Часть 1

      День был отвратительным, просто кошмарным. Сегодня мы покидаем Финикс — я и моя сестра-двойняшка Белла. Наша милая матушка снова вышла замуж, и теперь мы стали для неё обузой. Её «любимые девочки» превратились в помеху для её счастья. Нет, она, конечно, никогда этого не говорила вслух и отчаянно старалась балансировать между нами и своим юным супругом.       Фил — спортсмен, он постоянно разъезжает по стране, а мамуля сходит с ума от ревности. Ещё бы, ведь она старше его больше чем на десять лет. И вот моей чересчур правильной сестре пришла в голову «гениальная» идея — пожить у отца, чтобы, так сказать, дать Рене возможность путешествовать вместе с мужем.       Рене часто меняла место жительства, и с ней мы исколесили всю страну. Я бы с удовольствием осталась в Атланте — моё сердце навсегда будет принадлежать штату Джорджия. Там началась моя история, там я встретила любовь всей своей жизни, там осталось моё сердце. Но это было так давно…       Я не хочу уезжать. Мне совсем не хочется покидать дом и ставшую родной Аризону. Только здесь, после долгих скитаний, я смогла почувствовать себя дома. Здесь был мой маленький мир и целая жизнь — школа, друзья, художественная студия. Я давно решила, чем хочу заниматься, и неуклонно шла к своей цели. Обучение я планировала закончить экстерном и поступить в Нью-Йоркскую академию искусств, но всё полетело к чертям. Рене и слышать ничего не желала; идея Беллы пришлась ей по вкусу, хоть она и театрально заламывала руки, рыдая в три ручья: «О, мои любимые девочки, как же я буду без вас!»       Белле терять было нечего: её круг общения ограничивался кружком естествознания и мной. На мой протест о том, что это рушит всё, к чему я шла с таким трудом и упорством, сестра лишь пожала плечами: — Какая разница, какую школу заканчивать? Финикс или Форкс — какая разница? С твоим талантом любая академия примет тебя, не раздумывая! — Белла, я не хочу всё бросать. Здесь моя жизнь. — Ты всё равно уедешь в будущем году, разве не таков был план? А мама наконец сможет быть счастливой. И не будет разрываться между нами и Филом.       В словах сестры был смысл, но всё же…       В самолёт я села, упиваясь своей обидой на сестру, мать и этот чёртов Вашингтон. — Белла, Кларисса… — Чарли встретил нас довольной улыбкой. — Здравствуй, папа, — хмуро бросила я, вручая ему чемоданы, и уверенно направилась к его потрёпанной машине. — Она немного расстроена, — тихо сказала Белла. — Не переживай, она быстро придёт в себя. — Я всё слышу! — проворчала я, усаживаясь на переднее сиденье.       Белла разместилась сзади со своим рюкзаком и спортивной сумкой — вещей у неё было немного. Я же собрала все свои пожитки, с трудом утрамбовав их в два чемодана.       Машина тронулась. Чарли молча смотрел на дорогу, лишь изредка поглядывая на меня. — Как Рене? — наконец спросил он. Белла собралась ответить, но я резко перебила: — О, Рене прекрасно! Избавилась от дочерей и теперь готова отдаваться своему мужу на всех горизонтальных поверхностях в доме. — Клер! — сестра поспешила заступиться за нашу горе-мать. — Всё, всё, давай без проповедей. Рене — святая женщина. — Видно, ты не особо рада, что будешь жить со мной.       Я вздохнула. Чарли был ни при чём. Он всегда тянулся к нам с Беллой, и сейчас ему, наверное, больно видеть мою реакцию. — Всё в порядке, па. Ты же меня знаешь — я быстро привыкаю к новой обстановке.       Чарли улыбнулся и потрепал меня по волосам. Он всегда таял, когда я называла его «па». Вообще-то до восьми лет я звала родителей по именам, но Чарли удалось снискать моё расположение и заслужить это короткое обращение. Он очень им гордился, особенно учитывая, что его бывшую жену я до сих пор зову Рене.       Остаток пути мы проехали молча. Белла разглядывала городок из окна автомобиля, а я погрузилась в сон.       Дом встретил нас холостяцким минимализмом и запахом хлорки — видимо, перед приездом дочерей Чарли вычистил всё до блеска. — Ваши комнаты готовы, девочки. Сейчас принесу ваши вещи. — Чур, моя — с видом на лес! — я влетела по лестнице и заняла лучшую, на мой взгляд, комнату.       