꧁༺☾ СВЯЗЬ (6) ☽༻꧂

Отбросив наваждение прошлого, я сосредоточилась на настоящем. Мой призрачный путь лежал к главному корпусу. Мне нужно было найти Годжо. Не для разговора конечно же - для слежки. Его дом, его личное пространство - вот где могли храниться ответы, которые пока не давал техникум. Хм…Сенсей не из тех людей, кто будет собственные тайны выставлять на показ. А это значит, что скорей всего как вариант, физических зацепок я не найду. Может эта женщина не любила фотографии и тогда получается, что я ищу то, чего нет…Ерунда какая-то получается. Мне хотя бы записку, клочок любой бумаги с ее именем… хоть что-нибудь. Родители. Мысль озарила меня так стремительно и неожиданно. Может они знали эту женщину? Хотя…если посчитать, то… Годжо-сенсею тогда было около семнадцати лет. А это значит, что тогда был где-то 2006-2007 год. Но это не логично…я и мои родные были в России. Они бы попросту не сунулись в Японию из-за угрозы клана Амако. И все же…с виду эта сенсей не выглядела старой. Лица я не разглядела, но по голосу и манере держаться можно сказать что ей от 20 до 26… И все же есть надежда, что отец видел ее в клане до женитьбы с мамой, иначе я нем могу объяснить нашу с ней связь. Было бы здорово будь она жива…но те слова в лесу от сенсея Годжо, меня наводят на мысль, что ее уже давно нет в живых. Иначе бы он просто ей позвонили или написал. Я вышла к главному корпусу. Солнце уже было за горизонтом и оставляло на небе лишь редкие отблески своих лучей. И я вспомнила одну легенду, которую нашла в архиве родителей мамы, бабушка и дедушка любили коллекционировать книги и свитки. А я как человек любящий подобные вещи вечно пропадала на чердаке у них на даче. И вот о чем была эта греческая легенда. «В те времена, когда мир был юн и всё говорило на языке стихий, Солнце и Луна не были бездушными светилами. Они были двумя сердцами, горящими в небесах. Солнце звали Аэлион - дух огня, жизни и нерушимой клятвы. Луну звали Селена - дух тайны, мечты и утешительной прохлады. Целый день Аэлион совершал свой великий путь, одаряя землю теплом и светом. Его сила была безгранична, но и его одиночество было столь же велико. Никто не мог выдержать его ослепительного взгляда. И лишь на закате, когда он, уставший, спускался к краю мира, его взгляд смягчался, и он позволял себе смотреть на ту, что ждала его. Селена, сестра теней и тишины, пробуждалась с первым дыханием сумерек. Её сила была в мягком свете, который не обжигал, а лечил; не ослеплял, а вдохновлял. Она не могла появиться, пока Аэлион был в небесах, ибо их любовь была так сильна, что их света, смешавшись, погрузили бы мир в вечный, беспокойный полдень. Но была одна волшебная минута - миг между днём и ночью. Мгновение, когда закатное солнце Аэлиона касалось горизонта, а восходящая луна Селены только показывалась в потемневшем небе. И вот они встречались. Аэлион, окрашивая небо в пурпур, золото и огненный алый, протягивал свой последний луч - поцелуй на прощание. А Селена, в ответ, посылала свой первый, самый нежный серебряный свет - поцелуй в ответ и обещание дождаться. В этот миг небо замирало. Дневные птицы умолкали, а ночные ещё не начинали свою песнь. Ветер стихал, и весь мир, затаив дыхание, становился свидетелем этой вечной, трагической и прекрасной любви. Это было не время суток, а великое Таинство Передачи. Аэлион передавал мир в руки Селены. Он вверял ей спящие поля, уставших путников и всё, что нуждалось в покое, утешении и тайне. Селена принимала этот хрупкий мир в свои объятия. И тогда Аэлион скрывался за краем земли, чтобы в своём золотом чертоге восстановить силы для нового дня. А Селена поднималась выше, раскидывая над миром свой звёздный плащ, напевая колыбельные рекам и лесам, и зажигая в сердцах людей огоньки надежды и фантазий. Они никогда не могут быть вместе, но их любовь - это ритм самого мира. Их вечное прощание на закате и вечная встреча на рассвете - это обещание, что за каждым концом следует начало, а за каждым трудом - заслуженный покой. И пока длится их диалог в красках неба, в мире царит Баланс.» Еще одно доказательство того, что мир всегда говорит с нами, даже если это голоса прошлого. Он всегда стремился к Балансу, но люди зачастую просто глухи к этой песне… Я все еще смотрела в небо и представляла, как Селена воцаряется над миром. И как прямо в этот момент Аэлион засыпает с мыслью о своей возлюбленной. Довольно трогательная история… Опустив голову и прервав поток мыслей, я отправилась на поиски сенсея. Хотя искать то его уже не надо было. Он стоял, засунув руки в карманы своей форменной куртки и смотрел в небо через свои очки, у ворот главного корпуса. Рядом, суетясь и нервно поправляя дужку очков, топтался Иджичи-сан. - Ты получил отчет? – сенсей лениво отвел взгляд от сумеречного неба. - К-конечно, Годжо-сан! К завтрашнему дню документы будут готовы. Всё, как вы и приказали. Причина смерти указана от рук проклятия. И Годжо-сан…вам после завтра уже отчитываться перед старейшинами. Думаете они вам поверят? -Им выгодна ее смерть…да и к тому же смерть Итадори Юджи тоже. Они изначально хотели от них избавиться. Эти старики…- он сжал руки в кулаки в карманах куртки. – Думают что им все дозволено, что никто и слова не скажет. Но мир уже меняется и скоро они не смогут удержать власть и тогда…начнется переворот. Грядущее поколение уже не измерить особым уровнем. – сенсей приподнял очки и устало потер переносицу. -И то верно. Эти дети…очень одаренные. Масамичи-сан уже передал вам куклу? -Да. Она уже…у получателя. -Хорошо. Машина уже у входа, идемте. Они пошли к выходу из техникума спускаясь по каменным ступеням. Прошли красные ворота как в храмах и там я уже быстро догнала их, увязавшись следом. Апрельский ветерок играл с листьями деревьев разнося по округе не унимающуюся трель пения птиц. Я смотрела как под слабым лунным светом развиваются на ветру белоснежные и такие красивые волосы сенсея. Наверное, они очень мягкие на ощупь. Я подошла ближе и потянулась к его макушке и знала, что ничего не произойдет, и рука пройдет сквозь волосы, однако они немного пошевелились. Сенсей уловил это движение обернувшись. Он пробежал быстрым взглядом по окрестностям и не найдя ничего продолжил путь. Мы уже подошли к черной машине, когда Иджичи, почти кланяясь, открыл заднюю дверь черного седана, я проскользнула внутрь раньше Годжо. Устроилась на сиденье напротив, в самом углу, став беззвучным, невидимым пассажиром. Он развалился на сиденье, снял очки и закрыл глаза, подставив лицо струе холодного воздуха из дефлектора. Усталость, которую он никогда не показывал при свете дня, легла тенями под его глазами. В замкнутом пространстве машины его энергия ощущалась иначе - не давящим излучением, а густым, уставшим