꧁༺☾ СТРАТЕГИЯ (1) ☽༻꧂

Дыхание рвалось хриплым, непослушным спазмом. Каждый вдох ранил изнутри, будто лёгкие были изрезаны осколками ледяного стекла. Я зажмурилась, пытаясь выдавить из глаз липкую, мёртвую пелену, но мир оставался густым, безвоздушным мраком, в котором не за что было зацепиться взглядом. Только колющий холод металла под спиной и давящая, гулкая тишина - та особая тишина, что возможна только там, где все звуки давно умерли. И тогда пришла Боль. Не общая ломота, а острая, хирургически-ясная агония - прямо в центре груди, там, где когда-то вошла труба. Это было не воспоминание о боли. Это было тело, с диким, нечеловеческим усилием стягивающее само себя. Мышцы, сосуды, кожа - всё сжималось, разливалось спазмом, сливалось воедино в мучительном, невообразимом акте самозалечивания. Я судорожно глотала воздух, но он не помогал - боль была сильнее дыхания, сильнее мысли, сильнее самой смерти. Тело изогнулось на столе в немой, тугой дуге, пальцы впились в холодный металл так, что кости хрустнули. -Агх… Звук вырвался хриплым, мокрым стоном, звуком плоти, которая рвётся и тут же срастается. Затянись. Скорей. Боже, как же больно… - бессвязная, животная молитва металась в сознании, затопленном белым шумом чистого, беспримесного страдания. Так же внезапно, как началась, боль испарилась. Не утихла - исчезла. Осталась лишь ровная, гладкая, холодная кожа под моими дрожащими пальцами. Ни шрама, ни вмятины, ни памяти о ране - только призрачное эхо в нервах, жуткое напоминание о том, что только что здесь бушевало пламя регенерации. Я восстановилась. И от этой внезапной, идеальной целостности стало не по себе. Это было неестественно. Что-то не так. Что-то грызло меня изнутри. Не боль, а ощущение катастрофической потери, как после яркого, важного, пророческого сна, который ускользает на рассвете, оставляя лишь смутную, ноющую тоску по чему-то огромному и истинному. Я помнила дерево, грусть, женский голос из темноты… и падение в ночной пруд. Но между тем падением и этим ледяным столом зияла пустота, чёрная дыра в памяти, бездонная и пугающая. Что-то было не так. Что-то самое важное забыто. Украдено процессом возвращения. «Не сейчас», - прошептал себе внутренний голос, холодный и чёткий, как скальпель. Стратег вновь брал верх над потерянной, израненной душой. Выбирайся. Потом разберёшься -Тьма… ты здесь? Ответ пришёл не звуком. Он пришёл волной. Глухое, довольное, древнее мурлыканье, зародившееся где-то в самой сердцевине моего существа и разливавшееся по жилам жидким, бархатным теплом, в разрез окружающему холоду. На душе стало легко и страшно одновременно - как будто нашлась потерянная часть души, но эта часть была древнее мира, темнее самой чёрной ночи. -Я скучала по тебе… Очень. Тьма отозвалась. Она излилась из моей тени не движением, а самой своей сутью - жидкой, умной, абсолютно послушной. Чёрные, как сама космическая пустота, щупальца-тени просочились в микроскопические щели дверцы морга, обволокли механизм изнутри, стали его продолжением. Послышался тихий, противный, металлический скрип - звук, которого в стерильном царстве смерти быть не должно. Ручка дрогнула и повернулась сама собой, с лёгким щелчком. Дверца ячейки бесшумно отъехала, впуская чуть менее густой мрак полуосвещенного помещения морга. Я ухватилась руками за холодный край верхней полки, мышцы, ещё недавно парализованные, отозвались рывком чистой, животной воли. И одним резким, некрасивым движением я выдвинула себя из металлического улья, как зомби, воскресающий по собственной, необъяснимой прихоти. Ноги коснулись кафеля. Он был холодным, липким от конденсата и чего-то ещё. Я стояла, шатаясь, в центре комнаты смерти, дыша воздухом, который пах формалином, хлоркой и моим собственным, диким, живым ароматом - запахом, которого здесь никогда не должно было быть. Я была здесь. Целая. Сильная. И абсолютно, до самых костей, чужая в этом мире, который уже успел меня вычеркнуть, подписать бумаги и убрать в долгий ящик. Нужно выйти. Пока меня не заметили. Мысль была ясной, но тело ей сопротивлялось. Ноги были деревянными, чужими, и совсем не хотели слушаться. Они онемели, затекли, превратились в неповоротливые палки. Кровь не циркулировала в них целых пять дней, и они окаменели, как бетон, отказываясь принимать на себя вес ожившей плоти. Я сделала шаг - и чуть не рухнула, схватившись за край соседней ячейки. Икры свела мучительная судорога, пальцы ног скрючились в немой гримасе боли. Казалось, будто по жилам вместо крови течёт раскалённый свинец, прожигая путь сквозь застывшую плоть. Я стояла, прислонившись лбом к холодному металлу, дыша сквозь стиснутые зубы, заставляя волю течь по нервным путям вместо крови. Иди. Просто иди. Я шагала по холодному, безликому коридору, ведущему из подземелья морга наверх. Мои шаги отдавались гулким, одиноким эхом в пустоте - не спокойная поступь, а тяжелое, неуверенное шарканье. Ноги всё ещё отказывались верить, что они снова должны нести, а не лежать в ящике. Но воля была крепче спазмов, инстинкт - сильнее скованности. Первым делом комната. План выстраивался в голове с хрустальной ясностью, как единственный путь к спасению от этого кошмара. Затем - горячий душ. Не просто вода. Искупление. Смыть с кожи липкий холод морга, запах смерти и формалина, призрачные ощущения металлического стола и белых простыней. Смыть саму память о ледяном покое, вернуть телу его право быть живым, тёплым, чувствующим. Потом - чай. Что-то простое, земное, обжигающее горло. Чтобы напомнить: у тебя есть глотка, способная глотать, а не хрипеть. И желудок, который может просить еды, а не лежать мёртвым грузом. Чтобы собрать себя по частям вокруг этого маленького ритуала, как вокруг костра в ледяной пустыне. И план моего появления. Пока вода смывает с меня прошлое, а чай согревает изнутри, нужно будет собрать из осколков новую легенду. Придумать, как я здесь оказалась. Почему я в таком виде. Что сказать ребятам, Яге...и ему. Если, конечно, у меня хватит на это времени до того, как в морге обнаружат пустую ячейку. Я вышла из последней двери на ночную аллею, ведущую к главному корпусу. Воздух ударил в лицо – свежий горный поток, после морга он показался мне манной небесной. Я глубоко вдохнула, и лёгкие, уже не болевшие, а просто уставшие, наполнились этим чистым кислородом. Голова немного закружилась от такого обилия. Я шла. Белый спортивный костюм с голубыми линиями на рукавах был на мне, как саван. На нём не было видно крови в ночи, но я чувствовала её призрачным пятном на груди, холодным, стыдным клеймом. Костюм был немым свидетелем всего: самоубийства, боли, смерти, морга. Его ткань пропиталась запахом страха, потухшей надежды и ледяного помещения для трупов. Я просто обязана была снять его. Смыть не только кровь, но и всю эту историю. Снять с себя, как старую кожу, и начать день - нет, жизнь - заново. С чистого, тёплого листа, с запахом мыла и пара, поднимающегося от чашки. Впереди, в сумраке ночи, чернел силуэт главного корпуса. До общежития - рукой подать. Тишина вокруг была почти абсолютной. Только где-то далеко ухала сова. Или это было эхом моего собственного, одинокого сердцебиения. Если, конечно, успею... Мысль пронеслась, острая и тревожная. Но вслед за ней пришла другая, твёрдая, как сталь: «Я успею. Потому что у меня нет другого выбора. Потому что я вернулась не для того, чтобы проиграть.» И я ускорила шаг, заставляя деревянные, ноющие ноги подчиняться. Дорога к спасению была короткой. И она начиналась с горячей воды, которая смоет холод смерти. Собрав волю в кулак, ощущая, как скручиваются в узел последние нити силы, я наконец добралась до главного корпусa. Тишина вокруг была гробовой, абсолютной - не мирной, а вымершей. Её нарушал лишь шепот ночного ветра, копошившегося в листве сакуры за окнами, и далекий, низкий гул мегаполиса, похожий на дыхание спящего, равнодушного гиганта. Ни души. Я, тень в белом саване, проскользнула в знакомый, пахнущий старым деревом коридор и, затаив дыхание, вставила ключ в замок. Щелчок прозвучал в тишине оглушительно громко, как выстрел. Но едва дверь приоткрылась на сантиметр, впустив полоску темноты из комнаты, я замерла, вся превратившись в слух. Шаги. Чёткие, быстрые. Они приближались по коридору с той самой стороны, откуда я пришла. Сердце, только что успокоившееся, снова заколотилось дикой, аритмичным ритмом, угрожая вырваться через рёбра и забиться на холодном кафеле. Мысль пронеслась со скоростью паники, белая и горячая: Свет? Шум? Меня уже ищут? Уже нашли пустую ячейку? Инстинкт сработал быстрее разума. Я нырнула в приоткрытую щель, проскользнула внутрь и в следующее мгновение уже была под кроватью, прижавшись спиной к холодному, пыльному полу. Тьма отозвалась мгновенно - не как существо, а как жидкий покров, как сама