявшееся вкусовое предпочтение. Его тип. Я была всего лишь... очередным экземпляром в коллекции. Возможно, самым ярким и опасным, но - всего лишь экземпляром. И все же зерно было посеяно. Оно проросло колючей, ядовитой обидой, уязвленной гордостью и жаждой доказать свою оригинальность. «С пустыми руками я отсюда не уйду.» - шипело сознание ядовитой змеей. Если он видел во мне лишь очередной вариант знакомого силуэта, я стану тем призраком, которого он не сможет игнорировать. Стану самым страшным ночным кошмаром. - Простите, сенсей... но ночи любви и утешения я тебе сегодня не дам, - прошептала я в ледяную тишину, которую ощущал лишь я. - Эгоистично? Еще бы! Я двадцать три года ждала, чтобы побыть хоть на минуту эгоистичной стервой. С меня хватит! Я прошла в светлое и поразительно просторное помещение. Стиль был минималистичным и дорогим: полированный бетонный пол холодом струился сквозь мои невесомые ступни, а высокие потолки усиливали ощущение пустоты. Главной деталью были панорамные окна в пол, открывавшие ослепительную панораму ночного Токио. Мириады огней, неоновых вывесок и движущихся потоков машин казались бесконечным, живым организмом, чуждым той тихой драме, что разворачивалась здесь, в этой стерильной высотной клетке. Напротив окон стоял огромный L-образный диван из серого замшевого материала, выглядевший как одинокий остров в этом море пространства. Рядом на низком столике из черного дерева - тонкий, как лезвие, плазменный телевизор. Сбоку располагалась барная стойка из матового мрамора, за которой угадывался встроенный мини-бар с хромированной фурнитурой. Воздух пах дорогим парфюмом, цитрусовой чистотой и подгрудной тоской. Она поцеловала его в губы - быстрый, привычный жест - и он, не отвечая, двинулся в сторону, видимо, в душевую, с тем самым крафтовым пакетом в руках что вручил ему Иджичи-сан. Вид на ночной Токио был завораживающим. И эта ночь будет жаркой... но не для них. Для меня. -Я скоро. - бросил он ей. -Хорошо. Я встала посреди комнаты, мой призрачный силуэт отражался в черном экране телевизора, как бледное пятно. Я продумывала план действий. Я кинула взгляд на девушку. Она, разливала в две изящные белые кружки ромашковый чай, устроилась на диване, включила телевизор и начала листать каналы. На ее лице играла легкая, довольная улыбка. «Прости Юна...но я сегодня впервые такая злая и разочарованная. Ничего личного, ты просто попала под руку.» Пора начинать. Я сосредоточила свою волю, свою обиду, свою уязвленную гордость в одной точке. Мне не нужны были заклинания - только намерение. Я протянула руку к экрану, и он отозвался. Изображение поплыло, исказилось, а затем по нему пробежали десятки судорожных, разноцветных линий, заполнив комнату нервным, беззвучным статическим шипением. Девушка нахмурилась, недоуменно щелкая пультом. - Что с тобой? - тихо пробормотала она, обращаясь к технике. Я улыбнулась. Первый камень брошен. Теперь - следующее. Я подошла к ней сзади, ощущая ее живое, теплое биополе как легкое покалывание. Я собрала кончики своих пальцев и медленно, почти нежно, провела ими по воздуху у ее виска. Несколько ее светлых прядей сами по себе приподнялись и дернулись, словно их кто-то потянул за невидимые ниточки. Она резко провела рукой по голове, смущенно оглянулась. В ее глазах мелькнула тень недоумения, первая крошечная трещинка в спокойствии. Идеально. Хм...раз уж я могу вызывать помехи, то, может, смогу и иллюзию. Или нужно попробовать подвигать предметы. Пора переходить от легких подергиваний к чему-то более... осязаемому. Мой взгляд упал на две кружки с чаем, которые она расставила на барной стойке. Идеально. Я подошла ближе, ощущая, как моя бестелесная форма сгущается, фокусируясь на одной-единственной цели. Я представила себе руку - не призрачную, а почти реальную, собранную из воли, обиды и темной энергии. Я сосредоточила всю эту энергию в ладонях, ощущая, как пространство вокруг выбранной кружки начинает слегка вибрировать. Это было похоже на напряжение мышцы, которой у меня не было. И затем - я мысленно толкнула. Кружка с глухим, оглушительным в тишине стуком свалилась на пол. Фарфор разлетелся на десятки острых осколков, а горячий чай брызнул во все стороны, оставив на полированном бетоне темные, уродливые пятна. Юна резко вскрикнула, отпрыгнув назад. Ее глаза, широкие от непонимания, метались между пустой стойкой и осколками на полу. - Что?Но как...?