полем. Он был похож на мощный процессор, наконец-то позволивший себе перейти в спящий режим Машина тронулась, и в салоне воцарилась тишина, нарушаемая лишь мягким гулом мотора. Годжо, казалось, погрузился в себя, но я-то знала - эта расслабленность была обманчива. После визита в морг и нашего «разговора» с помощью упавшей трубы, его восприятие было обострено до предела. Он не спал. Он ждал. Я не давала о себе знать с самого утра. И он уже наверняка заскучал. Иджичи нервно поглядывал в зеркало заднего вида, и я почти физически ощущала его напряжение. Он явно ожидал, что в любой момент магнитола снова взбесится, или стекло само опустится. «Не разочарую, Иджичи-сан, - мысленно усмехнулась я. - Наш ритуал должен продолжаться». Я снова потянулась к центральной консоли. На этот раз мне не нужно было искать нужные частоты или пробиваться через защиту. Эфир здесь уже был пропитан моим присутствием, а его «Шесть Глаз», должно быть, ощущали легчайшую рябь, предвещающую мое вмешательство. Я просто выпустила наружу ту мелодию, что звучала у меня в голове – новый саундтрек. Щелчок. Тишину салона прорезали первые аккорды, а затем уверенный, мелодичный женский вокал: «Boy, don't call me angel…» Иджичи вздрогнул, но на сей раз его реакция была скорее обреченной, чем шокированной. Он просто сгорбился над рулем и тихо простонал: - Опять... Годжо-сан, простите, я не знаю, что с ней происходит...Да что ж такое с самого утра!?- Он снова начал тыкать в экран. –Ничего не понимаю, недавно проходил техосмотр… «You ain't got me right…» Я наблюдала за сенсеем. На этот раз он не застыл. Напротив, его плечи слегка расслабились, а губы тронула та самая, знакомая мне уже улыбка. Он не просто ждал этого - он предвкушал. Как ценитель, ожидающий продолжения любимого симфонического цикла. Его пальцы бесшумно забили ритм по колену, и он с наслаждением откинулся на подголовник, подставив лицо потоку холодного воздуха. - Успокойся, Иджичи, - его голос прозвучал на удивление бархатно, почти лениво. - Расслабься и послушай. Неплохой подбор, надо сказать. «You can't get me off your mind…» - Но, Годжо-сан… - Иджичи умолк, получив беззвучный приказ. –Как скажете…- Он сглотнул и уставился на дорогу, покорно обрекая себя на роль водителя в этом абсурдном концертном зале. А сенсей наслаждался представлением. Он слушал не просто песню. Он слушал мое послание. Каждая строчка, каждая нота были для него частью нашей тайной переписки, нашего диалога сквозь завесу реальности. Он ловил настроение, искал скрытые смыслы, подтверждения своим теориям. И в его умиротворенной позе, в этой почти интимной расслабленности, читалось нечто большее, чем просто интерес. Читалось признание. Признание меня как равного игрока, чьи ходы он научился не только предугадывать, но и ценить. Я уставилась в окно глядя на проносящиеся мимо многоэтажные офисы, на киоски со вкусностями, на витрины магазинов. Всюду были люди…кто-то шел с работы, кто-то собирался в ночную смену. Клубы, рестораны, кафе. Такая суета…такой ритм жизни наверняка не позволяет даже насладиться жизнью в полной мере. Вечная жизнь в бумагах и отчетах. В моем городе было не так…живо. Время текло не на столько быстро… Песня играла до самого конца поездки. Иджичи сидел, смирившись со своей судьбой, а Годжо-сан, казалось, мысленно подпевал, полностью погрузившись в наш общий, сюрреалистичный мир. Когда машина остановилась у его белого дома, музыка, как по моей команде, плавно смолкла, поставив идеальную точку в этом акте. - Спасибо за поездку, Иджичи, - бросил Годжо, выходя из машины. На пороге он на секунду задержался, обернувшись к пустому, как ему казалось, салону. Его взгляд, скрытый за очками, был направлен прямо на меня, и на его губах играла та самая, моя любимая, одержимая ухмылка. - И за музыкальное сопровождение. Саундтреки становятся все интереснее. Жду продолжения. - Эм... Хорошо, Годжо-сан... - сказал Иджичи и уехал, кивнув на прощание. Он звякнул брелоком в руке, и с тихим щелчком открылись тёмные, современные ворота. Я уже стояла рядом с ним, взирая на двухэтажный белый дом. Не традиционный японский, а простой, строгий, почти минималистичный. - Дом, милый дом… - выдохнул сенсей, и в его голосе прозвучала знакомая смесь усталости и иронии. Ворота не стали мне помехой. Я проскочила внутрь, опережая его, мои невесомые шаги не оставляли следов на идеально подстриженном газоне. Он шёл за мной по каменной дорожке, и я вдруг осознала, что он насвистывает. Тихо, почти беззвучно. Ту самую мелодию, что только что звучала в машине. «You can't get me off your mind…» «Что же ты такое хранишь в себе о своем прошлом сенсей? Мне уже не терпится узнать...» Он ввел на замке код, и дверь отворилась с тихим щелчком. Я проскользнула внутрь первой, в этот стерильный, белый мир, который он называл домом. Воздух внутри был прохладным и неподвижным, пахло свежестью и чистотой, как в операционной. Помещение было изящным кое где в коридоре даже висели картины. Годжо-сан снял обувь, поставил её в идеально пустой шкаф и прошёл в гостиную, бросив пиджак на спинку светлого дивана. - Ну что, призрак, - произнёс он в тишину, его голос прозвучал глухо, без ожидания ответа. - Добро пожаловать в мою крепость. Надеюсь, тебе не слишком скучно. Он поймал собственное отражение в тёмном стекле окна и на мгновение замер, его ухмылка растаяла, сменившись чем-то отстранённым, почти уязвимым. В этом белом, безличном пространстве его одиночество ощущалось особенно остро - не как слабость, а как осознанный выбор, как кокон, в котором можно на время спрятаться от тяжести собственного всемогущества. Вот бы наткнуться хотя бы на малейший намек тех людей…Гето и ту женщину, любой… Обойдя стеклянный стол, стоящий в центре гостиной, как я поняла. Я двинулась осматривать помещение дальше. Был еще цветок тот же, что и в его кабинете. Такой же фиолетовый, но уже стоящий в маленьком горшке на подоконнике. -Кажется у вас нездоровая любовь к этим цветам сенсей…- сказала я в пустоту. «Надо бы еще покопать…» И тут он, словно прочитав мои мысли, двинулся не наверх, в спальню, а к неприметной двери в глубине прихожей, ведущей, судя по всему, в подвал. И я, конечно, проследовала за ним. В целях расследования естественно. Вдруг у него там коробки со старыми документами или целая библиотека…фотографии или свитки… Пространство подвала оказалось неожиданно просторным. В отличие от стерильной пустоты верхнего этажа, здесь царил приглушенный полумрак, нарушаемый лишь мягким светом настенных бра в виде старинных фонарей. Воздух был прохладным, пахнущим старым деревом, бетоном и слабым, но устойчивым потоком проклятой энергии - знакомой, солнечной и в то же время отдающей древней скверной. Энергией Итадори Юджи. Мне представилась