материя тени. Она обволокла меня, поглотила запах морга - хлорки, формалина, смерти - приглушила звук моего предательского дыхания и биения сердца, сделала меня невидимой, частью пыльного мрака, скопившегося под пружинным матрасом. Дверь отворилась. Энергия, ворвавшаяся в комнату, была знакомой - колючей, яркой, слегка недовольной и очень бодрой для такого часа. Нобара. Она стояла на пороге, и я чувствовала её взгляд, скользящий по темноте комнаты, как луч фонарика. Возможно, она услышала мои шаги в коридоре. Возможно, просто плохо спала и пошла за водой. Послышался тяжёлый, сонный вздох - звук, полный раздражения и догадки о том, что ей, наверное, показалось. -Опять эти старые половицы скрипят… Затем –скрип двери и тихий, но чёткий щелчок. Дверь закрылась. Шаги затихли вдали, растворившись в ночном безмолвии коридора. Я выдохнула, позволив напряжению медленно стечь с мышц, как яд. Вылезла из-под кровати, отряхиваясь от невидимой пыли, паутины и липкого, животного страха. Включать свет было не логично. Его может кто-нибудь увидеть. Свет в окне общежития в четыре утра - это маяк для любого бодрствующего сторожа или параноика. Я и так знала эту комнату наизусть - даже будучи призраком, я навещала её, наблюдая за своим же беспорядком со стороны, с холодным, отстранённым любопытством. Теперь, в полумраке, проникающем из окна - тусклом, синеватом свете уличного фонаря, смешанном с первыми проблесками зари, - картина предстала во всей своей «красе». Хаос. Не беспорядок от нехватки времени, а полнейший, беспощадный, осознанный хаос. Книги Ринне Амо, мои священные тексты, были сброшены с полок, некоторые лежали раскрытыми лицом вниз, страницы мятыми, будто их швыряли в припадке бессильной ярости. Одежда валялась повсюду - на стуле, на полу грязными, смятыми островками, даже на гирляндах, которые теперь висели уныло и криво, опутанные рукавами футболок, как лианами. Посуда с остатками заплесневевшей еды стояла на столе, источая лёгкий, затхлый, тошнотворный запах несвежести и забвения. А в центре всего этого апокалипсиса, на кровати, лежал мой розовый единорог. С него яростно свешивалась простыня, одна его пуговица-глаз была оторвана, и он смотрел в пустоту одним черным, безжизненным отверстием. Он выглядел так, будто тоже пытался сбежать от этого бардака, но потерпел поражение. Это был не просто беспорядок. Это был пейзаж глубокой депрессии, точная, безжалостная карта того состояния, в котором я пребывала под влиянием Сферы Иллюзий, когда мир казался плоским, а силы - чтобы поднять чашку - не было. Каждая брошенная вещь, каждая неубранная книга кричали о беспомощности, усталости, желании сжаться в комок и исчезнуть. Это была комната призрака, который уже почти перестал быть человеком. Я стояла посреди этого, и по спине пробежал ледяной, противный холодок. Не от страха разоблачения. От стыда. Горячего, унизительного, сжимающего горло стыда за то, в каком состоянии я всё оставила. За ту слабую, сломленную, жалкую версию себя, которая не могла даже заправить кровать, не то что сражаться за судьбу мира. Эта комната была памятником её поражению. -Депрессия… - прошептала я себе, и слово прозвучало хрипло, как признание, как диагноз, как приговор, вынесенный самой себе. - Родненькая. Нужно… нужно скорей всё привести в порядок. Мысль была саркастичной и усталой, но не остановила меня. Я двинулась в темноте, нащупывая первые предметы руками, которые ещё дрожали, но уже слушались. Первая книга - «О природе Баланса» - легла на полку ровно, корешком наружу. Первая футболка, пахнущая потом и тоской, оказалась в корзине для белья. Работа была тихой, методичной, почти ритуальной. В темноте, без лишних движений, под приглушённый гул начинающего просыпаться города за окном. Каждый убранный предмет, каждая вытертая пыль были шагом прочь от пропасти, назад к себе, к целостности. Я была могильщиком, хоронившим свою прежнюю слабость. Я прошла в ванную и выдохнула. Хотя бы там было не всё так плохо. Это была маленькая победа. Скинув с себя белый спортивный костюм - теперь уже просто наряд бомжа с дырой посередине, просто смердящее воспоминание, - я включила воду. И окунулась в горячий ад. Вода - не струи, а каскады, водопады огня - обрушилась на меня. Она сжигала холод морга, прожигала кожу, под которой, казалось, всё ещё сидел лёд. Я встала под этот поток, позволила ему смыть пленку скверны, и наконец взяла в руки мочалку. Налив на неё гель с ароматом жасмина - резким, пьяняще-сладким, неестественно чистым запахом жизни, - я начала стирать с себя все. Стирать грязь. Стирать воспоминания. Каждое движение мочалки по коже было отрицанием. Отрицанием металлического стола, запаха формалина, острого скальпеля в воображении. Отрицанием той уязвимости, того полного, животного страха. Я терла кожу до красноты, почти до боли, будто пытаясь стереть самый верхний слой, слой, который соприкасался со смертью. Пена, густая и белая, сбегала с тела, унося в сливное отверстие призрачные остатки прошлого. Пар затянул всё вокруг густой, непроницаемой пеленой. В этом коконе из влажного жара и воющего шума воды я была совершенно одна. Без прошлого, без будущего. Только сейчас. Только тело, которое снова чувствовало тепло. Только лёгкие, наполнявшиеся влажным, живым воздухом, а не спёртой смертью. Только я - голая, уязвимая, но уже не мёртвая. Вернувшаяся. И начинающая путь к тому, чтобы снова стать целой. Подойдя к запотевшему зеркалу, я провела по нему правой рукой, оставив чистую, влажную полосу в мире искажённого пара. На меня смотрела уже не ходячий труп, а женщина. Весьма привлекательная, но с той странной, неуловимой красотой, что проистекает не из черт, а из той пустоты, что прячется за ними. Бледная, как фарфор, кожа выдавала не столько аристократичность, сколько природную, абсолютную склонность к бледности - ту, что приобретается в глубинах, где никогда не светит солнце. Бездонные сине-голубые глаза с чуть нависающим веком - папины японские гены проявились здесь сильнее всего, подарив эту форму, этот разрез. Но мамины черты тоже заявили о себе: прямой, почти гордый нос и чуть пухлые, мягкие губы, уже набравшие здоровый, розовый оттенок после горячего душа. Обычная, полукровка. Ничего необычного. Но вот что никому не принадлежало - так это волосы. У папы - смольные, иссиня-чёрные. У мамы - тёплые, каштановые, с медными искорками. У меня же они были белыми. Или скорее, пепельными, как зола после сгоревшей звёздной карты, как лунный свет на первом инее. Цвет отсутствия. Цвет забвения. Цвет глаз был папин. Но вот сила, что сквозила в их глубине, светившейся теперь чуть ярче, словно отполированной пережитым, - эта сила принадлежала моей истинной природе. Не Амако, не русской крови матери, а той первозданной душе, что будила огоньки в зрачках, словно далёкие, холодные созвездия. Они смотрели из зеркала не с любопытством, а со знанием. Со знанием веса смерти и вкуса возвращения. Лицо изменилось в целом, оно стало выглядеть взрослее. Оно будто вытянулось немного и заострилось. Теперь я наконец стала выглядеть на свой настоящий возраст. Не на шестнадцать, а на двадцать три. Я опустила взгляд. Грудь второго размера аккуратно виднелась в отражении. Я окинула её взглядом - не смущённым, не самодовольным, а оценочным. Это было моё тело. Сосуд древней души. Тот самый, что несколько дней назад был пробито насквозь, а сейчас - безупречное целое. Кожа была гладкой, без единого изъяна, но от холода или от остаточной дрожи по ней пробежали мурашки - тихие, живые волны, напоминающие о том, что плоть всё ещё чувствует, всё ещё реагирует. Я отвернулась от зеркала, от этого странного, почти чужого отражения, завершившего акт очищения и начавшего процесс восприятия себя заново. Прямо сейчас я была не Лис Амако, не Рисой, а существом на пороге. С чистым телом, но с головой, полной обрывков воспоминаний и ощущений, стыда и холодного, собирающегося воедино плана. Пора было одеваться. Пора было становиться кем-то для внешнего мира. «Один философ говорил, что у того, кто ищет, всегда найдутся те, кто однажды услышит.» -Интересно, услышат ли меня когда-нибудь...? – прошептала я. Вопрос повис в воздухе влажной ванной комнаты, беззвучный и острый, как осколок невысказанной надежды. Но сейчас было не время для таких мыслей. Сейчас было время для действия, а не для рефлексии. Я отмела их, как сметают с края стола крошки после долгого ужина, и побрела в комнату. Воздух в ней уже пахнул не затхлостью, а прохладной пустотой и запахом свежего белья. Я прошла к тумбочке, где в ящике, под стопкой нижнего белья, лежал один из запасных амулетов - простой, из чёрного дерева, с вырезанным вручную знаком защиты и сокрытия. Я взяла его в ладонь, почувствовав знакомое, едва уловимое покалывание собственной