- прошептала она, прежде чем, поколебавшись, двинулась собирать осколки. Я же, довольная первым настоящим успехом, снова подошла к ней сзади. Пока она наклонялась, я приникла к ее спине почти вплотную. Я представила, как мое ледяное, несуществующее дыхание вырывается из легких и касается ее кожи. Я медленно выдохнула ей в затылок, сосредоточившись на ощущении холода, мурашек, иррационального страха. Затем я легонько, кончиками невесомых пальцев, провела по ее шее, чуть ниже линии волос. Она резко выпрямилась, с размаху стукнувшись головой о край стойки. Вскрикнув уже от боли и испуга, она схватилась за затылок, ее дыхание участилось. Она озиралась по сторонам, и в ее глазах читался уже не просто испуг, а нарастающая паника. В стерильной, продуманной до мелочей квартире явно происходило нечто необъяснимое. -Прости. Ты просто попала под горячую руку. - я встала напротив нее заглядывая в ее испуганные глаза. - Что-то случилось? Голос сенсея, низкий и ровный, прозвучал из дверного проема. Он вышел из душа, обновленный, в простой белой футболке, подчеркивающей мощь торса, и темно-бордовых спортивных шортах. Влажные белые волосы были зачесаны назад, открывая лоб, а лицо, хоть и очищенное от крови и пыли, все еще хранило следы усталости в легких тенях вокруг глаз. Но сами глаза были ясными, острыми и до неприятного бдительными. Они мгновенно и точно, провели инвентаризацию комнаты: Юна, замершая с осколками в руках, мокрое пятно на полу, разбросанные осколки. В его взгляде мелькнула не тревога, а тень холодного, делового вопроса. - Д-да так... просто кружку уронила, - выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрожал, и поспешно продолжая собирать осколки, ее пальцы слегка тряслись. «Ну все! Шоу начинается!» - ликовала я про себя, и это ликование было холодным и острым, как осколки фарфора в ее руках. Адреналин, которого у меня не было, звенел в висках. Он не купился. Я видела это по микроскопическому сужению его зрачков, по едва уловимому напряжению в уголках губ. Судя по всему , он знал ее достаточно хорошо, чтобы отличить простую неловкость от подавленной, животной паники. Пока он медленно, с хищной грацией, приближался к ней, его взгляд аналитически скользил по комнате, сканируя не просто воздух, а саму ткань реальности, выискивая искажения, аномалии, следы чужеродной энергии. Это был мой шанс. Я стремительно, бесшумно пересекла комнату и встала прямо перед большим плазменным телевизором, спиной к нему. Я закрыла глаза, отринув все, кроме одного образа. Себя. Не призрачной, а живой. Ту самую Лис Амако, какой он видел меня в последний раз - с вызовом в глазах, с той самой колючей, знающей усмешкой на губах. Я вложила в этот мысленный образ всю свою обиду, всю уязвленную гордость, всю горечь которая делала выйти наружу. Я сконцентрировала всю свою волю, все остатки энергии, все, что делало меня собой, и... проецировала. На черном экране телевизора изображение ток-шоу дрогнуло, поплыло и погасло с тихим щелчком. И на его месте, на одно единственное, оглушительно долгое мгновение, проявилось мое лицо. Только глаза. Бездонные, синие, как лед в космической пустоте, глаза. Они смотрели прямо на него, с холодным, всепонимающим и абсолютно безжалостным взглядом, который он видел в лесу, перед тем как я исчезла. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Годжо-сан замер на полпути к Юне, как вкопанный. Его спина выпрямилась в струну, плечи напряглись, выдавая внезапную собранность. Он не ахнул, не отпрыгнул. Он просто... остановился. Его взгляд, весь безраздельный фокус, прилип к экрану, который уже снова показывал дурацкое ток-шоу. Но в его абсолютно неподвижной позе, в застывших чертах лица читалось не недоумение, а шок, узнавания и мгновенная, яростная работа мысли. Юна, ничего не заметившая, подняла голову. - Сатору? Все в порядке? Он медленно, будто против воли, перевел на нее взгляд. И я увидела в его глазах не растерянность, а нечто иное - стремительный, безжалостный анализ. Он сканировал ее, комнату, воздух, собирая данные, строя и тут же отвергая гипотезы. - Да, - ответил он, и его голос был ровным, но теперь в нем слышалась туго натянутая стальная пружина. - Все в порядке. Просто... помехи кажется. Он снова посмотрел на теперь уже безмятежный экран, а затем его взгляд, тяжелый и всевидящий, медленно, с неумолимой настойчивостью, пополз по комнате. Искал подтверждение тому что чувствовал и наблюдал. Но я была всего лишь аномалией, призраком застрявшим между мирами. Новой категорией явления, для которой у него, кажется, в его бесконечной базе данных не было готового файла. Сенсей пытался нащупать источник этого сигнала, этой вспышки, брошенной ему в лицо с вызовом. Он искал энергию, след заклинания, искажение пространства - все то, что он мог измерить и просчитать