сюрреалистическая картина. Подвал был обустроен под импровизированный кинозал: массивный диван с множеством подушек, утопающих в бархатной обивке цвета темного индиго, стоял напротив огромного телевизора, встроенного в кирпичную стену. На низком столике из темного дерева лежали разбросанные пачки чипсов, банки с колой и несколько томов манги. Стены были частично сложены из каменных брусков, пол был выложен деревянными панелями. И посреди этого подвала, развалившись на диване, сидел сам Юджи. Он был в просторной темно синей толстовке с капюшоном и спортивных серых штанах. На ногах выделялись красные кроссовки. Его розовые волосы казались в полумраке еще ярче, а на открытом, добром лице застыло выражение сосредоточенной решимости. Но самое странное - на его коленях лежал небольшой плюшевый медведь коричневого цвета в массивных синих боксёрских перчатках. Я видела, как концентрированный поток проклятой энергии тонкими, синими нитями перетекал от Юджи к игрушке, заставляя её будто бы дремать. Игрушка поглощала его энергию, заставляя постоянно контролировать поток. О, так вот что директор Яга передал сенсею через Иджичи… - Как успехи, Юджи-кун? - спросил Годжо, подходя ближе. Его тень легла на диван. На экране в кадре плавно появилась девушка в длинном черном платье на фоне Эйфелевой башни. Она стояла с бокалом вина в руке и совершенно не обращала внимания на мужчину сзади. Кажется это была какая то мелодрама, причем не лучшего…производства. То что нужно для подобной тренировки. Мужчина что-то ей объяснял и кажется оправдывался. Но девушка лишь спокойно стояла к нему спиной. -Мари! Я люблю только тебя, а та женщина…она ввела меня в заблуждение! Я не хотел с ней спать! Я люблю только тебя! -Ни к чему слова Лоренсо, я видела достаточно. Чтобы осознать, что ты жалок в своей гордости и во вкусе! С этими словами она повернулась к мужчине и плеснула в него вино. Он стоял, смотря на нее ошарашенно. Юджи оторвался от телевизора, где шла какая-то мелодрама с заливистой музыкой. - А? Годжо-сенсей?! Я уже... – хотел было оторваться от телевизора Юджи, но этот момент плюшевая лапа в синей перчатке с размаху ударила его прямо в нос. Итадори закашлялся и пролил немного колы на пол. Банку он все же удержал откидывая медведя. - Ай! - Юджи моргнул, потирая переносицу. - Потерял контроль... Опять. Годжо усмехнулся, снял очки и протер их краем рубашки. Его лицо при свете телевизора казалось острым и более усталым. - Кажется, тебе стоит быть сосредоточеннее, - заметил он, водружая очки обратно на переносицу. - Пытаюсь, - вздохнул Юджи, аккуратно поднимая медвежонка на диван. Он аккуратно обхватил его лапу и взял на руки. Теперь у него в одной руке был медведь, а в другой банка с колой. - Но это сложнее, чем кажется. Уже почти десять часов он не двигался! Я думаю, уже получается... - Он замолчал, а потом спросил тише, с внезапной тревогой в голосе: - Кстати... как там ребята? Годжо прошелся вдоль дивана, его взгляд скользнул по экрану, где героиня садилась в такси показывая средний палец мужчине в облитом вином костюме, выбежавшему за ней в надежде удержать. - Скорбят по тебе, - ответил он, и его голос на мгновение утратил привычную легкость. - Но не переживай. Когда ты... появишься, они будут очень рады! Юджи кивнул, но его плечи слегка ссутулились. Он смотрел на свои руки, сжимающие и разжимающие кулаки. - А как там Амако? После ее миссии с Нанами вы говорили, что она в коме… - спросил он, поднимая на Годжо взгляд. В его медовых глазах читалось искреннее участие. - С ней все в порядке? После всего...этого. Сенсей замер на полпути к столику с закусками. Его спина напряглась. - Она...вышла из комы и сейчас на задании, - произнес он после паузы, и в его тоне появились странные, жесткие нотки. - Сидит в своей комнате. Со своими книгами. Скучает в обнимку с кучей бумаги. - Он резким движением поднял банку колы, щелкнул кольцом и отпил большой глоток. - Бюрократия ее поглотила. Кто тут еще скучает… Юджи поморщился. - Понятно... - он снова посмотрел на медвежонка, будто ища в нем утешения. - А она... она будет присутствовать, когда я появлюсь!? – Итадори с глубокой надежой в глазах взглянул на сенсея. Годжо поставил банку на стол с глухим стуком. Его лицо, обращенное к экрану, было скрыто от Юджи, но не от меня. На нем не было ни ухмылки, ни привычной маски. Только тяжелая, сосредоточенная дума. - Не знаю, - наконец выдавил он. Голос его звучал приглушенно, почти примирительно. - Как... получится. «Буду Юджи и я обязательно посмотрю на лицо нашего сенсея, когда вернусь. Это будет мой триумф и главная победа. А еще…мы обязательно сходим всей командой в какой-нибудь ресторанчик, за счет сенсея, разумеется.» - думала я, смотря на живого Юджи, в груди разливалось тепло от знания, что он жив и скоро присоединится к команде снова. -Юджи, а я пожалуй пойду в комнату, а ты досматривай фильм и тоже ложись спать. -Хорошо сенсей! – сказал парень, отсолютовав Годжо-сану и продолжил тренировку-марафон. –И…сенсей…Я обязательно стану сильнее! -Конечно. Я в тебя верю мой ученик! – показал он ему "класс" и скрылся наверху. Я все еще смотрела на Юджи и его куклу. Затем я прошлась по пространству подвала, тщательно осматривая помещение на наличие зацепок…Ничего, пусто. В принципе, как и предполагалось. Отсканировав последним взглядом подвал, я пошла за сенсеем. Я нашла его на кухне, залитой холодным светом встроенных LED-панелей. Свет был настолько ярким и безжалостным, что отбрасывал резкие тени, подчеркивая каждую линию усталости на его лице. Он стоял у огромного холодильника с матовой дверцей, беззвучно скользящей в сторону. Внутри — идеальный порядок: контейнеры, расставленные по цветам и размерам, никаких лишних продуктов. Он достал один из них - прозрачный, с аккуратно уложенным рисом и лососем терияки. Еда выглядела стерильно, как экспонат в музее, лишенная домашнего тепла и хаоса. Его движения были отточенными, почти механическими, когда он ставил контейнер в микроволновку. Пока тарелка медленно вращалась за матовым стеклом, он включил кофемашину. Аппарат зашипел, заурчал, и густой, горьковатый аромат свежесмолотых зерен наполнил воздух, пытаясь перебить общую атмосферу безжизненности. Он сел на высокий барный стул у острова, его спина, обычно такая прямая и уверенная, сейчас слегка сгорбилась под невидимым грузом. Локти уперлись в столешницу из черного матового камня, холодного на ощупь даже сквозь рукав. Пальцы быстро и безостановочно скользили по экрану смартфона, но взгляд был пустым, расфокусированным. Он не читал — он просто убивал время, уходя в цифровое пространство от давящей тишины собственного дома. Я зашла за его спину, моя невесомая форма не отбрасывала отражения в глянцевых