энергии, заключенной в нём. На всякий случай. Всегда - на всякий случай. Я положила его под подушку, где холодное дерево коснулось прохладной наволочки. Не барьер, а присутствие. Напоминание о том, что я могу защитить себя. Даже теперь. Затем я легла на кровать. Свежую, заправленную моими же, ещё неуверенными руками. Простыни пахли стиральным порошком с отдушкой лаванды - нарочито мирным, бытовым, успокаивающим запахом, который так контрастировал с адреналином и запахом смерти, что ещё витал где-то на задворках сознания. Я тяжко выдохнула, позволяя напряжению последних часов, а по сути - последних дней, выйти из меня вместе с этим долгим, дрожащим потоком воздуха. И обняла любимого единорога Тьмы. Его розовый плюш был мягким и немного холодным. Оторванная пуговица-глаз по-прежнему делала его взгляд трогательно-печальным и как бы слепым. Но в его набивке я чувствовала не детскую наивность, а молчаливую стойкость. Он пережил хаос. Он дождался. Как и я. Тьма медленно, плавно вылилась из теней под кроватью. Она не приняла форму. Она просто обняла нас с единорогом - не физически, а своим присутствием. Бархатным, беззвучным, абсолютно родным холодком, который не морозил, а успокаивал, как глубины древнего, тёмного озера. В нём не было слов. Был лишь глухой, довольный отзвук, похожий на мурлыканье спящего дракона: «Спи. Я здесь. Ты дома.» И я заснула. Не провалилась в сон, а медленно погрузилась в него, как в тёплые, густые воды. Сознание отпускало щепетильный контроль над каждым мускулом, над каждой тревожной мыслью. Тяжесть живого тела, усталого от воскрешения и пути, наконец обрела смысл - она тянула меня вниз, в объятия покоя. Последнее, что я почувствовала, прежде чем границы растворились, - это лёгкое давление амулета под подушкой и неподвижную, бдительную тишину Тьмы, стоящую на страже моих снов. Воды снов сомкнулись над моей головой. Тело не лежало - оно плыло. Не по воде, а по густым, вязким волнам реки снов, где время тянулось, как карамель, а мысли были лёгкими, как пух. Я не сопротивлялась течению, позволяя ему нести себя вниз, глубже в тёмные, спокойные глубины собственного сознания. По логике, внизу должно было быть дно - предел, граница, конец падения. Но дна не было. Вместо удара о твёрдую поверхность, течение развернулось, изогнулось само в себя и вышвырнуло меня с другой стороны. Не вверх, а словно сквозь саму ткань сна. Я огляделась, отряхивая с лица невидимую влагу. Я находилась в необычном храме. Высокие, плавные арки из светлого камня, сквозь которые лился не свет, а само сияние - мягкое, золотистое, исходящее, казалось, отовсюду и ниоткуда. Он казался знакомым до боли, до щемящей тоски в груди, но вспомнить, где и когда я его видела, я не могла. Мысль ускользала, как тень в этом равномерном свете. Я оказалась стоящей по пояс в золотом фонтане. Вода в нём была не жидкой, а густой, как мёд, и тёплой, как кровь. Она струилась не струями, а переливающимися потоками, будто кто-то расплавил здесь само солнце и заставил его течь. Я выбралась из него, и золотистая жидкость стекла с кожи, не оставив и следа, лишь лёгкое, приятное тепло где-то глубоко внутри. Храм был пуст и тих. Я осмотрела его: девять жилых комнат, расположенных по кругу, с дверьми из светлой ткани, развевающейся в незримом движении воздуха. И одно большое помещение - хранилище. Оно было завалено подушками всех форм и размеров, от крошечных до огромных, на которых мог бы уместиться дракон. В воздухе витал густой, сложный аромат от десятков аромаламп, сливавшийся в один пьянящий, снотворный букет. На низком столике стояли странные фрукты - один напоминал хрустальный гранат, другой пульсировал мягким фиолетовым светом, третий был покрыт чешуйками, как рыба. Названий я не знала. Знания о них в моей памяти не было. Было только ощущение абсолютного, защищённого покоя. Как будто это место было создано для того, чтобы никто и никогда не тревожил твой сон. Затем я вышла из храма. И обомлела. Он парил в облаках. Не на горе, не на скале, а прямо посреди бескрайнего неба, на плотном, молочном море тумана, простиравшемся до самого горизонта. Под ногами не было земли - только пушистая, непрочная пелена, сквозь которую пробивался слабый свет далёкого, спрятанного солнца. Я стояла на краю каменной платформы, и ветер, холодный и резкий, трепал мои мокрые волосы и лёгкую темную одежду. Я сделала шаг. Не вперёд. В пустоту. И полетела. Не взлетела, не поплыла - понеслась вниз, как камень, прочь от храма, сквозь слои облаков, навстречу приближающейся с пугающей скоростью земле. Ветер выл в ушах, вырывая из груди воздух. Я видела, как увеличиваются леса, реки, крошечные точки домов. Страх, чистый, животный, липкий, сжал горло. Я зажмурилась, вжимаясь в себя, ожидая неминуемого, сокрушительного удара... И резко подскочила на своей кровати. Сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь оглушительным грохотом в ушах. Грудную клетку сжимала железная рука панического ужаса. Я сидела, схватившись за грудь, и дышала короткими, прерывистыми рывками, чувствуя, как холодный пот стекает по спине под тёплую пижаму. Рядом, на подушке, лежал розовый единорог. Его слепой глаз смотрел в потолок. В комнате стояла глубокая, предрассветная тишина, нарушаемая лишь моим судорожным дыханием и пением птиц. Я дотронулась до амулета под подушкой. Дерево было тёплым от тепла моего тела. Тьма, дремавшая где-то рядом, послала успокаивающую волну, ленивое мурлыканье в глубинах сознания. - Ну и приснится же, - прошептала я, голос ещё хриплый от недавнего панического пробуждения. Сон висел на мне, как мокрая паутина - обрывки золотого света, свист ветра в ушах и леденящий ужас свободного падения. Я потянулась к телефону на тумбочке. Экран вспыхнул, осветив лицо холодным синим светом. 8:15. Время для мира, который считал меня мёртвой, уже давно прошло. Теперь пришло новое время - время жизни. - Пора, - сказала я пустой комнате, и слово прозвучало как приговор, как щелчок взведённого курка. Я подошла к шкафу - неспешно, давая ногам окончательно проснуться и привыкнуть к мысли о движении, о цели. Дверца шкафа открылась с тихим скрипом. Внутри, на вешалке, висела форма Токийского техникума. Я провела пальцами по ткани. Тёмно-синий, почти чёрный пиджак из плотной шерсти, с аккуратными лацканами и золотыми пуговицами, на каждой из которых был вытиснен магический символ-печать. Он пах новизной и строгостью. Рядом висела плиссированная юбка той же расцветки, до колена, с идеальными, чёткими складками. Я сняла их с вешалки, ощутив вес и негнущуюся, официально-деловую текстуру ткани на своей коже. На нижней полке, в аккуратной коробке, лежали туфли. Чёрные, лаковые, на невысоком, но устойчивом каблуке - строгие, бескомпромиссные, созданные для того, чтобы ступать твёрдо и не спотыкаться. Я надела их, и они щёлкнули по деревянному полу твёрдым, отчётливым звуком, совсем не похожим на моё недавнее шарканье холодных ног об пол. Я подошла к зеркалу. Отражение было собранным, чуждым и безупречным. Белая рубашка под пиджаком, тщательно подобранный галстук, юбка, сидящая ровно по фигуре. Волосы, ещё слегка влажные, я быстро убрала в строгий хвост, несколько выбившихся прядей лишь подчёркивали бледность лица и нечеловеческую глубину глаз. Я была не Лис. Я была Амако Риса, ученица, вернувшаяся с того света. И после кое чего-то ещё, о чём они пока не догадываются. - Идём, Тьма, - тихо сказала я, глядя на свою тень у ног. - Пора явить себя миру. Не ту, что была. Другую. Я не пошла к двери. Это было слишком предсказуемо, слишком очевидно. Вместо этого я подошла к раздвижному окну в пол, выходящему в маленький, лесочек за общежитием. Окно открылось бесшумно, впустив внутрь поток утреннего воздуха - холодного, чистого, пахнущего сырой землёй, хвоей и далёким дымком. Я перешагнула через низкий подоконник, и утро обняло меня. Воздух аллеи был приятно свеж, он обжигал лёгкие после спёртого воздуха комнаты. Над головой расстилалось голубое, бездонное небо, без единого облачка, умытое ночной прохладой. Солнце, уже поднявшееся невысоко, золотило верхушки вековых кедров, высаженных вдоль дорожки, и играло в каплях росы на идеально подстриженном газоне. Тишина была иной, не ночной - её нарушал разноголосый щебет птиц, далёкий гул моторов за стенами техникума и ленивый шелест листьев под лёгким ветерком. Я сделала первый шаг по гладкой каменной плитке аллеи. Туфли отстукивали ровный, уверенный ритм. За спиной, из тени, отброшенной моей же фигурой, плавно выплыла и растворилась в воздухе знакомая бархатистая прохлада. Тьма шла за мной. Как живое знамя, как часть ауры, невидимая для глаз, но ощутимая для тех, кто умеет чувствовать. Мы шли навстречу новому дню, новому акту в спектакле, где я больше не была пассивной жертвой или призраком. Я