физически, классифицировать и обезвредить. Но он никак не искал обиду. И в этот момент, пока его сознание было полностью поглощено этой охотой, я сосредоточилась на оставшейся на стойке кружке. Вся моя обида, все унижение сконцентрировались в одном импульсе. Я скинула вторую кружку. Грохот разбивающегося фарфора прозвучал в оглушительной тишине, как выстрел. Юна снова вскрикнула. А Годжо-сан... он не вздрогнул. Он просто повернул голову в сторону звука. Его лицо было маской спокойствия, но в глубине его глаз, в той бесконечной синеве, что видела все, я заметила крошечную трещину. Непонимание. Раздражение. Первый признак того, что ситуация выходит за рамки его контроля. Я скользнула за его спину, так близко, что мое призрачное дыхание должно было шевелить влажные пряди его волос на затылке. - Хм. Тайм-аут, полагаю, сенсей, - прошептала я, и мои слова были тише шелеста листвы, но я знала, что он их ощутит - не ушами, а тем шестым чувством, что всегда предупреждало его об опасности. Я обошла его, остановившись между ним и дрожащей Юной, глядя прямо в его всевидящие глаза. - На Юне пока особо не хочется проверять физический контакт… - я провела рукой по воздуху в сантиметре от ее щеки, и она непроизвольно отшатнулась, почувствовав ледяной табун мурашек. - Так что давай… поиграем в страх. Я отступила на шаг, позволяя им прочувствовать вес этих слов и тишины, которая сопутствовала моему существованию. - Будем играть не в прыжки из-за угла. А во что-то более… изощренное. В тишину, что наступает, когда ты понимаешь, что в комнате ты не один. В тень, что шевельнулась не там. В шепот, который доносится из пустой комнаты. Я буду тем, что скребется в твоем подсознании, сенсей. Тем, чего не может объяснить твоя техника «Шесть Глаз». И мы посмотрим, сколько времени понадобится Сильнейшему магу, чтобы осознать, что некоторые противники не подчиняются ни одному из известных ему законов. Я готова ждать сколько угодно. Прошло два часа тишины. После произошедшего они не торопились переходить к горячему. Напряжение висело в воздухе густым, липким туманом. Юна нервно теребила край подушки, а Годжо-сан сидел неподвижно, его взгляд был направлен в пустоту, но я чувствовала - его техника все еще сканировала пространство, выискивая малейшую закономерность, слабое место, любое логическое объяснение. Они думали, что переждали шторм. Они ошибались. «Я все ещё здеееесь» - пропела в мыслях я. Их пассивность, их надежда, что все просто «уляжется», была оскорбительной. Раз они не хотели играть, я начну сама. Я подошла к телевизору. На экране молча сменяли друг друга бессмысленные кадры ночного эфира. Я сосредоточилась, представляя не просто помеху, а конкретный сигнал, частоту, образ. Я вложила в запрос всю свою иронию и жажду театрального жеста. И телевизор послушался. Резкий, визгливый звук статики сменил тишину. На экране замигал старый, потрескавшийся, будто вытащенный со дна памяти, клип. Тонкий, дрожащий, неестественно высокий голос исполнителя Tiny Tim заполнил комнату, его наивная и в то же время леденяще-жуткая в данном контексте песенка про прогулку на цыпочках висела в воздухе, как ядовитый газ. «Tiptoe through the windowwww...By the window... That is where I'll be...» Юна вздрогнула, вжавшись в диван, ее глаза стали огромными от недоумения и страха. Сенсей же медленно, будто против воли, повернул голову к экрану, его брови чуть приподнялись. Это было то что он никогда не видел. Действие не было атакой, техникой, проклятием. Это было... абсурдно. И от этого - вдвойне пугающе. И тогда свет погас. Полная, абсолютная тьма, нарушаемая лишь мерцающим, призрачным свещением экрана, на котором улыбающийся музыкант с укулеле, казалось, смотрел прямо на них из прошлого века, приглашая в свой безумный танец. Из темноты у барной стойки раздался противный, протяжный скрип - будто кто-то провел длинным, изогнутым ногтем по самой кромке стекла. Звук резал слух, заставляя содрогнуться. Вспышка света - короткая, ослепительная, как удар молнии, выхватившая из мрака на долю секунды интерьер комнаты. В ее свете, на полированной, стерильной поверхности мраморной стойки, было видно, как черная, бесформенная тень с длинными, неестественно изогнутыми пальцами яростно скребет поверхность, оставляя за собой глубокие, светящиеся нездоровым фосфоресцирующим светом царапины. Образ длился одно сердцебиение - демонический силуэт, воплощение чистого, иррационального кошмара, ворвавшегося в их упорядоченный мир. Вспышка - и его нет. Свет снова погас. В комнате стояла оглушительная тишина, нарушаемая лишь бредовой, зацикленной песенкой, доносившейся