поверхностях. Наклонившись, я увидела переписку. «Юна...» Имя светилось на экране, такое живое и земное среди этой мертвой белизны. «Тебя сегодня ждать или ты испугался привидения?» — игриво, с ноткой кокетства. Написала та, которая до ужаса испугалась моего представления. И вырубилась на самом интересном. Его ответ пришел почти мгновенно, пальцы выдали знакомую, заученную скорость. - «Оно тебя больше не потревожит. Не переживай. Сегодня не приеду, дела.» «Ладно... я и не настаивала...» Слова висели в чате, наполненные легкой обидой и разочарованием. «Кажется, ваша... ночная бабочка обиделась на вас, сенсей, - мысленно прошептала я, скользя к большому панорамному окну. - Бросили бедняжку на произвол судьбы. И все из-за меня. Как…предсказуемо.» За окном, подсвеченное уличным фонарем, качалось на ветру старое дерево гинкго. Его листья, похожие на веера, шелестели, будто перешептываясь о тайнах этого дома. Это был единственный живой, неконтролируемый элемент в его идеально выверенном мире. Помимо меня еще. Сенсей не вздрогнул, но его пальцы замерли над экраном. Он не ответил, конечно, не мог. Но его энергетическое поле, до этого напоминавшее спящий океан, вдруг забурлило коротким, сдержанным вихрем - смесь раздражения, усталости и чего-то еще, более сложного. Он медленно встал, его тень, длинная и искаженная, поползла по белой стене. Подошел к кофемашине, забрал свою чашку - простую керамическую, без узоров. Пар от только что приготовленного эспрессо заклубился в холодном воздухе, создавая мимолетные, призрачные узоры. Он отпил один маленький, обжигающий глоток, поставил чашку с тихим, но отчетливым стуком и провел длинными пальцами по вискам, словно пытаясь втереть в кожу невидимую, давящую боль. Мои слова, хоть он их и не слышал, висели в стерильном воздухе кухни, как ядовитый аромат, который не выветрить. Микроволновка отключилась с тихим, почти неслышным щелчком. Он достал тарелку. Пар поднялся от риса и лосося, но есть он, казалось, не собирался. Он просто уставился на еду, его взгляд был пустым и направленным куда-то вглубь себя, сквозь стены, сквозь время, в ту самую точку, где его реальность столкнулась с моей аномалией. «Чего задумался, сенсей? - мысленно продолжила я, обходя его и села на противоположный барный стул, хотя, конечно, просто зависла в воздухе. Его «Шесть Глаз» должны были ощущать легчайшую рябь в пространстве на том месте. - Ищешь ответ в рисе и терияки? Или, может, кофе уже не тот?» И тогда он медленно, почти ритуально, достал из кармана своих штанов тот самый смятый листок. Мое послание. Он развернул его с той же осторожностью, с какой архивист берет древний манускрипт. Его глаза за темными стеклами очков бегали по строчкам, впитывая каждую букву, каждый пробел, с новой, болезненной интенсивностью. -Ну и ребусы ты подкидываешь, Амако... - его голос прозвучал хрипло, не для кого-то, для себя самого. В нем не было насмешки, только тяжелое, изматывающее напряжение. «Кажется, ты в тупике, - мысленно парировала я. - Но на самом деле все просто... Ты ищешь сложность там, где ее нет. Ответ всегда на поверхности. Просто ты не хочешь его видеть.» Я прошла в гостиную, где царил тот же минимализм. И снова мои книги. «Ринне Амо». Они стояли на отдельной полке, идеально ровные, как солдаты на параде. Но их корешки, черные с золотым тиснением, кричали в этой белой пустоте. Такое ощущение, что он их коллекционировать начал... Подозрительно. И немного жутко. Я сконцентрировала волю и скинула одну книгу с полки. Не со стуком, а с мягким, шелестящим шлепком. Звук был неестественно громким в давящей тишине. Он естественно это услышал и уловил глазами движение. Повернул голову. Его взгляд упал на лежащую на полу книгу. «Природный баланс сил.» Он медленно подошел, наклонился - его движения были плавными, лишенными обычной небрежной грации - и поднял ее. Он не просто сунул ее обратно. Он замер, держа ее в руках, словно это был не философский трактат, а улика. Затем он пролистал страницы. И я увидела. Увидела поля, испещренные аккуратным, угловатым почерком. Карандашные пометки, подчеркивания, вопросительные знаки на полях. Он не просто читал. Он изучал. Вгрызался. Искал. Это было странное, почти пугающее поведение для человека, чья сила делала любые теории излишними. Быстро пролистав страницы, он остановился на одной. Его палец лег на заголовок, и я почувствовала, как его энергия сжалась в тугой, сфокусированный пучок. «Глава 4. Первородный источник: Откуда берется проклятая энергия? Истоки энергий.» Он замер, его взгляд прикованный к тексту. Воздух вокруг него словно загустел. Он читал не просто слова. Он читал возможный ключ. К моей природе. К природе Тьмы. К тому, что я такое. И в его позе, в этой абсолютной, хищной концентрации, читалась не просто любознательность. Читалась одержимость. Сенсей медленно опустился на диван, и ткань с тихим шуршанием приняла его вес. Движение было лишено привычной небрежности - в нем читалась сосредоточенная, почти ритуальная усталость. Он щелкнул выключателем торшера, и теплый желтый свет хлынул из-под абажура, выхватывая из полумрака лишь его руки, книгу и небольшой островок дивана. Остальная часть гостиной тонула в синеватых сумерках, делая пространство еще более безграничным и пустынным. Он открыл книгу, и его пальцы, длинные и аккуратные словно у пианиста, легли на поля, испещренные его же почерком. Он не просто читал - он перечитывал. Его взгляд скользил по знакомым строчкам, и губы чуть слышно шевелились, повторяя отдельные, выученные наизусть фразы. Он не искал новое знание. Он искал в нем подтверждение. Отголосок. Ключ, который, как ему казалось, он упустил в прошлый раз. -Такое ощущение сенсей…будто вы не книгу читаете, а мантру повторяете… Это было уже не просто изучение. Это было... странно и подозрительно. Попахивало обостренным фанатизмом, тихой манией, которую он тщательно скрывал под маской безразличия. Эта книга, моя книга, стала для него священным текстом, гримуаром, в котором была зашифрована тайна его «призрака». Внезапно он оторвался от чтения, будто очнувшись от транса. Положил книгу на диван, корешком вверх, с той бережностью, с какой кладут спящего ребенка, и поднялся. Его тень, высокая и искаженная, метнулась по стене. Он направился на кухню, и вскоре послышался звук открывающегося буфета. Когда он вернулся, у него в руках была не «куча сладостей». Это был стратегический запас в целый бункер . Целая коллекция. В одной руке он держал коробку дорогих, идеально глазированных моти, в другой - пакет с воздушными печеньями с начинкой из белого шоколада и матчи. Под мышкой он зажал плитку темного шоколада с морской солью и несколько палочек Покки. Он водрузил все это богатство на стеклянный столик перед