Сестра не возразила и занесла свою поклажу в маленькую комнату с фиолетовыми обоями.       Разбор чемоданов занял весь день. Я развесила свой внушительный гардероб в стенной шкаф, расставила книги и разместила мольберт у окна. Краски и кисти заняли весь письменный стол, а мой новенький ноутбук, купленный на честно заработанные деньги, водрузился на прикроватную тумбочку.       Ванная в доме была одна, так что все мои косметика и шампуни выстроились в ряд на старинном трюмо, некогда принадлежавшем бабушке Свон.       Последней из ручной клади я извлекла деревянную шкатулку — моё самое драгоценное сокровище. Она была выточена из цельного куска дуба и украшена замысловатым геометрическим узором.       В памяти всплыл тот день, когда она ко мне вернулась. Чарли приехал навестить нас, и мы вчетвером отправились на блошиный рынок в Атланте. Рене срочно понадобились занавески, и она надеялась найти там что-нибудь аутентичное. Нам с Беллой было по восемь лет; мы глазели по сторонам, не задерживаясь подолгу ни на чём. И тут мой взгляд упал на эту красоту — шкатулку ручной работы.       Она была моей. Много лет назад, в другой жизни. И сейчас мне было жизненно необходимо её вернуть. — Рене! — я дёрнула мать за подол юбки. — Рене, я хочу её! Мне очень нужна эта шкатулка! — У юной леди прекрасный вкус, — пожилой торговец улыбнулся, показав кривые зубы. — Эта старинная вещь передавалась из поколения в поколение в нашей семье.       Я окинула его скептическим взглядом. Нет, он явно не был членом моей семьи. О’Конелы были высокими и крепкими, с иссиня-чёрными густыми волосами и глазами цвета летнего неба. А этот старик — щуплый белобрысый коротышка с поросячьими глазками-бусинками. — Сколько вы за неё хотите? — вежливо улыбнулась Рене. — Её цена — тысяча долларов, но открыть её невозможно, — он скривился. — Поэтому я сделаю вам скидку — отдам за восемьсот. — Вы с ума сошли? Просить такие деньги за бесполезный кусок дерева, пусть и красивый! — Рене схватила меня за руку и потянула за собой. — Пойдём, дорогая, найдём тебе шкатулку, которую можно будет использовать, и не за такую баснословную сумму. — Эта вещь времён Гражданской войны! — возмутился старик. — Коллекционеры заплатят за неё гораздо больше! — Нет! Она нужна мне! Я не уйду без неё! — я закатила грандиозную истерику: кричала, плакала, падала на землю и требовала отдать мне шкатулку.       Рене была в шоке. Её маленькая девочка, всегда такая спокойная и воспитанная, вдруг превратилась в исчадие ада. — Послушай, любезный, — тихо сказал Чарли. — Если ты принёс такую ценную вещицу на барахолку, значит, досталась она тебе не совсем законным путём. — Он быстро и ловко продемонстрировал свой значок, не дав ушлому продавцу его как следует рассмотреть. Ведь в Джорджии у отца не было никаких полномочий. — Давай сделаем так: я дам тебе за неё пятьсот баксов и забуду, где и у кого её купил. Идёт? — Чёрт с вами! По рукам! — Вот, держи, милая. И больше не плачь, — Чарли вручил мне «мою прелесть». — Спасибо, па! — я впервые назвала его так и крепко обняла.       Потом Рене до самого вечера пилила Чарли за эту покупку: мол, он меня избалует, что нельзя потакать детским капризам, что он уедет через три дня, а ей с этим жить, ведь я теперь буду закатывать истерики по любому поводу.       Белле Чарли купил на ту же сумму целую гору игрушек, чтобы сестрёнка не чувствовала себя обделённой.       И сейчас, сидя в доме отца, я с теплотой вспоминала тот день.       Шкатулка была не простой. Её можно было открыть, если знать, как. А я знала. С замиранием сердца я сдвинула крышку. Внутри хранилось самое дорогое — письма, завёрнутые в шёлковый платок, прядь волос и фотография. С неё на меня смотрел улыбчивый семнадцатилетний парень.       Больше ста лет эти реликвии покоились в деревянном «сейфе», оберегаемые от света, влаги и воздуха. Теперь же старинные листы были упакованы в герметичные пакеты, чтобы сберечь хрупкую бумагу, на которой острым почерком была выведена история любви.