из телевизора. От царапин не осталось и следа - лишь память о них жгла сетчатку. Юна издала сдавленный, животный звук, закрыв лицо руками. Ее плечи тряслись в беззвучных рыданиях. Годжо-сан сидел неподвижно. Но теперь его поза изменилась. Он больше не просто анализировал. Его пальцы с такой силой впились в ткань дивана, что вот-вот должны были порвать ее. Его дыхание, обычно такое ровное и контролируемое, стало чуть более шумным, прерывистым. Он не видел проклятой энергии. Он не видел техники, которую можно было бы отразить Бесконечностью. Он чувствовал призрака. И призрак этот играл с ним на его же территории, используя его же чувства против него, атакуя не тело, а самое уязвимое - восприятие и разум. В темноте, где-то у него за спиной, я тихо рассмеялась. Звук был похож на шелест сухих листьев по мрамору. - О, Годжо-сан... - прошептала я, и мой голос был обволакивающим и ядовитым. - Вы испугались...? Что будем делать? Телепортируетесь и бросите ее одну? Вырубите ее потоком информации? О...она не выдержит такого насилия над разумом и я думаю вы прекрасно это знаете. Надо было выбирать в любовницы мага, они хотя бы повыносливее. Что ж...я помогу вам избавить ее от страха, на время конечно же. Я медленно, почти нежно, положила свою ледяную, невесомую руку поверх его сжатой в белый кулак кисти. Мускулы его предплечья напряглись до каменной твердости под моим призрачным прикосновением. Затем, так же медленно, я коснулась дрожащей, как осиновый лист, руки Юны. Ее кожа покрылась мурашками. Я провела ледяным пальцем по руке сенсея, вычерчивая медленную, неспешную дорожку от костяшек до локтя. Это был для них не просто холод. Это было ощущение пустоты, абсолютного нуля, выжигающего живое тепло. Песня Tiny Tim повторяла совой шедевр и зацикленная, как сумасшедшая карусель, наполняя комнату своим невыносимым, пронзительным безумием. И в этой тьме, под этот жуткий саундтрек, они сидели, замороженные непониманием и абсурдностю происходящего в этой квартире. Сидели, в то время пока мои призрачные пальцы лежали на их коже, напоминая о незваной гостье, которая только разминалась. Затем я обратила свой взор и свою волю к соседней комнате - скорее всего, спальне. Я сконцентрировалась на образе: маленькие, быстрые ножки, топот, легкий, едва слышный смех. И послала этот импульс в реальность. Из-за стены, приглушенно, но абсолютно отчетливо, донесся звук быстрых, босых детских ног, пробежавших по паркету. Топ-топ-топ-топ - и тишина. - С-сатору... - голос Юны сорвался на жалобный, испуганный шепот, полный животного ужаса. Она сжалась в комок, впиваясь пальцами в его руку. - М-мне с -страшно... Он не ответил. Он сидел, как изваяние, его взгляд был прикован к темному проему, ведущему в коридор. Его глаза, эти великие аналитические машины, беспомощно вращались вхолостую. Они фиксировали аномалию, но не могли ее классифицировать, не могли найти источник, не могли выстроить защиту. Как можно отразить Бесконечностью то, что не является физической атакой, а лишь... намёком? Шепотом из другого измерения? Я наблюдала за ними сложа руки на груди, наслаждаясь каждой секундой их паралича. Он, Сильнейший, был беспомощен перед простейшими трюками из арсенала дешевых хорроров. И в этом была самая сладкая месть. «Сила не всегда проявляется в физике. Иногда это просто любовь к хоррору. Сила ,это то что идёт из души, даже если это пугание людей. Черт...надо было идти работать летом на страшные квесты. Столько бы денег заработала. Оказывается у меня талант...» Тишина, нарушаемая лишь бредовой песенкой, повисла на несколько секунд, становясь все более давящей. Они замерли в ожидании, в страхе перед следующим актом этого кошмара. И он наступил. Прямо над их головами, в пустом пространстве, прозвучал голос. Сначала - тонкий, светлый, беззаботный голосок ребенка, полный наивного любопытства. - Поиграете...? В этих словах была ужасающая невинность. Но прежде чем они успели осознать этот ужас, голос начал меняться. Он растянулся, исказился, как магнитная лента, его тембр погружался все глубже и глубже, теряя все человеческие черты. Невинный шепот плавно, без единого разрыва, перетек в низкий, клокочущий, демонический баритон, который, казалось, исходил из самой глотки мрака. - ...