диваном, создав абсурдный, красочный алтарь сахару и кофеину. «Сенсей... - мысленно ахнула я приподняв брови, наблюдая за этим пиром плохо скрытой нервозности. - Даже я, со своей патологической любовью к сладкому, столько не съем. Это уже диагноз. Вы сахарный извращенец...» Он устроился на диване с комфортом, которого в нем раньше не было видно. Подогнул под себя ноги, снял очки, положив их на столик рядом с шоколадом, и снова погрузился в книгу. Но теперь его поза была другой - не просто сосредоточенной, а уютной. Защищенной. Он отламывал кусочек шоколада, медленно рассасывая его и запивая глотком остывающего кофе, его взгляд блуждал по строкам, впитывая философию моего мира, упакованную в черный переплет с золотыми узорами. Он… такой домашний и уютный. В доме Юны я этого не замечала. Тогда все мое внимание было отдано в жертвенные руки мести, отравленное обидой и жаждой разрушения. Но сейчас… в этой стерильной тишине, под мягким светом торшера, я сидела рядом с ним и ощущала нечто совершенно иное. Это началось незаметно - легкое волнение, едва уловимая вибрация в самой сердцевине моей призрачной сущности. Я сидела, повернувшись к нему боком, и вдруг осознала, что моя духовная энергия, моя самая основа, тянется к нему, словно железные опилки к магниту. Она не слушалась моего разума, не подчинялась воле. Это был глубокий, инстинктивный порыв, до жути интимный и неконтролируемый. Я почти касалась его плеча своей бестелесной оболочкой, завороженно наблюдая, как происходит невозможное. Из глубины меня струилась бархатистая, живая Тьма - не та, что несет страх, а та, что является фундаментом, древним покоем. А навстречу ей, из него, поднималась его энергия - ослепительная, хаотичная, безразмерная пустота Бесконечности, пронизанная знакомой проклятой энергией. Но сейчас она не давила и не сканировала. Она… обволакивала. Нежно, почти ласково, его сияние окутывало мою тень, а моя Тьма мягко вплеталась в его свет, создавая немыслимый, мерцающий танец двух противоположностей. Я будто впервые видела северное сияние. Мои невесомые глаза, должно быть, сияли от изумления и благоговения перед этой невероятной картиной. Никогда, ни с одним живым существом, моя сущность не вела себя так. И он почувствовал это. Его чтение замедлилось. Пальцы, перелистывавшие страницу, замерли. Он медленно, очень медленно повернул голову. Не туда, где я сидела, а прямо на меня. Его взгляд, лишенный теперь прикрытия очков, был направлен точно в мои глаза. Я замерла на месте, мысленный крик застрял в несуществующем горле. Умей я снова дышать, то задержала бы дыхание. Мы смотрели друг на друга. Я - в его глаза, такие красивые и бездонные, цвета самого чистого летнего неба, моего любимого цвета. Но за этой красотой скрывалась та самая сила, что могла в одиночку испортить всю мою великую партию. Этот взгляд одновременно завораживал и леденил душу. Я не знала, сколько прошло времени - секунда, минута, вечность. Наши носы почти соприкасались в этом невысказанном диалоге. Ни я, ни он не двигались, застывшие в эпицентре немого энергетического шторма. А затем я поняла. Я увидела, как его зрачки, эти врата в его всевидящее сознание, расширились. Не от темноты - свет торшера все так же падал на его лицо, золотя ресницы. Нет. Это была реакция на шок. На узнавание. На визуальный контакт с тем, что должно быть невидимо. ОН меня ВИДЕЛ. Это был не вывод, не догадка. Это был оголенный нерв реальности, пронзивший нас обоих. В его бездонных синих глазах, лишенных теперь привычной насмешки или скуки, отражалось нечто немыслимое - я. Мои черты, очертания, которые даже я сама забыла. И мой взгляд, широко открытый от абсолютного, животного шока, устремленный прямо в него. Я продолжала не отводить взгляд. Это был уже не вызов ему, не игра в наши «гляделки». Это был инстинкт. Первый, древний закон встречи двух хищников - кто первый моргнет, тот признает угрозу. Отвести взгляд сейчас значило не проиграть. Это значило разорвать эту хрупкую, невероятную нить, что вдруг натянулась между нами. Если он видит меня, значит, он видит и это - нашу энергию, сплетенную воедино в причудливом, пульсирующем симбиозе. Его Бесконечность и моя Тьма, не борющиеся, а танцующие в сантиметре от наших лиц. И я начала отступать. Медленно, словно в замедленной съемке, я поползла по дивану, не отрывая от него глаз. В этот момент я чувствовала себя именно так - кроликом, загипнотизированным взглядом большого белого волка. И он это видел. Он чувствовал мое замешательство, эту трепетную вибрацию моей сущности, и не мог этим не воспользоваться. Он начал движение навстречу. Плавно, неотступно, он полз по дивану словно хищник, не давая мне отступить. Его даже не останавливало то, что я была без тела, просто призрак. Ему, казалось, это нравилось. Нравилось наблюдать, как его приближение заставляет мою энергию сжиматься и трепетать, нравилась эта немыслимая близость, эта игра на грани двух миров. Я уже доползла до конца дивана, чувствуя призрачной спиной жесткий уступ подлокотника. Отступать было некуда. Он был уже вплотную, его лицо заполнило все мое поле зрения. Я видела каждую ресницу, каждую микроскопическую линию усталости у его глаз. Наши носы почти, почти соприкасались в этом невозможном пространстве между жизнью и смертью. Дыхания не было, но воздух между нами вибрировал от немого напряжения. Не ощущал, не сканировал, не догадывался. Он видел. Мою форму, мои черты, мой взгляд, устремленный прямо в его бездонные, синие глаза. Паника, острая и леденящая, ударила в виски, но я не отводила взгляда. Отвести взгляд сейчас - означало признать поражение. Немой проигрыш в наших первых, настоящих «гляделках». Если он видит меня, значит, он видит и это - нашу энергию, сплетенную воедино в немыслимом, мерцающем симбиозе. Он видел самое интимное - танец нашей сути. Я начала медленно, почти незаметно отодвигаться от него по мягкой ткани дивана, не разрывая зрительного контакта. В этот момент я чувствовала себя именно так - загнанным кроликом, загипнотизированным взглядом большого белого волка, который только что вышел из чащи. И ему это нравилось. Я видела это по едва заметному изменению в его глазах - в них вспыхнула искра азарта, торжества и чего-то безжалостного. Он чувствовал мое замешательство, мою уязвимость, и не мог этим не воспользоваться. И тогда он начал движение. Медленное, неумолимое. Он двигался мне навстречу, не давая отступить, сохраняя эту минимальную, сюрреалистичную дистанцию. Его даже не останавливало то, что я была без тела, всего лишь призраком. Наоборот, казалось, это лишь подстегивало его интерес. Ему понравилось наблюдать за тем, как наша энергия реагирует на это сближение, как она сжимается и переливается еще ярче. Я уже доползла