стала другой. И мир, сияющий вокруг в утреннем великолепии, ещё не знал, насколько. Но все еще впереди… Я стояла за стволом крупного дерева, в его прохладной, густой тени, превратившись в самое её подобие. Тьма, слившись со мной, будто вшила меня в свою суть, помогая скрывать не только тело, но и сам факт моего существования. Ни единой вибрации в воздухе, ни всплеска проклятой энергии - лишь полная, беззвучная, живая пустота на том месте, где я должна была быть. Я была дырой в реальности, наблюдателем за границей мира. Передо мной, на солнечной поляне перед главным зданием, кипела другая, шумная жизнь. Скопление энергий было густым, пёстрым, нервным - первокурсники, второкурсники Токийского техникума. Почти все в сборе. Кроме меня. И, что было куда тревожнее, - кроме Юджи. «Странно… сенсей упоминал, что явит Юджи. Где же он? Опять опаздывает…?» И тут началось. Нобара ворвалась в это мирное скопление, как вихрь в форменной юбке, таща за собой огромный, ярко-розовый рюкзак, набитый до состояния готового взорваться шарика. - Что…?! Почему вы без вещей!? - её голос, пронзительный и полный наигранного, но оттого не менее искреннего ужаса, прорезал утренний воздух, как нож масло. Панда, невозмутимый, как гора, лишь слегка наклонил свою плюшевую голову. -А ты почему с багажом пришла? - Как это «почему»? Мы же едем в Киото… Программа обмена ведь в Киотской школе? - в голосе Нобары уже читалось предчувствие грандиозного, унизительного прокола, и её энергия заискрилась колючим возмущением. Панда, с спокойствием няньки, объясняющей младенцу закон тяготения, протянул: - Программа обмена будет вместе с Киотской школой. Но - в Токио. Наступила секунда оглушительной тишины, в которой было слышно, как где-то далеко щёлкает цикада. А потом лицо Нобары исказилось в гримасе чистейшего, неподдельного, вселенского возмущения. - НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! Она взвыла, будто её лично ограбили и ещё при этом отшлёпали. Маки, стоявшая рядом, лишь устало вздохнула, скрестив мускулистые руки на груди. - Вот почему я не понимала её последние дни. Всё твердила про «киотские бутики». - Ага, - хмыкнул Мегуми, его вечное спокойствие казалось особенно раздражающим на фоне этого взрыва. - Лосось, - философски, но с полным пониманием ситуации заключил Инумаки. - Обмен происходит на территории школы победителя, - невозмутимо, словно зачитывая сводку погоды, уточнил Панда, подливая масла в бушующий внутри Нобары костёр обиды и потраченных впустую мечтаний. - Так нечего было побеждать! Дурень! - Нобара набросилась на Панду, вцепившись ему в шерсть с таким видом, будто хотела вырвать клок и сделать из него трофей своего разбитого путешествия. - Нас не было в прошлом году, участвовал только Юта для уточнения сил, - прохрипел Панда, терпеливо выдерживая атаку, будто это был ежедневный массаж. - Это было до высвобождения Рики, - пояснила Маки с лёгким, привычным оттенком скуки в голосе. - Юта их разгромил, хотя это было в Киото, я не видела. - Не прощу тебя, Юта Оккоцу, пусть мы и не знакомы! - закричала Нобара в небо, размахивая свёрнутым в трубочку глянцевым журналом со сладостями, как мечом возмездия за все мировые несправедливости. - За что же ты так… - пробурчал Панда, пытаясь высвободиться. -Ага, - снова хмыкнул Мегуми, наблюдая за спектаклем с видом человека, вынужденного смотреть плохую комедию. -Икра, - снова подтвердил Инумаки, будто ставя жирную, окончательную точку в этом абсурде. Внезапно Маки насторожилась, её взгляд стал острее и внимательнее. - Эй. Они пришли. И из-за поворота аллеи, залитые лучами утреннего солнца, появились шесть силуэтов. Киотские студенты. Моя позиция позволяла видеть их во всех деталях. Девушка, водопадными голубыми волосами - её аура была тёплой, как летний ветер над полем, без и тени злобы или высокомерия, что в нашем мире казалось почти чудом. Рядом - девочка, сжимающая в руках метлу. Не игрушечную, а настоящую, рабочую, потертую у основания. Косплей на ведьму? И эта метла…орудие для уборки…? Навряд ли. Третий силуэт заставил внутренне замереть - это был… робот? Механический каркас, явно живой, излучающий ровную, странную энергию, похожую на гул работающего двигателя. Девушка… поразительно похожая на Маки, как две капли воды, но не она. Энергия была родственной, но не такой острой, высеченной из стали; у этой было больше… мягкой упругости, как у молодого бамбука. Неужели сестра? Близнецы? Далее шёл накачанный парень, чья физическая мощь читалась в каждом плавном, контролируемом движении плеч, и ещё один - с аурой абсолютного, безмятежного спокойствия, как у глади глубокого, спящего горного озера. Я затаила дыхание, вычисляя момент. Энергия вокруг сгустилась, смешались волны любопытства, соперничества, лёгкого напряжения. Идеальный фон для появления. Студенты начали словесную перепалку. И тогда поднялась она. Женщина в безупречно кимоно мико, кричаще контрастирующем с грубыми, практичными коричневыми кожаными сапогами до колен. Её тёмные волосы были распущенны за спиной и на затылке красовался белый бант. Но лицо… На правой щеке, дерзко пересекая переносицу, лежал крупный, старый шрам - не уродливый, но кричащий о том, что владелец явно получил его не намеренно. А над ним - карие глаза, полные внешнего, железного спокойствия. Но я чувствовала иначе. Её энергия была похожа не на сталь, а на воду - в основном гладкую, но сейчас под её поверхностью чувствовалась лёгкая, беспокойная рябь, мельчайшая дрожь, выдававшая скрытое напряжение, настороженность. Учитель, кажется? Её голос, ровный, низкий, без эмоций, разнёсся по аллее, заставив на мгновение смолкнуть даже Нобару: - Какие же вы ещё дети… И, где этот болван? - Сенсей опаздывает, - констатировал Панда, как факт природы. - Этот тупица никогда не приходит вовремя, - с привычным, почти материнским презрением высказалась Маки. Мегуми, не отрывая холодных глаз от гостей, сухо парировал: -Никто же не говорил, что болван - это Годжо…? Панда вдруг насторожился, его взгляд устремился куда-то вдаль, за спины киотских учеников. - Что там…? Все, включая Иори-сан, невольно повернули головы. Напряжение взвилось, как натянутая струна. Момент неопределённости, слепого любопытства, всеобщего ожидания - он был идеальным. Раздался гулкий, нарочито громкий стук колёсиков о каменную плитку. И на горизонте, из-за угла, показался Годжо-сан. Он вёз металлическую тележку, похожую на ту в которой хранят вещи артистов что ли. А на ней лежала какая-то странная розовая масса, напоминающая издалека то ли гигантский мармелад, то ли расползшуюся жевательную резинку. - А вот и я! На лице Иори промелькнуло быстрое, но ядовитое раздражение, мгновенно сглаженное ледяной маской. - Приветик! Уже все собрались. Я тут был в командировке за границей и сейчас хочу раздать вам сувениры, - пропел Годжо-сан, его улыбка была ослепительной и предвкушающей. Подозрительно. - Неожиданно… - сказал Панда, его тон выдавал лёгкую тревогу. -Устали от перелёта? - саркастично бросила Нобара, всё ещё не оправившаяся от краха своих планов. Сенсей принялся раздавать эти стремные розовые куклы, которые, как оказалось, являлись «талисманами одного отдалённого племени». Лица учеников становились всё более недоуменными и отстранёнными. - А Утахиме не досталось! - воскликнул Годжо-сенсей с притворной обидой. - Обойдусь! - отрезала Иори-сан, её голос прозвучал резко, как удар хлыста. - А для господ из Токио - вот это! — его палец театрально указал на большой металлический ящик, стоявший рядом с тележкой. - Жутко смотреть на ликующего взрослого… - сухо заметила Нобара, брезгливо рассматривая подаренную куклу. Ящик открылся с шипящим звуком расходящегося уплотнителя. И из него, словно чёрт из табакерки, появился Юджи. С ужасающе радостным, до идиотизма сияющим выражением лица, он помахал рукой. - Ваш покойный друг, Итадори Юджи! - торжественно объявил Годжо-сан, как фокусник, вытащивший кролика. Реакция была мгновенной и сокрушительной. Нобара и Мегуми впали в ступор. Их лица побледнели, глаза расширились от чистого, немого шока. Это была не радость. Это был ужас, смешанный с неверием и леденящей душу догадкой. Юджи, ожидавший, наверное, слёз, объятий и смеха, явно разочаровался. Его улыбка сползла. - Они вообще не рады, сенсей! Сатору, не обращая внимания, с той же клоунской весёлостью представил Юджи Киотским студентам, но те, ошеломлённые, лишь разглядывали свои розовые куклы, будто в них был спрятан ответ на эту безумную сцену. Я повернула голову и увидела, у очередного подъема лестницы, двух новых зрителей. Директора Ягу, чьё массивное тело и тёмные очки излучали тяжёлую, грозную неподвижность. И рядом - дряхлого старика в строгом кимоно. Его лицо, испещрённое морщинами, было искажено шоком и нарождающейся