со МНОЙ...? Этот последний звук был не голосом, а вибрацией, исходящей от самих стен, леденящим душу рычанием, в котором слышалась вся злоба и насмешка потустороннего мира. Юна не закричала. Она издала короткий, хриплый выдох, и ее тело обмякло, потеряв сознание от перегрузки. Она безвольно сползла с дивана на пол. «Вот и все. Никакой перегрузки информации от сенсея не потребовалось.» Годжо-сан резко вскочил на ноги. Впервые за весь вечер его лицо исказила не маска анализа, а чистая, неконтролируемая реакция. Его рука инстинктивно сжалась в жесте, готовом активировать технику, но он замер, потому, что атаковать было попросту нечего. Перед ним даже не было цели. Был только голос в темноте, эхо его собственного растущего бессилия. Я вернула свет и картинку. Резкий, неприятный переход из абсолютной тьмы и бредовой песенки в ослепительное сияние люстр и обыденное ток-шоу на экране был шоком само по себе. Комната стояла нетронутой - стерильной, роскошной, как будто ничего и не происходило. Ни царапин, ни теней, лишь разбитые кружки на полу как немые свидетели. Годжо-сан стоял на коленях, приводя Юну в чувства. Он похлопывал ее по щеке, его лицо было напряжено, но теперь это была не отстраненная аналитическая маска, а сконцентрированная, почти человеческая тревога. Она застонала, веки ее затрепетали. - Что происходит, где я? - ее голос был слабым и растерянным. - Ты дома, - его ответ прозвучал быстро, почти резко. Он помог ей подняться и усадить на диван. - Все хорошо. Слова повисли в воздухе, хрупкие и лживые. «Все хорошо». Он сам не верил в это. Его взгляд продолжал метаться по комнате, сканируя, ища подвох даже в этой кажущейся нормальности. Он знал, что это затишье - лишь передышка. В этот момент я включила чайник. Тихий, но отчетливый щелчок выключателя прозвучал из зоны барной стойки. Затем послышалось легкое гудение, нарастающее шипение закипающей воды. -Чай, говорят помогает расслабить воспалённые нервы. Советую мяту. Ромашка ,кажется, вам не помогла. Это был самый обыденный звук в мире. Звук утра, завтрака, спокойного вечера. Но здесь и сейчас, в этой наполненной невысказанным ужасом комнате, он прозвучал громче любого взрыва. Юна вздрогнула и снова вскрикнула, коротко и испуганно, вжавшись в спинку дивана. Ее глаза, полные паники, уставились в сторону кухни. Годжо-сан медленно, очень медленно повернул голову в сторону звука. Он не бросился туда. Он не активировал технику. Он просто смотрел. Его плечи были неестественно прямыми, а в глазах, в этих всевидящих глазах, читалось нечто новое - кажестя безмолвная ярость от собственного бессилия. Он, Сильнейший, не мог остановить даже чертов чайник. -Тутти Тутти Яби Ду, рядом с вами я дышу. От меня не убежать, прыгай же скорей в кровать! - пропела я песенку ребенка из какого то фильма ужасов. Я опиралась о столешницу, поправляя ворот белого спортивного костюма и взирала на сенсея успокаивающего дрожащую Юну. Шипение нарастало, обещая вот-вот перейти в пронзительный щелчок. Обычный бытовой прибор стал орудием пытки, растягивающей нервы в тонкую струну. Самый лучший хоррор - тот, в котором дают длительную передышку перед основным ударом. Я много хоррор фильмов пересмотрела и могу с точностью сказать, что после этого удара я окончательно отомщу. Я перестала их донимать... на четыре часа. Эти четыре часа они провели в гробовой тишине, притворяясь, что спят, но по напряженности их спин, по неестественной закостенелости поз я знала - они не сомкнули глаз. Они просто лежали, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому скрипу в доме, который превратился в клетку с невидимым хищником. Затишье было хуже самой бури, потому что каждую секунду наполнялось мучительным ожиданием. Они ждали, когда представление начнется снова. И это ожидание медленно сводило их с ума. И тут-то я разошлась. Я отбросила сложные иллюзии и энергетические помехи. Я сосредоточилась не на энергии, не на образах, а на самой своей сути. На желании быть осязаемой. Я сконцентрировала свою волю, всю тяжесть своей обиды, всю холодную ярость в призрачной плоти, в своем намерении оставить след в этом мире, который сенсей считал своим. И у меня получилось. Сначала это были лишь два углубления на краю матраса, как будто кто-то невидимый встал на колени у кровати. Подушка рядом с ним продавилась под невидимым весом, образуя четкую вмятину. Затем появились еще два - от ладоней, упершихся в матрас по обе стороны от его ног. Глубокие, медленно расправляющиеся вмятины, которые с неумолимой, зловещей настойчивостью поползли вверх по кровати, к его торсу. Каждый продавленный сантиметр был молчаливым посланием: Я здесь. Я реальна. И я приближаюсь. Он не спал. Его глаза, широко открытые, были прикованы к этому немому шествию невидимых следов. Он видел, как ткань дорогой простыни мнется под невесомой, но неоспоримой тяжестью, как пена матраса прогибается, образуя ямки, будто по нему ползет невидимое, но абсолютно материальное