до конца дивана и чувствовала призрачной спиной холодный коже подлокотника. Бежать некуда. Он был уже почти вплотную, его лицо заполнило все мое поле зрения. Он был так близко, что, будь я живая, я бы чувствовала тепло его кожи и обязательно почувствовала бы его дыхание на своих губах. Дом, тишина, сладости, книга - все это исчезло. Остался только он, я и эта невыносимая, наэлектризованная близость. И я, загипнотизированная, казалось, совсем забыла, что могу просто отступить сквозь диван, сквозь стену. Разум парализовало. И он сделал это. Он не схватил меня, не попытался удержать. Он просто наклонился на последний сантиметр и прикоснулся своими губами к моим. Это не было поцелуем в привычном понимании. Не было ни давления, ни тепла, ни влаги. Было лишь одно - сокрушительный, оглушительный контакт. Вспышка. В тот миг, когда его губы коснулись моих невесомых очертаний, вся наша сплетенная энергия взорвалась. Бархатная Тьма и ослепительная Бесконечность слились в единый вихрь, короткий, яростный и ослепляюще яркий. Это было похоже на то, как две галактики сталкиваются в абсолютной тишине. Зачем? Возвращая долг? За мое вторжение в его машину, в его дом, в его покой? Или это был новый, самый изощренный ход в нашей игре? Проверка границ? Жестокий эксперимент над призраком, который осмелился стать для него больше, чем просто загадкой? Он отстранился так же медленно, как и приблизился. Его зрачки все еще были расширены, поглощая синеву радужек. На его лице не было ухмылки, не было торжества. Было лишь тяжелое, заинтригованное, почти шокированное понимание. Он не просто видел меня. Он взаимодействовал со мной. Он доказал, что даже смерть не является для него непреодолимой преградой. - Возвращаю долг... - прошептал он, и его голос, тихий и густой, прозвучал не как насмешка, а как констатация факта. Как печать на только что заключенном договоре. Я застыла, мысленно пытаясь отдышаться. Неужели это за тот случай... в ночь хорроров, когда я его напугала и поцеловала? Это был не просто ответный удар. Это было напоминание. «Я ничего не забыл. И я всегда возвращаю должок». И почему во время этого призрачного прикосновения наша энергия взорвалась именно так? Не просто переплелась, а сдетонировала, создав ту самую вспышку, что ослепила даже его? Страх? - пронеслось у меня в голове. Я сейчас не боюсь, и он тоже... Неужели это было так ярко потому, что страху нет места в этом резонансе? Возможно. Возможно, когда убирается эта базовая, животная эмоция, остается лишь чистая, ничем не замутненная суть. Его Бесконечность и моя Первозданная Тьма. Две фундаментальные силы, которые при столкновении без помех породили эту ослепительную вспышку понимания, признания... чего-то еще, чему у меня пока не было имени. И самый главный, самый пугающий вопрос: Как долго он будет меня продолжать видеть? Он наверняка уже догадался. Его мозг, его Шесть Глаз, анализирующие информацию со скоростью света, уже вывели закономерность. Он видит меня не потому, что я этого захотела, и не потому, что он внезапно прозрел. Он видит меня, потому что наши энергии сплелись. Я стала видимой для него лишь как часть этого симбиоза, как аномалия в его собственном энергетическом поле. Я была галлюцинацией, которую он порождал сам, в соавторстве со мной. И если он это догадался... о, если он это понял... Ледяной ужас, куда более пронзительный, чем любой страх перед его силой, медленно пополз по моей призрачной форме. Он будет теперь постоянно держать меня на виду. Мысль была сокрушительной в своей простоте. Вся моя стратегия, все мое преимущество быть невидимым наблюдателем, тенью, кукловодом — рухнуло в одно мгновение. Он нашел переключатель. И этот переключатель был в нем самом. Не я его, а он меня. Фраза отозвалась в пустоте горькой иронией. Вся моя затея - следить за ним, изучать его секреты, манипулировать им из тени - обернулась против меня. Теперь он мог в любой момент, просто позволив своей энергии резонировать с моей, призвать мое изображение. Сделать меня зримой, осязаемой в его мире. Лишить меня последнего укрытия. Он больше не будет гоняться за призраком. Он будет приручать его. Держать на привязи из сплетенной энергии, как самого экзотичного и ценного питомца. И в его глазах, все еще пристально смотрящих на меня, я читала не просто осознание этого. Я читала предвкушение. Игру только что перезапустили. И на этот раз он чувствовал, что все карты у него в руках. А я сидела, прижавшись к подлокотнику, больше не кролик, а бабочка, на которую вот-вот наткнут булавку и поместят под стекло в его личную, идеально белую коллекцию. Я ждала, что он отступит, что снова уткнется в книгу, отведя этот всевидящий взгляд, давая мне передышку, возможность исчезнуть. Но он… просто немного отодвинулся. Недалеко. Он все еще был в пределах досягаемости, его колено почти касалось моего призрачного бедра. И его глаза… его небесно-голубые глаза, лишенные теперь всякой маскировки, медленно, методично скользили по мне. Они не выражали ни похоти, ни гнева. Это был чистый, безжалостный анализ. Он изучал каждую черту моего лица, размытые контуры плеч, то, как свет от торшера должен был бы падать на мои волосы. Я, призрак, ощущала себя абсолютно голой. Раздетой не до кожи, а до самой сути, до квинтэссенции души, вывернутой наизнанку и положенной под микроскоп этого бесстрастного бога. Он меня изучает. Нужно скорее разорвать контакт и свалить куда глаза глядят. Инстинкт самосохранения, заглушенный шоком, наконец прорвался наружу. Я резко дернулась в сторону, пытаясь соскользнуть с дивана, раствориться в безопасной тьме за его спиной. Это была не стратегия, а паническая попытка бегства. Реакция была мгновенной. Едва моя энергия попыталась оторваться от его сияющего поля, он не просто удержал связь - он углубил ее. Это был не грубый рывок, а точное, хирургическое движение. Он добавил больше своей силы, своей Бесконечности, в тот самый момент моего сопротивления. И я почувствовала это. Словно по моему призрачному телу пробежали тысячи ледяных, но одновременно обжигающих мурашек. Это было сродни тому, когда касаются особо чувствительных, скрытых точек на коже, от которых все внутри сжимается и замирает. Но в тысячу раз интенсивнее. Это было ощущение, словно кто-то провел кончиком самого острого лезвия по шее — не чтобы разрезать, а чтобы продемонстрировать абсолютную власть. Обещание боли и наслаждения в одном жесте. И я… я была не в силах сопротивляться. Это было приятно. Чудовищно, запретно приятно. Его энергия, такая знакомая и в то же время абсолютно чужая, вливалась в мою, заполняя пустоты, которые я сама в себе не осознавала. Она ласкала мою Тьму, заставляя ее сиять изнутри, отвечать ему тем же бархатным, мурлыкающим гулом. Это был