яростью. - Сосуд Сукуны!? - прошипел старик, и его голос, сухой и хриплый, донёсся даже сюда, полный неверия и гнева. - Как это понимать? - Директор Гакуганджи! О, какая радость-то… - завёл Годжо сладким, язвительным тоном, - А я-то переживал, что вас удар хватит от такого сюрприза… Лицо старика исказилось тихой, ледяной яростью. Каждая морщина стала глубже, темнее. Так вот чего он хотел добиться… Теперь понимаю. Это была не просто забава или укол в сторону старейшин. Это был вызов. Явный, дерзкий, сокрушительный удар по всем неписаным правилам, по самой осторожной политике магического мира. Что ж… - подумала я, чувствуя, как Тьма внутри лениво шевелится, словно потягиваясь после долгого сна. Спектакль начался. И моя очередь выходить на сцену приближалась с каждым ударом сердца, которое у Гакуганджи, наверное, сейчас бешено колотилось в иссохшей груди. Я стала движением тени, которой научилась быть. Пока все взгляды, все потоки энергии были прикованы к ящику, к воскресшему Юджи, к немой сцене между Ягой и взбешённым Гакуганджи, я проскользнула позади сенсея. Он стоял спиной ко мне, его ослепительно-белые волосы и широкая спина загораживали меня от прямой видимости директоров, но делали меня идеально видимой для всей поляны. Студенты, ещё секунду назад оглушённые появлением Юджи, замолчали снова. На сей раз тишина была другой - натянутой, полной немого вопроса. Они увидели, как из ниоткуда, из самой пустоты, возникла фигура в безупречной форме техникума. Моя рука - не резко, не внезапно, а медленно, неотвратимо, как падение листа, - положилась ему на плечо. Это был не просто жест. Это была констатация моего присутствия. В этот миг я перестала сжимать свою энергию, перестала быть пустотой. Я отпустила её. И она хлынула - не взрывом, а широкой, спокойной, бездонной волной прохладной ночи, тишины между звёздами, древнего, неспешного дыхания самой Тьмы. Она обволокла нас обоих, ощутимая для любого, кто умел чувствовать. Я позволила ему ощутить не только вес моей ладони, но и живое тепло сквозь ткань пиджака, и тот самый, настоящий, ритмичный пульс у запястья, бьющийся о его плечо. Я позволила ему услышать мой ровный, спокойный вдох и выдох прямо у него за спиной. - А я... могу принять участие, сенсей? - произнесла я, и мой голос прозвучал тихо, но с абсолютной, кристальной ясностью, разносясь по замершей поляне. Я улыбнулась. Милой и наивной улыбкой. Он замер. Не просто остановился. Он окаменел. Казалось, даже воздух вокруг него перестал колебаться. Его энергия, до этого момента игривая, показная, взорвалась изнутри. Не атакой, а шоком. Она забурлила, заклокотала ослепительной, хаотичной плазмой, зашевелилась миллионами невидимых щупалец анализа, которые в этот миг наткнулись на невозможное. Его техника «Шесть Глаз» под повязкой усилилась, я чувствовала это кожей, как он уставился на меня с такой силой, что, казалось, мог прямо сейчас прожечь ткань на моей ладони. Он чувствовал. Всё. Живое тело. Тёплую кровь. Биение сердца, которое он, вероятно, считал остановившимся навсегда. Дыхание, которое, по всем законам его реальности, должно было прекратиться два дня назад. Я пропала. Исчезла без следа, не оставив ни энергетического эха, ни намёка на присутствие. Я была призраком даже для его всевидящих глаз. И вот теперь я стояла здесь - плотная, реальная, дышащая - и клала ему руку на плечо с видом вернувшейся студентки после короткой прогулки. Наверное, в эту долю секунды, прежде чем сработала его чудовищная логика и невероятная самоуверенность, он подумал, что сходит с ума. Что его техника дала сбой. Что одиночество и давление наконец сыграли с ним злую шутку, породив абсолютно реалистичную галлюцинацию - ту самую, что он так жадно, так болезненно изучал и которая теперь невозмутимо предлагала ему «принять участие». А потом его плечо под моей ладонью дёрнулось. Один раз, почти незаметно. И его ухмылка, на миг соскользнувшая, вернулась на лицо. Но теперь она была другой. В ней не было прежней лёгкой насмешки. В ней был огонь. Всепоглощающий, дикий, ненасытный интерес, смешанный с чем-то ещё, более глубоким и тёмным - с признанием. Признанием того, что игра, которую он затеял, внезапно вышла на совершенно новый, невообразимый уровень. И его партнёр по этой игре только что совершил ход, которого он никак не мог предвидеть. Он медленно, очень медленно начал поворачивать голову. - Сатору... - голос Гакуганджи прозвучал как скрип старой, иссохшей ветви, полный холодного, едва сдерживаемого негодования. - Это что, твоя студентка? Та самая, которую убило непонятно откуда взявшееся проклятие? Яга-сан, стоявший неподвижно, как каменное изваяние, не проронил ни слова. Его тёмные очки были направлены прямо на меня, но сквозь них я чувствовала не удивление, а тяжёлую, оценивающую тишину. Он знал. Он знал всё. И он молчал, позволяя этой немой сцене разворачиваться, его присутствие было молчаливым союзничеством, грузным, как сама его ответственность. И я была ему очень благодарна за это. - Как... как ты!? - это вырвалось шокировано у Гакуганджи. И в этот момент на аллею, с невозмутимостью хирурга, выходящего в операционную, поднялась Сёко Иори. В её руке дымилась сигарета, и её взгляд, усталый и пронзительный, обвёл всех присутствующих. - Добрый день, коллеги, - её голос был низким, хрипловатым от никотина и бессонных ночей, но безупречно чётким. - Позвольте я объясню. Все взгляды, как по команде, прилипли к ней. Она стала центром этого безумия, его единственным возможным рациональным объяснением. - Амако-чан использовала обратную проклятую технику. - Она сделала паузу, давая словам осесть. - Техника экспериментальная, крайне нестабильная. В её неопытных руках она сработала криво. Её отрицательная проклятая энергия начала медленное, хаотичное превращение в положительную. Она говорила с такой убедительной, утомлённой профессиональной уверенностью, что даже у Гакуганджи брови поползли вверх, а не вниз - от ярости к недоумению. - Тело не погибло. В нём все пять дней оставалась капля жизни, которая с каждым часом умножалась, перестраивая систему на клеточном уровне. Сам процесс создал ложную смерть - биологическую кому - дабы дать организму время на полную регенерацию без вмешательства сознания. Наступило молчание, густое, как смог. Объяснение было блестящим, безупречным с медицинской точки зрения и совершенно невозможным для большинства присутствующих. Но его произнесла Сёко Иори. Гений обратной техники. Её слово в таких вопросах было законом. - Но… - Гакуганджи наконец нашёл слабину. Его взгляд, острый, как скальпель, впился в меня. - Как неустойчивая студентка может использовать технику, подвластную лишь одарённым магам как минимум первого уровня? Это противоречит самой сути её неустойчивости! Именно этого я и ждала. Мой момент. Я повернула голову к старику, позволив улыбке на моих губах стать чуть шире, загадочнее, почти вызывающей. - Тогда, возможно, - произнесла я тихо, но так, чтобы слышали все, - я и не такая бесполезная, как думал мой клан. Слова повисли в воздухе, нагруженные новым, опасным смыслом. Это была не просьба, не оправдание. Это была намётанная стрела. «Мой клан». Старик замер. Его глаза, выцветшие, но невероятно острые, сузились. Он знал. Он точно знал о клане Амако, об их культе Тьмы, об их поисках «утерянного сосуда». И теперь эта «неустойчивая» девчёнка, которую они отвергли, стояла перед ним - живая после невозможного, спокойная после смерти, и излучающая силу, которая не вписывалась ни в один учебник. Это был намёк, брошенный прямо в лицо. Не только Гакуганджи, но и всем, кто слышал: моя «неустойчивость» - возможно, всего лишь ярлык, наклеенный теми, кто не смог или не захотел понять истинную природу моей силы. Яга-сан по-прежнему молчал, но уголок его губ, казалось, дрогнул на миллиметр. А Годжо-сенсей, на чьём плече всё ещё лежала моя рука… от него исходила волна такого концентрированного, восхищённого, почти безумного интереса, что казалось, вот-вот лопнут швы реальности. Его план с Юджи был грандиозным шоком. А мое появление, с этим леденяще-рациональным объяснением Иёри-сан и смертоносным намёком на клановые тайны, превращало этот шок в совершенно новую часть спектакля. И впервые за долгое время он был не единственным режиссёром на этой сцене. Мысль пронеслась, ясная и довольная: «Все-таки заскочить к Сёко-сан было лучшим решением. А заключить сделку - гениальным ходом.» Я позволила этому внутреннему удовлетворению чуть коснуться глаз, прежде чем полностью сосредоточиться на словах Иори-сан. Она была непоколебима, как скала. - Я беру её под своё личное наблюдение, - заявила Сёко-сан, выпустив клуб дыма в сторону Гакуганджи, будто окутывая свои слова лёгкой дымовой завесой неприступности. - Она ещё не совсем окрепла. Поэтому... директор