существо. Его глаза с техникой, способные видеть потоки энергии и атомные структуры, были беспомощны. Они фиксировали физическое искажение, но не видели его источник. Это был кошмар, разворачивающийся в самом примитивном, тактильном измерении, атакуя его через самые базовые чувства. Я медленно, очень медленно ползла к нему, оставляя за собой дорожку из продавленных участков на кровати. Мое невидимое лицо должно было сейчас оказаться в сантиметрах от его. Я знала, что он чувствует - не энергию, а ледяной воздух, выдыхаемый несуществующими легкими, мурашки на коже от близости незримого, и первобытный, животный страх, который возникает, когда что-то невидимое, но осязаемое подбирается к твоему незащищенному телу в полной темноте. Он лежал неподвижно, но все его тело было напряжено до предела, как у зверя, застигнутого врасплох. Каждый мускул был готов к рывку, который не мог совершить, потому что некуда было бить. Он дышал медленно и глубоко, но по едва заметному дрожанию его белых длинных ресниц, по белизне его костяшек, впившихся в простыню, я видела - он казалось сломлен. Не как маг, не как Сильнейший, а как человек, столкнувшийся с чем-то, что не подчиняется ни одному из известных ему законов физики. И в этой тишине, полной лишь звуков его сдавленного дыхания и шелеста моей незримой плоти, скользящей по ткани, я наконец почувствовала вкус настоящей, холодной и совершенной победы. Я замерла над ним. Стояла так, в сантиметрах от его губ, мое невидимое лицо должно было быть последним, что он видел перед тем, как закрыть глаза от ужаса. Юна, прижавшаяся к другой стороне кровати, видела лишь, как простыня прогибается под коленями невидимого существа, склонившегося над ее мужчиной. Она дрожала, закусив кулак, чтобы не закричать, ее глаза были залиты слезами чистого, животного ужаса. Я смотрела прямо в его глаза. В эти бездонные, синие озера, которые видели рождение и смерть звезд, но никогда - ничего подобного. Я смотрела, словно гипнотизируя, вкладывая в этот взгляд всю свою боль, всю обиду, все презрение к его попыткам найти утешение в бледном подобии. И затем я сделала то, чего не ожидала от себя. Я наклонилась и поцеловала его. Это не был поцелуй страсти или нежности. Это был поцелуй-призрака. Он не ощущал губ, тепла, влаги. Он ощутил пустоту. Абсолютный, леденящий вакуум, прикосновение ничего, высасывающее из его собственных губ все тепло, все ощущение жизни. Это было прикосновение небытия, запечатанное в форму интимного жеста. И я была уверена, что он почувствует. Не физически, а на уровне души - тот самый вызов, ту самую насмешку, то самое «я здесь, и ты ничего не можешь с этим поделать», обернутое в форму поцелуя. «Всегда хотелось попробовать так сделать. В фильме видела, он очень произвел на меня впечатление. Правда призрак потом вселился в мужчину...но я то так делать не буду. Да и не умею, вроде...» Его тело вздрогнуло. Не сильно, почти незаметно, но я почувствовала это - крошечный, подавленный спазм, пробивший его железную выдержку. И тогда, сквозь паралич, в полной, гробовой тишине, прозвучал его голос. Тихий, хриплый, едва разборчивый, полный не столько веры, сколько потрясенного, шокированного узнавания. - Амако...? Это было не вопросом. Это было констатацией. Признанием. Капитуляцией. Он назвал мое имя. Он понял, кто стоит за этим кошмаром. Кто пришел за ним. И я не ответила. Я медленно отступила. Вмятины на матрасе начали медленно, плавно расправляться, как будто налитые тяжестью невидимые конечности убрали давление. Я отступала, оставляя его одного в кровати, с дрожащей от ужаса женщиной и с моим именем, повисшим в воздухе, как приговор. Отсутствие ответа было моим последним и самым жестоким ударом. Я дала ему надежду, а затем лишила его какого-либо подтверждения, какого-либо диалога, какой-либо возможности понять или договориться. Он остался один на один с призраком, который знал его имя, который мог поцеловать его в губы, и который теперь снова растворился в тишине, оставив его в полном, абсолютном, безмолвном безумии. Месть была завершена. И она была совершенна. Я не знаю, что двигало мной в тот момент. Стоя над ним, глядя в его широко открытые, полные шока глаза, я не хотела его целовать... или... хотела? Повлиял ли на меня все же просмотренный фильм? И было ли это жестом абсолютного презрения, попыткой осквернить его последнее убежище, его личную жизнь? Или в этом ледяном прикосновении небытия скрывалось нечто иное - спутанный клубок обиды, невысказанного притяжения и горькой жажды доказать, что я не просто «тип», не просто очередной экземпляр в его коллекции, а нечто