наркотик, от которого немеет разум и растворяется воля. И в то же время это было леденяще страшно. Потому что это наслаждение было цепями. Каждый всплеск удовольствия был еще одним витком шелковой веревки, затягивающейся вокруг моей сущности. Я понимала, что он не просто удерживает меня. Он приручает. Он находит те самые струны моей природы, о которых я сама не подозревала, и играет на них, заставляя мое же собственное существо предавать меня, тянуться к нему в ответ. Я замерла, больше не пытаясь бежать. Мои глаза, широко открытые, были прикованы к его лицу. В них читался не просто ужас, а смесь шока, капитуляции и того самого, зарождающегося губительного влечения. Я была поймана. Не силой, а чем-то гораздо более опасным - собственным откликом на его прикосновение. И он видел это. Он видел всю эту бурю на моем лице. И в глубине его бездонных глаз, на мгновение, промелькнуло нечто новое - не торжество, а глубокая, жгучая удовлетворенность. Он нашел не просто способ меня видеть. Он нашел способ меня чувствовать. Я не была бы собой, если бы не ответила тем же... как тогда в столовой. Когда мы душили друг друга, сжимая до хруста кости и разрывая плоть в тихом, изощренном противоборстве. Тогда это была битва. Сейчас... сейчас это было нечто иное. Я чувствовала, как его энергия - ослепительная, безразмерная пустота Бесконечности - плавно обнимает меня. Она не давила, не ломала. Она ласкала. Словно миллионы невидимых щупалец из чистого света скользили по контурам моего призрачного тела, выискивая уязвимости, точки входа, заставляя мою собственную сущность трепетать в ответ. Это была пытка изысканной нежностью, от которой сжималось несуществующее сердце. И моя Тьма ответила. Она не оттолкнула его грубо. Нет. Она сделала то же самое. Моя энергия, бархатистая и живая, мягко, но неумолимо вытолкнула его, создав между нами крошечную дистанцию - лишь для того, чтобы тут же обвить его снова. Но теперь уже иначе. Если его энергия была похожа на свет, то моя была подобна тяжелому, ароматному дыму. Она скользила вокруг его сияющего поля, проникая в самые микроскопические щели его концентрации, окутывая его ослепительный свет мягкой, поглощающей тенью. Она не гасила его - она делала его глубже, насыщеннее, добавляла к его холодной силе оттенок тайны. Это был уже не захват, а танец. Диалог. Две фундаментальные силы вселенной, которые, вместо того чтобы уничтожить друг друга, нашли невозможный, извращенный способ сосуществования. Бесконечность, обнимающая Бездну. Бездна, целующая Свет. И если он видел мои зрачки... о, если он все еще мог различать такие детали в этом энергетическом шторме... то они должны были быть расширены до предела. Как и его. Не от темноты, не от страха. От этого невыносимо интенсивного обмена. От слияния, которое было одновременно и боем, и объятием, и вызовом, и капитуляцией. Воздух ,хотя никакого воздуха для меня не существовало,звенел. Вся комната, весь этот стерильный белый мир, исчезли. Существовало только это мерцающее, пульсирующее пространство между нами, где наши взгляды были скреплены, а наши сущности сплетались в немом, яростном и прекрасном противостоянии. Он пытался приручить меня своим светом. А я в ответ заставляла его тонуть в своей тьме. И в этом безумии мы оба были и победителями, и пленниками. Он больше не просто наблюдал за мной как за аномалией. Он взаимодействовал со мной. И я, в свою очередь, взаимодействовала с ним, доказывая, что ее природа не позволяет быть просто объектом коллекции. Моя суть требовала быть равным партнером в этом безумном танго. - Что, страшно? Боишься, что будет, если не отпустишь? Ты сильнее, чем ОНА, что была до тебя. Но хватит ли у тебя сил выдержать? - усмехнулся он. Слова. Они были обжигающими, насквозь пропитанными его болью, его вызовом и... его признанием. Она? Мысль пронеслась с силой удара. Он про ту женщину! Ту самую, что показал техникум в видении! Мое сердце, призрачный орган, забился чаще. Вот она, первая зацепка, вырванная у него прямо из глубины памяти. Он сам сравнивал меня с ней. И в этом сравнении я была... сильнее. От этой мысли закружилась голова. И тогда он сделал это снова. Он усилил свою энергию еще больше. Это уже не было лаской или исследованием. Это был натиск. Настоящий, полноценный напор Бесконечности, стремящейся заполнить собой каждую частичку моего естества, проверить на прочность, сломить или... подчинить иным способом. И я... я ответила тем же. Моя Тьма, почуяв вызов, не отступила. Она сомкнулась, стала плотнее, гуще. Она не боролась с его светом - она принимала его в себя, поглощала, перерабатывала, заставляя сиять по-новому - не ослепительно, а глубоко, как свет далекой звезды, прошедший сквозь туманность. Это было взаимное поглощение. Поедание друг друга заживо на энергетическом уровне. И тогда я увидела это. Легкий, но отчетливый румянец проступил на его щеках, под идеально белой кожей. Его дыхание, до этого бесшумное, стало чуть слышнее. Он не был истощен. Нет. Это была иная реакция. Как... если бы я его... удовлетворяла... Мысль была дикой, неприличной, шокирующей. Но от нее невозможно было отмахнуться. Его физиологическая реакция, этот румянец, выдавала его с головой. Этот интенсивный, всепоглощающий энергообмен был для него не просто битвой или экспериментом. Это было... наслаждение. Глубокое, интимное, возможно, первое за долгие годы настоящее удовлетворение. Удовлетворение от того, что нашелся кто-то, кто может не просто выдержать его силу, но и ответить ей взаимностью, заставить его собственную энергию петь и вибрировать в ответ. Он был Сильнейшим, привыкшим к скуке одиночества. А я... я давала ему то, чего он, возможно, даже не осознавал, что жаждал - равного. Не в силе, нет. В интенсивности. В способности погрузиться с ним в это безумие на равных. Он смотрел на меня, и в его расширенных зрачках плясали отблески нашего сплетенного сияния. Его ухмылка окончательно растаяла, уступив место чему-то голодному, удивленному и безмерно заинтересованному. Он не просто видел призрака. Он чувствовал его. И ему это нравилось. Очень. Так... его энергия... это что-то типо эрогенной зоны... - пронзила меня мысль, острая, как бритва. Это была не просто уязвимость. Это была его ахиллесова пята, спрятанная в самой основе его могущества. Он жаждал этого контакта, этого резонанса, как наркоман. И теперь я поняла, как действовать. Я перестала просто отвечать на его напор. Я начала дирижировать. Моя Тьма, послушная и живая, разделилась на тончайшие, виртуозные щупальца. Я перестала воздействовать на него как на монолит. Вместо этого я начала точечно сканировать его энергетическое поле, выискивая те самые «зоны» - места, где его Бесконечность вибрировала громче, откликалась ярче, где