Яга, я против того, чтобы она участвовала в обмене. Яга медленно кивнул - один раз, коротко и весомо. Его молчание было согласием, созданным из гранита. - Но... - Сёко-сан сделала паузу, дав напряжению снова натянуться, - её способности, которые она проявила в патруле, довольно полезны. Пусть наблюдает во время обмена. Она сможет помогать студентам и... следить за честной игрой. Последние слова она произнесла с такой саркастичной, житейской усталостью, что даже у нескольких студентов мелькнули улыбки. Это был идеальный компромисс: я не участвую в соревновании, которое могло бы меня раскрыть, но получаю легальный доступ ко всему, что происходит. Идеальная позиция наблюдателя и стража. И тут великий Годжо Сатору не выдержал. Его прорвало возмущением. - Э-э-э-эй! Голос сенсея прозвучал не как обычный возглас, а как взрыв. Он резко, почти комично, вывернулся из-под моей руки, которую до этого так и не скинул, и широко развёл руки, как дирижёр, требующий внимания у оглохшего оркестра. Его ухмылка растянулась до невероятных размеров, но в глазах под повязкой как мне казалось не было ни капли веселья - только чистейший, гипертрофированный, детский протест. - Как это так?! - воскликнул он, его голос взлетел на фальцет от притворной обиды. - Я тут организовал такое грандиозное возвращение! Я приготовил сюрприз! Я вернул Юджи! А тут появляется Амако-чан – моя загадочная ученица, которую я так тщательно... э-э-э...оберегал! И вы хотите её отправить в скучное патрулирование?! Это же несправедливо! Он схватился за голову, делая вид, что его мир рушится. - Она же должна участвовать! Мы обязаны посмотреть, на что способны её новые стабилизированные силы! Хотите сказать, что она упустит шанс помериться силами с киотскими студентами?! Это же традиция! И зрелище! Он повернулся к Иори-сан, и его ухмылка стала ещё шире, ещё более невыносимой. - Сёко…ты же понимаешь! Наука наукой, но нельзя же лишать студентку радости товарищеского соревнования! Особенно после такого... второго рождения! Это антипедагогично! Затем он обернулся к Яге, сложив руки в преувеличенно-молитвенном жесте. - Яга! Пожалуйста! Хоть в резервный список! Для... моральной поддержки! Или для того, чтобы подбодрить наших, если что! У неё же такой воодушевляющий взгляд! «Когда же это мой взгляд стал для него таким воодушевляющим?» Всё это было сказано с таким театральным пафосом, с такой нарочитой, клоунской неуместностью, что даже киотские студенты смотрели на него с плохо скрываемым недоумением и легким ужасом. Он был как ураган, ворвавшийся в строго отлаженную церемонию. Но за всей этой бутафорией читалась его истинная цель: он хотел закинуть меня в гущу событий. Хотел видеть, как я буду действовать под давлением, как моя «стабилизированная» сила проявится на фоне других. Он хотел усложнить мне задачу, сделать её ещё более зрелищной и опасной. А патрулирование на периферии его совершенно не устраивало - это было слишком далеко от его всевидящих Шести Глаз. Он стоял, расставив ноги, с лицом, выражающим наивное, непоколебимое упрямство, и ждал, устроит ли его шоу хоть какое-то впечатление на двух суровых директоров и уставшего врача. - Ты хочешь выпустить на поле только что воскресшего ученика, Сатору? Голос Утахиме-сан прозвучал, разрезая его театральный монолог с холодной, безжалостной чёткостью. Она не повышала тона. Она не жестикулировала. Она просто констатировала факт, и от этого факта повеяло ледяным сквозняком практичности и здравого смысла. Она стояла рядом с Сёко, и их ауры - усталая, едкая ясность одной и безжалостная, милитаристская дисциплина другой - на мгновение слились в единый фронт против его буйной, хаотичной энергии. - Как я поняла из вашего разговора она несколько дней была в состоянии, пограничном со смертью, - продолжила Утахиме-сан, её карие глаза смотрели на Годжо-сана без тени снисхождения, только с холодным анализом. - Её энергетическая система только что прошла полную реконструкцию. Выпустить её в соревнование, где уровень стресса и применения силы будет запредельным, - это не педагогика, Сатору. Это безответственность, граничащая с уголовной халатностью. Она сделала микроскопическую паузу, давая своим словам осесть, как тяжёлый свинец. - Или ты настолько жаждешь зрелища, что готов рискнуть здоровьем, а возможно, и жизнью своего подопечного, ради твоего... развлечения? Последнее слово она произнесла с такой лёгкой, но убийственной язвительностью, что даже у Яги подрагивали уголки губ. Она казалось била точно в его самое уязвимое место - в его репутацию безответственного гения, который ставит свой интерес выше благополучия учеников. Годжо на секунду замер, и его ухмылка застыла, превратившись в нечто более острое, более напряжённое. Шесть Глаз под повязкой, должно быть, бешено анализировали эту новую переменную - прагматичную, неуступчивую Утахиме-сан, вставшую на сторону логики и протокола. Он открыл рот, чтобы парировать, но тут снова заговорила Сёко-сан, её голос прозвучал как окончательный медицинский вердикт, перекрывая все возможные возражения: - Её состояние стабильно, но хрупко. Наблюдение и патрулирование в щадящем режиме - это максимум, что я могу санкционировать. Любая внеплановая, интенсивная нагрузка, особенно в соревновательном контексте, может спровоцировать непредсказуемый рецидив. Ты же не хочешь, Сатору, чтобы твоё «зрелище» закончилось откачиванием Амако на глазах у гостей из Киото? Она не смотрела на него. Она смотрела на Гакуганджи и Ягу, её слова были адресованы им - людям, принимающим решения. И в её тоне было что-то, что говорило: «Я - эксперт. Это - мой профессиональный вывод. Спорить с ним бесполезно.» Годжо-сан понял, что его клоунада наткнулась на две неприступные стены - военную дисциплину и медицинский протокол. Его плечи слегка поникли в преувеличенном разочаровании, а ухмылка снова стала шуточной, но теперь с лёгким, едва уловимым привкусом горечи. - Уф... - он тяжело вздохнул, закатив глаза так, будто мир сговорился против него лично. - Все вы такие скучные. Ладно, ладно! Патрулирование так патрулирование! - Он махнул рукой, как будто отмахиваясь от назойливой мухи. - Но! - Он резко указал пальцем сначала на Утахиме, затем на Сёко. - Вы лишаете её ценного опыта! И лишаете меня возможности гордиться прогрессом своей ученицы! Это будет на вашей совести! Он повернулся ко мне, и его выражение лица сменилось на преувеличенно-трогательное, полное фальшивого сочувствия. - Ну что ж, Лис-чан... - протянул он, - похоже, две зануды решили твою судьбу. Скучная работа, смотрение за другими... Но кто знает! - Его голос снова заиграл ехидными нотками. – Может быть на обмене случится что-нибудь... интересненькое. Особенно если кто-то из гостей решит схитрить. Ты ведь будешь следить за честной игрой, да? Так что глаз - востро! - Не переживайте, сенсей, - мой голос прозвучал тихо, но с лёгкой, почти неуловимой игрой в глубине, адресованной только ему. - Мимо меня ни одна муха не проскочит... и призрак не проскользнёт. Слова «призрак» повисли между нами, заряженные нашим общим, немыслимым секретом. Я видела, как под его повязкой что-то дрогнуло. Не улыбка. Рефлекс, мгновенная, животная вспышка памяти - вспышка того самого слияния, где я была лишь эхом, тенью, а он... он позволил тогда себе раствориться. И тогда он сделал это. Наклонился. Не настолько, чтобы это бросилось в глаза остальным - просто чтобы укоротить расстояние между нашими мирами до сантиметра. Его рука, казалось бы, случайно, коснулась тыльной стороны моей ладони. Лёгкое, быстрое, почти невесомое прикосновение. Но это был не случайный жест. Это была проверка. Его энергия, та самая, что знала меня как призрак, тончайшей, острой нитью скользнула по коже. Не агрессия. Запрос. Искала знакомую вибрацию похожую на нежную ласку, от которой у него перехватило дыхание тогда, в тишине его комнаты. Он проверял, реальна ли я до конца. Не галлюцинация ли это, не очередная иллюзия, порождённая его собственным, вечно жаждущим развлечений сознанием. Я не отдернула руку. Я позволила этому микроскопическому контакту случиться. Позволила ему почувствовать под подушечками пальцев тепло живой крови, упругость кожи, и - глубже - ровный, мощный пульс моей Тьмы, теперь заключённой в плоть, но от этого не менее древней и всепоглощающей. Я позволила ему просто убедиться, успокоиться. Его пальцы на долю секунды замерли. Широкую ухмылку на его лице ничто не выдавало, но я почувствовала, как по нити его энергии прошёл едва уловимый, сокрушительный разряд - смесь потрясения, триумфа и ненасытного, жгучего голода. Это была не галлюцинация. Это была я. Та самая. Но теперь - осязаемая. Настоящая. И это открывало возможности, перед которыми бледнело даже воскрешение Юджи. Он отстранился так же быстро, как и наклонился, и его лицо снова озарила привычная, задорная, невыносимая радость. - Ну что ж! - воскликнул он, хлопая в ладоши и обращаясь ко всем. - Раз всё решено, не будем терять времени! Гости устали ждать, а наши студенты - рвутся в бой! Ну, или... в честное соревнование! Он начал что-то обсуждать с директорами. Сёко-сан выполнила свою часть сделки и поспешила ретироваться, лишь коротко кивнув мне и удостоверившись, что все пошло по плану она двинулась к главному корпусу. Утахиме-сан осталась, изредка вставляя фразы в бессмысленную тираду сенсея. Я же подошла к кучке своих однокурсников. Энергия здесь была совсем другой - густой смесью шока, недоумения, остаточного ужаса от появления Юджи и теперь - нового витка непостижимого. Первым взорвался, конечно, Юджи. Его лицо, секунду назад сиявшее радостью возвращения, теперь исказилось в гримасе полнейшей, детской растерянности. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами, будто видел призрак что, в общем-то недавно, было недалеко от истины. - Лис-чан! - его голос сорвался на визгливую ноту. - Так ты умерла!? Но сенсей сказал, что ты на задании! Рад, что с тобой все в порядке. Он выглядел так, будто его мир, только что собранный заново, снова треснул по швам. В его медово-тёплой энергии заплясали острые, тревожные искры предательства и непонимания. Ему соврали. Ему соврал сенсей. И теперь я, «умершая», стою перед ним целая и невредимая. Нобара первая пришла в себя после двойного шока. Она скрестила руки на груди и уставилась на меня прищуренным, подозрительным взглядом, полным здорового скепсиса и обиды за то, что её держали в неведении. -Задание, ага, - фыркнула она, её голос был резким, как удар молотка по гвоздю. - Пятидневное задание в морге, что ли? Сенсей, конечно, мастер придумывать сказки. А ты, - она ткнула в меня пальцем, - совсем не выглядишь как человек, который «не совсем окреп». Выглядишь ты так, будто выспалась впервые за месяц. Что за обратная техника, чертовка? Ты что, спец по воскрешению, как этот белобрысый клоун? Её энергия была колючей, но беззлобной - в ней читалось скорее досадливое любопытство и лёгкая обида, что её, «королеву», не посвятили в такие сочные сплетни. Мегуми Фушигуро стоял чуть поодаль. Его лицо было бесстрастным, как маска, но тёмные глаза пристально изучали меня, сканируя с головы до ног. Он молчал дольше всех, его аналитический ум взвешивал услышанное: «обратная техника», «ложная смерть», «личное наблюдение Иори-сан». - Сёко-сан редко ошибается, - наконец произнёс он, его голос был ровным, без интонаций. - Если она говорит, что это была техника, значит, так оно и есть. - Пауза. Его взгляд встретился с моим. - Хотя... пять дней - это долго даже для сложной регенерации. - В его тоне не было обвинения, только констатация аномалии. Он принял объяснение, но запомнил несостыковку. Его энергия была прохладной, сдержанной, как тень в летний полдень - он наблюдал, запоминал, но не спешил с выводами. Панда подошёл ближе и наклонил голову, его пуговичные глазки смотрели на меня с неподдельным интересом и... заботой? - Обратная техника... - пробурчал он своим низким, бархатистым голосом. - Опасная штука. Рад, что ты в порядке, Амако. Патрулирование - хорошая идея. Слишком много всего происходит сразу. - Его энергия была тёплой, словно запах старого дерева. Он, казалось, принимал ситуацию проще всех - возможно, из-за своего нечеловеческого происхождения или природной мудрости. Инумаки просто смотрел. Он кивнул мне, один раз, коротко и решительно. -Сушеный тунец, - произнёс он серьёзно. Я на секунду замерла, переводя. «Сушеный тунец». В его личном словаре это могло означать что угодно: от «круто» и «стремно» до «привет, живая». Судя по контексту и его кивку, вероятнее всего, «рад, что ты жива» или «странная история, но ладно». Его энергия была лёгкой, немного отстранённой, как будто он уже переключился на следующую странность дня. Маки стояла, опираясь на своё оружие. Её взгляд был тяжёлым, оценивающим, как взгляд опытного воина на новобранца, вернувшегося с задания, о котором не докладывали. - Пять дней в коме из-за кривой техники, - повторила она слова Иёри-сан, и в её голосе звучало лёгкое, профессиональное презрение к такой неопытности. - Учись контролировать свою энергию, а не устраивать такие шоу. - Но затем её взгляд скользнул в след Секо-сан, и что-то в её выражении смягчилось на градус. Если Иори-сан взяла меня под наблюдение, значит, со мной действительно всё серьёзно. - Но раз уж выжила и встала на ноги - не подведи нас на патруле. Если что-то пойдёт не так, не стесняйся звать. Мы тут не для красоты. -Конечно...и кстати. Я могу помогать вам. Например, указывать на местоположение врагов...и так далее...- как бы просто так сказала я. -А вот тут поподробнее... - Нобара плотно подошла ко мне, её глаза горели азартом охотника, уловившего запах добычи. Вся её предыдущая обида и подозрения будто испарились, уступив место куда более жгучему интересу - возможности действовать. - Я тебя ещё, конечно, не простила за эту пятидневную смерть, но давай колись. Как нам надрать киотским засранцам задницы с твоей помощью? Её энергия стала еще колючей, более цепкой и невероятно целеустремлённой. Она уже видела в этом не личную трагедию, а новый, крутой инструмент для победы. Маки, Тоге и Панда тоже сдвинулись ближе, образовав тесный круг. К ним присоединились Юджи, чьё лицо наконец начало проясняться от шока, сменившись привычным, солнечным любопытством, и Мегуми, чей аналитический взгляд теперь был направлен на меня с оценивающим, стратегическим интересом. Кажется, они действительно начали свыкаться с мыслью, что мы оба живы. А раз живы - значит, можно думать о деле. - Лис-чан, ты типо, как... навигатор? - спросил Юджи, его голос звучал с почти детским восторгом от перспективы такой «супер-способности». - Типо, - подтвердила я, позволив уголку губ дрогнуть в лёгкой улыбке. - Официальное положение наблюдателя даёт мне определённое... тактическое преимущество. И я могу им поделиться. Я сделала паузу, окинув взглядом их ожидающие лица. Затем опустила ладонь к собственной тени у ног. Из её глубины, бесшумно и плавно, выплыла и приняла форму крошечная, размером с котёнка, копия Тьмы. Она была не столько существом, сколько сгустком живой, осознанной тьмы, с двумя мерцающими, как далёкие звёзды, точками-глазами. Она потянулась, зевнула, обнажив несуществующие клыки, и уселась на моей ладони, как самая обычная, только невероятно странная кошка. - Я могу подсадить каждому из вас вот такую... мини-Тьму. В вашу тень. Она станет вашим личным ретранслятором и наводчиком. В воздухе повисло молчание, полное осознания возможностей. - Пока есть эта связь, - продолжила я, медленно проводя пальцем по спине маленького создания, которое замурлыкало тихим, похожим на отдалённый гул, звуком, - я буду знать ваше точное местоположение. В реальном времени. Видеть, что происходит вокруг, если потребуется - через её «глаза». Это полная карта поля боя. Глаза Нобары вспыхнули, как рапиры перед боем. -То есть мы можем координироваться без раций? Знать, где кто? - её ум уже строил схемы фланговых атак и внезапных объединений. - Именно, - кивнула я. - Более того. Если вы потеряете из виду союзника... или вам срочно понадобится помощь в конкретной точке... Вы можете просто позвать её. Мысленно. Или вслух, если хотите. Дать команду. Например: «Тьма, где Панда?» И она... - я взглянула на мини-Тьму, и та, поняв меня, мягко спрыгнула с ладони и поплыла по земле как чёрное масло, остановившись у ног Панды, - ...