большее? Нечто, что может коснуться его так, как не может никто другой - дотянуться до него даже из небытия. Он мой временный сенсей. И точка. Мне не до драм и разборок. У меня есть цель - Сферы, Баланс, возвращение домой. Все эти игры в призрака - лишь... побочный эффект. Следствие шока, одиночества и этой ужасающей, всепоглощающей свободы, которая открылась мне по ту сторону жизни. «Ну вот и чувство вины за содеянное. Как по расписанию...» - прискорбно заметила я. Я застряла. Я между мирами и не знаю, куда идти. Нет карты, нет указаний. Есть только тянущаяся в бесконечность пустота и одно-единственное знакомое, хоть и опасное, присутствие - его. Наверное ещё немного побуду с ним, но уже бездействуя. Или буду ориентироваться по ситуации. Сегодняшней ночи хватит ему на долгое время. Я выплеснула сегодня слишком много - и ярости, и наверное внутреннего притяжения, которое я сознательно отрицаю, и в чем боюсь себе признаться. Сегодня я почувствовала себя и ужасной тварью, и реальной богиней хоррора. Я держала в руках их самые базовые страхи, их разум, их покой. Я была невидимым режиссером их личного ада. И сказать честно... это очень пьянит. Эта власть, это абсолютное, ничем не ограниченное влияние на реальность и на умы - она опьяняет сильнее любой магии. Быть не просто сильной, а непознаваемой, быть загадкой, против которой бессилен даже Сильнейший маг... Это что то новенькое. Это опасное осознание. Опасное и тем не менее такое сладкое. Но сейчас... сейчас тишина. Я отступаю в тень, становлюсь просто наблюдателем. Пусть его раны затянутся. Пусть его страх превратится в настороженность. Я дала ему понять, что я здесь. Что я никуда не делась. И когда он снова почувствует себя в безопасности, когда снова начнет улыбаться своей надменной улыбкой... вот тогда, возможно, я и решу, хочу ли я быть тварью, богиней или чем-то третьим, что пока не имеет названия. Утро наступило для меня довольно быстро. Я просто лежала на диване и смотрела в потолок, переваривая вчерашнее «кино». «Призраки не спят, ведь они мертвы, прискорбно. Спать мне нравится как и многим людям. А так...вечное раздумье утомляет. Интересно, а ёкаи спят? Они ведь по сути духи...спят наверное.» Воспоминания проносились перед глазами. Картины застывшего ужаса, дрожащие руки Юны, звук разбивающегося фарфора и… тот поцелуй. Ледяной уголь стыда и странного, извращенного торжества все еще тлел где-то внутри. Я была и режиссером, и злодеем, и главной героиней этого безумия, и теперь, в холодном свете утра, мне предстояло решить, что делать с этой ролью. Первым из комнаты вышел сенсей. Дверь открылась бесшумно, и его силуэт возник в проеме. Солнце, яркое и безразличное, заливало помещение, выхватывая из полумрака пылинки, танцующие в воздухе. Он был одет в свежую, темную домашнюю одежду, его волосы были идеально уложены, а на лице - привычная, отполированная маска безмятежности. Но я видела. Видела крошечные, еще более глубокие, чем вчера, тени под глазами. Видела едва уловимую напряженность в уголках губ, которую не скрыть никакой улыбкой. Его глаза, эти всевидящие озера, казались чуть более пристальными, чуть более острыми. Он сканировал комнату с удвоенной, почти болезненной интенсивностью, выискивая малейший намек на мое присутствие. Он проигнорировал разбитые кружки на полу, будто их и не было. Его взгляд скользнул по дивану, на котором я лежала, но не задержался. Он ничего не увидел. Я была тише воды, ниже травы. Просто тень, просто память. И тогда я подошла к кофемашине. Мое движение было беззвучным, плавным, призрачным. Я остановилась перед блестящим аппаратом, положила на него ладонь - невесомую, но наполненную восстановившейся за ночь силой. Энергия плескалась внутри, свежая, острая, готовая к новым фокусам. И я щелкнула. Один-единственный, четкий щелчок кнопки включения прозвучал в утренней тишине, оглушительно громко, как выстрел. Аппарат вздрогнул, замигал огоньками и с низким гулом начал готовить кофе. Годжо-сан замер на полпути к кухне. Он не обернулся. Не вздрогнул. Он просто остановился, застыв в неестественной позе. Его спина, широкая и мощная, напряглась. Он стоял, слушая, как машина выполняет свою обыденную работу, и знал, что это послание. Не взрыв, не крик, не тьма. Просто кофе. Приготовленный невидимой рукой. «Утренний кофе, за извинение сойдёт...?» Из спальни вышла Юна. Ее движения были плавными, безмятежными, словно она и была воплощением того покоя, который он тщетно искал. Она подошла к нему и обняла. Нежно, крепко, по-человечески, уткнувшись лицом в его грудь. И в этом простом жесте - в молчаливой, тактильной