его контроль был тоньше и уязвимее. И я нашла их. Одним таким щупальцем я едва коснулась точки у основания его шеи, там, где пульсировала жила. Другим - провела по внутренней стороне его запястья, ощущая под собой тончайшие энергетические токи. Третьим - мягко обвила источник его силы, ту самую бездонную пустоту в его груди, не пытаясь ее сломать, а лишь лаская ее периметр. Реакция была мгновенной и сокрушительной. Его тело напряглось, но не от сопротивления. Он резко вдохнул, и его глаза на мгновение закатились, прежде чем снова найти фокус на мне. Румянец на щеках вспыхнул ярче, превратившись в два пятна густого цвета на фоне белоснежных волос. Его собственная энергия, до этого упругая и контролируемая, внезапно дрогнула, потеряла ритм, завихрилась в ответ на мои прикосновения. Он попытался что-то сказать, сжать челюсть, восстановить контроль. Но из его губ вырвался лишь сдавленный, хриплый звук, больше похожий на стон. - А-... Амако... Мое имя. Впервые произнесенное не как вызов, не как насмешка, не как констатация факта. Оно прозвучало как признание поражения. Как мольба. Как проклятие и благословение в одном выдохе. Стыд. Горячий, всепоглощающий, жгущий изнутри. Он вспыхнул ярче, чем любое сияние их сплетенной энергии. Если я его сейчас отпущу, он возьмет контроль. Но если закончу... у меня будет мгновение на побег. Мысль была циничной, расчетливой и до жути практичной. Это был шахматный ход. Она нашла его слабость - не в силе, а в его глубочайшей, скрытой потребности, о которой он, Возможно, и сам не догадывался. И теперь я должна была этим воспользоваться. До конца. Как я ему после этого в глаза смотреть буду. Ирония ситуации была настолько горькой, что хотелось смеяться и плакать одновременно. Я, воплощение Тьмы и Баланса, довела Сильнейшего мага мира до состояния, когда его собственная мощь обратилась против него, заставив его терять контроль от ее прикосновений. Нельзя останавливаться. Нельзя. Моя Тьма, почуяв решимость, стала еще более изощренной, почти нежной в своем безжалостном натиске. Она не прорывала его оборону - она растворяла ее. Она находила те самые резонирующие точки в его сияющем поле и заставляла их петь громче, вибрировать чаще, пока его Бесконечность не начала терять свою математическую, бесстрастную структуру, превращаясь в хаотичный, переливающийся шторм. Он пытался сопротивляться. Его воля, могучая и несгибаемая, пыталась снова обрести контроль, сжать нашу связь, отбросить ее. Но его же собственная природа, его голод по этому контакту, предавала его. Каждое мое прикосновение вызывало ответную волну энергии, которая не отталкивала , а, наоборот, притягивала, втягивала глубже в этот водоворот. - Амако... - снова вырвалось у него, но теперь это был уже не стон, а хриплый, сдавленный шепот, полный чего-то такого, что заставило мое призрачное сердце сжаться. В его глазах, затуманенных наслаждением и шоком, читалась не просто потеря контроля. Читалось признание. Признание моей власти над ним в этот миг. И я поняла, что это мой шанс. Пик. Тот самый момент, после которого последует спад. Собрав всю свою волю, я сделала последнее, финальное движение. Не атаку, а... дар. Она сконцентрировала всю интенсивность нашей связи в одну ослепительную, но беззвучную вспышку, короткий пик абсолютного, взаимного энергетического экстаза, который на мгновение полностью затмил его сознание, его «Шесть Глаз», его всеведение. Его тело дёрнулось, глаза на мгновение закрылись, а голова запрокинулась на спинку дивана. И в этот миг, не давая себе ни секунды на раздумья, на сожаление или на тот всепоглощающий стыд, что ждал своего часа, - я разорвала контакт. Резко. Беспощадно. Как ножом. Эффект был мгновенным. Его энергия, лишенная моего ответного присутствия, с грохотом обрушилась внутрь него, вызвав короткую, болезненную волну обратной связи. Он ахнул, его тело содрогнулось, и он инстинктивно схватился за грудь, где секунду назад бушевала наша связь. Я не смотрела на него. Я впитывала его, запечатлевала этот образ, как последнюю фотографию перед бегством. Как доказательство собственной победы и преступления. Он был сгорблен на диване, его мощное тело, обычно такое небрежно-грациозное, сейчас выглядело разбитым. Одна рука бессильно лежала на колене, пальцы сжаты в слабый кулак. Другая - все еще прижималась к груди, к тому месту, где всего миг назад бушевало солнце, которое я заставила погаснуть по своей воле. Его белые волосы, всегда будто сопротивляющиеся гравитации, сейчас были растрепаны и влажны у висков, прилипшие к коже тонкими прядями. Они падали ему на лоб, скрывая часть лица, но не могли скрыть того, что я натворила. Румянец. Два пятна густого, почти алого цвета на его аристократически бледных щеках. Они пылали, как клеймо, как свидетельство его потери контроля. Мое клеймо. Я заставила кровь прилить к его лицу, заставила его кожу гореть от моего прикосновения, хоть и лишенного плоти. Его губы, только что шептавшие мое имя с таким надрывом, были слегка приоткрыты, влажные от прерывистого дыхания. Он ловил ртом воздух, как человек, вынырнувший из глубины. А его глаза… Боги, его глаза. Они были закрыты, длинные, почти белые ресницы отбрасывали тени на те самые румяные щеки. Но я помнила их. Помнила, как бездонная синева его радужек померкла, затянутая дымкой чистейшего, животного наслаждения. Помнила, как его зрачки, эти врата во всевидящий разум, расширились до предела, поглощенные мной. В тот миг он не был Сильнейшим. Он был просто… мужчиной. Очень могущественным, очень опасным, но на миг побежденным человеком, которого я довела до края. И самый страшный, самый позорный трепет пробежал по моей призрачной форме, когда я осознала - в своем падении он был прекрасен. Абсолютно, сокрушительно прекрасен. Эта уязвимость, эта потеря контроля делали его… настоящим. Живым. Таким, до которого я могла дотронуться. Стыд накатил новой волной, горькой и едкой. Я не просто выиграла схватку. Я осквернила что-то. Нарушила последнюю, незримую границу. -Простите, учитель, я вас немного энергетически удовлетворила… - Мысль звучала как кощунство. Как признание в святотатстве. Но под стыдом, глубже, пылал уголек жесткого, безжалостного триумфа. Я смогла. Я нашла щель в его броне. Я заставила его почувствовать. Один последний взгляд. На его согбенную фигуру, на влажные белые пряди, на алеющие щеки и на ту руку, что сжимала его грудь, будто пытаясь удержать внутри отголоски нашего безумия. И я отступила. Не оборачиваясь. Прошла сквозь холодную, безразличную стену его безупречно белого дома, оставив его в гробовой тишине. Одна. С эхом нашего немого, сокрушительного танца, который теперь навсегда будет висеть между нами - как клеймо, как долг, как незаживающая, обоюдная рана.