отведёт вас к нему. Или приведёт помощь к вам. Юджи прибывая в чистейшем восторге ахнул. -Это как в тех играх! Мини-карта и метка союзника! Круто! Мегуми нахмурился, его ум уже взвешивал риски. -А если противник почувствует её? Увидит? Она ведь энергетическая сущность. - Она - часть тени, - объяснила я. - Неотличима от неё, если не знать, что искать. Никакого особого энергетического следа, только... лёгкую прохладу. А если её всё же обнаружат и уничтожат, что маловероятно - это будет лишь крошечный сгусток энергии. Для меня - потеря связи с вами. Для вас - кратковременное неудобство. Никакого вреда. Но это временно, я могу с легкостью отправить новую на замену. Панда кивнул, его массивная голова качнулась вверх-вниз. -Тактическое преимущество высшего порядка! Полное информационное превосходство. С этим даже их численность или незнакомая территория - не проблема. - Лосось! - воскликнул Тоге, и в его возгласе слышалось одобрение и готовность к экспериментам. Маки склонила голову набок, её взгляд стал ещё более оценивающим. - Ты говоришь «наблюдать». Значит, ты не будешь вмешиваться? - Моя задача - патрулирование и контроль за соблюдением правил, - ответила я ровно. - Прямое вмешательство свело бы на нет всё преимущество скрытности и поставило бы под вопрос «честную игру». Но... я могу предупредить. Или направить. Или, в крайнем случае, если кому-то будет грозить реальная, смертельная опасность, выходящая за рамки соревнования... тогда да. Тогда вмешаюсь. Но это - крайняя мера. Нобара уже потирала руки, её лицо озарила хищная, самодовольная улыбка. - Так... То есть мы будем как единый организм. Видеть всё поле. Координировать удары. Загонять их в ловушки. А эти киотские самовлюблённые мажоры даже не поймут, что происходит, пока им не набьют морду. - Она посмотрела на меня, и в её взгляде загорелся новый огонёк - не просто азарта, а признания. - Ладно, чертовка. Ты частично прощена. Только за это. Действуй! Сажай своих теневых котят. Пора показать этим провинциалам, кто в Токио настоящая королева. Круг сомкнулся ещё теснее. Даже Мегуми позволил себе лёгкий, почти незаметный кивок. План был не просто хорош. Он был блестящим. И он превращал нашу разрозненную группу в единую, всевидящую, смертоносную сеть. Я улыбнулась, глядя на их оживлённые лица, и кивнула своей мини-Тьме. Та, получив приказ, разделилась на несколько таких же крошечных, чёрных капель, которые бесшумно устремились к теням у ног каждого из моих однокурсников, растворяясь в них без следа. Связь была установлена. -Ну вот. Тьма подсажена... И не только к вам...- я позволила на губах сыграть той самой, тихой, хищной улыбке, что не обещала ничего хорошего. Улыбке контрабандиста, успешно пронесшего через границу запрещённый груз. - Что?! - голос Маки прозвучал не как вопрос, а как короткий, резкий выдох, полный профессионального шока. Её глаза, обычно такие уверенные, на секунду округлились. - Когда ты успела?! - Пока мы говорили, - ответила я с лёгким, почти невинным пожиманием плеч. - Естественно. Между нами повисло молчание, густое от осознания. Они думали, что стоят в кругу доверия, обсуждая тактику. А я в это время уже протянула незримые нити за пределы этого круга, в самую гущу будущих соперников. - Амако-чан... - Юджи прошептал с таким благоговейным ужасом, будто увидел, как кто-то голыми руками собирает работающую бомбу. - Ты прям... разведчик! Он тут же схватился за рот, шаря взглядом по сторонам, боясь, что его восхищённый шёпот донёсся до киотских студентов. - Это часть мой работы по наблюдению, - парировала я ровным, слегка отстранённым тоном, каким чиновник зачитывает пункт устава. - Так что это не незаконная деятельность. Просто... вы теперь имеете в своём арсенале оператора. Оператора, который видит всё поле. С обеих сторон. Последние слова я произнесла чуть тише, и они упали в нашу тесную группу, как отточенные клинки. Взгляды загорелись новым, более острым пониманием. Это был не просто союз. Это было всевидящее око, втихомолку установленное прямо в лагере противника. Чувство несправедливого, головокружительного преимущества на миг смешалось с лёгким, животным страхом - а что, если такое могут провернуть и с нами? Но это вряд ли. Но страх растворился, уступив место волне азарта. Нобара, прикусив губу, подавила смешок, её глаза сияли чистейшим, неподдельным восторгом. «Чёртова гениальная стерва!» - явно читалось в её взгляде. Мегуми лишь медленно, глубоко выдохнул, кивнув - кажется стратег в нём одобрял, а вот прагматик - осторожничал, но оба признавали блеск хода. Примерно через пятнадцать минут гул голосов смолк, как по команде. Директор Яга стоял перед нами, и его массивная фигура, казалось, поглощала даже утренний свет, набрасывая на собравшихся тень безусловного авторитета. Мы выстроились в неровную, но чёткую линию. Справа, отделённые незримой, но ощутимой стеной соперничества, стояли киотские студенты - их позы были выпрямлены, взгляды оценивающие, энергия собрана в тугой, готовый к разряду узел. Голос Яги-сана прокатился над нами, низкий и ровный, не требующий повышения тона, чтобы быть услышанным. - Программа обмена между Токийским и Киотским техникумами продлится два дня. Тишина стала абсолютной. Даже ветер в листве замолк, прислушиваясь. - Первый день - командные битвы. «Безумная гонка» по изгнанию проклятого духа. Он сделал паузу, давая простым словам обрести вес. - Правила просты. На нашей территории будет выпущен проклятый дух второго уровня. Кто первый его изгонит - побеждает. По территории также будут рассеяны духи третьего уровня и ниже. Если к закату победитель не определится, победит команда, изгнавшая больше духов. Слова висели в воздухе, кристально ясные и оттого ещё более зловещие. Простота была обманчива. Это была не дуэль. Это была охота. Охота в трёхмерном лабиринте, где добыча одна, а охотников - две стаи, и каждая готова перегрызть горло другой, чтобы урвать трофей. - Разумеется, вы можете мешать соперникам, - продолжал Яга-сан, и в его ровном тоне прозвучала стальная, непреклонная оговорка, - но помните: вы сражаетесь ради общей цели – изгнания проклятий. В процессе обмена вы сможете лучше узнать себя... и тех, кто стоит напротив. Он медленно перевёл тяжёлый взгляд с одной шеренги на другую. - Только смотрите не убейте других участников. И не нанесите им непоправимые увечья. И тут все, включая самых суровых киотских студентов, не смогли сдержать лёгкого, нервного замешательства. Потому, что директор Яга произносил эту жизненно важную инструкцию, держа в болезненном, унизительном захвате самого Годжо Сатору. Сенсей стоял на коленях, его ослепительно-белые волосы беспомощно торчали из-под могучего предплечья Яги. Правая рука директора была жёстко заведена ему под мышку, в классический болевой приём, а левой он обхватил его торс, сжимая с такой силой, что ткань формы Годжо-сенсея скукожилась. На лице «Сильнейшего» застыла гримаса болезненного страдания, но в уголках его губ, играла знакомая, безумная искорка - он явно получал от этого какой-то своеобразный кайф. Утахиме-сан, наблюдая за этой сюрреалистической картиной, не скрывала своего удовольствия. Её губы дрогнули в едва уловимой, но оттого ещё более ядовитой усмешке. Казалось, она мысленно ставила галочку в отчёте «Дисциплинарные взыскания за неадекватное поведение преподавателя». И когда он успел его только схватить...? - пронеслось у меня в голове с миксом восхищения и ужаса. Неужели Яга-сан двигался с тихой, неотвратимой скоростью ледника - ты видишь его в одном месте, а в следующий миг он уже здесь, и ты пойман. - Всё. Свободны до полудня, - рыкнул Яга, наконец разжимая захват и отталкивая Годжо от себя с таким видом, будто отряхивался от надоедливого, но опасного насекомого. Сенсей, пошатываясь, встал на ноги, отряхнул форму и тут же озарил всех своей самой ослепительной, бесстыдной ухмылкой, будто только что выиграл в лотерею, а не был публично приструнен. Но его взгляд, скользнувший по мне, был лишён шутки. В нём горел вопрос, обещание и предвкушение хаоса, который вот-вот должен был начаться. Игра была объявлена. Поле подготовлено. И на нём теперь было на одного игрока - и на одного всевидящего наблюдателя - больше, чем все остальные могли себе представить. Запись из блокнота в дереве. 17 июня 2006г. Он тянется ко мне. Каждую нашу встречу. Каждый урок смотрит на меня не как ученик на учителя, а как на что-то… несоизмеримо большее. Как на идеал, до которого страшно дотронуться. Или как на то самое, запретное пирожное с вишневой прослойкой - знает, что будет невероятно сладко, но боится, что один укус разрушит всё очарование. Но он до конца не понимает, кто я. И я не позволю ему узнать. Не сейчас. Возможно, никогда. Сегодня он ворчал, когда я в сотый раз отказала ему в «дополнительных занятиях». Показушно отвернулся к Гето и Сёко, начал болтать о каком-то дурацком фильме. Но я видела. Видела, как его пальцы непроизвольно сжались в кулак, костяшки побелели. Он ещё не умеет полностью скрывать своё разочарование. В нём столько… нерастраченной, бесформенной силы. Он юн и молод и в этом есть свое очарование, ведь юность взращивает опыт… Его энергия… она похожа на первозданный шторм. Непостоянная, хаотичная, безумно мощная. Но в этом хаосе уже проглядывает сталь - изрядный контроль, что он проявляет с помощью своей проклятой техники. Он учится. Быстро. Слишком быстро. Он не так уж плохо социализировался, хорошо сходится с Гето и Сёко. Хотя всё равно остаётся самым наглым, высокомерным и невероятно талантливым засранцем…Частенько спорит с Гето и находит в этом свое особенное удовольствие. Иногда, когда он думает, что я не смотрю, его взгляд становится… другим. Не голодным. Задумчивым. Грустным. Как будто он уже сейчас чувствует бездну между нами. И хочет протянуть мост... Я не могу пройти по этому мосту...Моя дорога ведёт в другую сторону. Но, чёрт возьми… иногда мне так хочется дать ему этот шанс. Просто чтобы посмотреть, что из этого выйдет. Конец записи.