потребности дать и получить утешение - был заключен весь смысл их мира, столь простого и столь абсолютно мне чуждого. Слишком примитивно для существа, чья сущность соткана из тьмы и рефлексии, с ее нездоровой, вечной потребностью обдумывать каждый жест, каждый вздох, каждую скрытую мотивацию. Я больше не хотела оставаться там. Смысла не было. Да и я бы все равно долго не выдержала. Вся ярость, вся пьянящая власть, вся сладость победы- окончательно испарились, оставив после себя лишь горький, металлический привкус тошноты на несуществующем языке. Я развернулась и пошла прочь. Просто ушла. Впервые за эту ночь я не скользила бесшумной тенью, не планировала следующий ход. Я просто шла, чувствуя тяжесть собственного метафизического существования, как пыльный плащ, волочащийся за спиной. И в этот момент, когда я пересекала гостиную, первые утренние лучи солнца, острые и безжалостные, как лезвия, пробились сквозь панорамные окна. Они были не просто светом; они были ножом, рассекающим ночь и все ее грязные, призрачные кошмары. И они упали прямо на мой силуэт. На мгновение - всего на одно неуловимое, хрустальное мгновение - миллиарды пылинок, пойманные в солнечный луч, очертили мои контуры. Они создали призрачное, мерцающее, почти святое свечение вокруг моей фигуры, силуэт из света и пыли, уходящий прочь. Я обернулась к солнцу, и моя белая спортивная форма с голубыми линиями на запястьях будто светились. Я бросила за окно глубокий взгляд, смотря на восходящий светлый диск. Инстинктивно подставила лучам свое лицо и прикрыла веки. - Гадость, - с отвращением прошипела я, и мое лицо исказила гримаса, будто я съела до ужаса кислое, прогорклое пирожное. -Надо было остаться в техникуме, глядишь нашла бы чего...и не травмировала бы свою психику подобным зрелищем. Если честно я иногда представляла собственные похороны. И хочу заметить...очень странно когда тебя "оплакивают" подобным образом.Вроде обыденность людского мира, а все равно гадко на душе. Наверное потому, что она моя копия. В любом случае это уже не мое дело. Я отомщена и свободна. Сенсей увидел меня в лучах солнца. Его плечи, до этого расслабленные в объятиях Юны, внезапно напряглись, словно под ударом тока. Его непринужденность исчезла, сменившись стремительной, охотничьей собранностью. Глаза, даже скрытые под сдвинутыми на лоб темными очками, должны были работать на пределе, анализируя аномалию, считывая искажения в самом свете. Его взгляд, все еще полный ночной усталости и отголосков пережитого, поймал это движение, этот уход, воплощенный не в тьме, а в сиянии. Он не видел деталей, но он видел форму, очерченную светом, и чувствовал знакомую, колючую энергию, что теперь растворялась в утреннем воздухе. И на моем лице, обращенном к нему в последний раз, в этом золотом, предательском сиянии, была не ярость, не торжество, не холодная насмешка. Это была гримаса. Гримаса полного, безраздельного, физиологического отвращения. Искривленные в немой гримасе губы, пустой, уставший до самого дна взгляд. Отвращения к этой грязной, унизительной ситуации. К его слабости, хотя я против нее ничего не имела, ведь сама знаю, какого это - с рождения нести бремя мира. К низости этой примитивной игры, словно я не могла разыграть партию поярче и круче. Например, на политическом уровне. А еще - унижение самой себе. За то, что позволила этой мелодраме, этой игре в кошки-мышки, зайти так далеко, опуститься до этой жажды непонимания и страха в его глазах. «Я вмешалась в жизнь чужого мне человека.» - с горькой иронией подумала я. Но гордая сущность ликовала от полученной дозы удовольствия. «Амако, да ты сегодня побила все рекорды по терроризированию окружающих. Даже будучи подростком у меня так ярко не получалось. Пф. Подумаешь, полтергейст. Поживут - переживут», - пронеслось во мне. Луч сместился, пыль рассеялась, и я растворилась. Не как побежденная, а как существо, которому стало противно от вкуса собственной, наскучившей игры. Слишком предсказуемо и ожидаемо. Никакой интриги... Я исчезла, оставив его стоять с женщиной в объятиях и с последним, самым непонятным и самым горьким из всех образов, что я ему явила, - с видом собственного отвращения, уходящего в солнечный свет. И в напряженной линии его спины, в едва заметном, почти рефлекторном повороте головы вслед угасающему сиянию, читалось одно: титаническое усилие воли, с которым он удерживал себя на месте, не дав сорваться с него и броситься в погоню за призраком, который только что презрительно отверг его и его утешение своей боли от потери . Отверг всю эту ночь одним-единственным, безмолвным выражением лица.