Часть 2

      Я всегда была странным ребёнком — слишком задумчивой, слишком погружённой в себя и отстранённой. Словно чужая в собственной семье. Рене я воспринимала как нечто инородное, хаос, который вторгается в мой идеально выстроенный внутренний порядок. Я отказывалась называть её мамой, потому что в моём детском сознании жил совсем иной образ матери — доброй и чуткой, всегда готовой прийти на помощь, ангела милосердия в облике обычной женщины. Рене же была инфантильно-истеричной личностью, вечно требовавшей заботы и внимания от окружающих. И Белла стала её нянькой, добровольно приняв на себя роль взрослого; с годами это только усиливалось — чем старше становилась сестра, тем беззаботнее и легкомысленнее вела себя Рене.       Но всё же горе-матушку беспокоило моё странное поведение, и, насмотревшись телешоу, она повела меня к психологу. После первого и единственного сеанса доктор Льюис вынесла вердикт: мне необходимо больше любви и внимания со стороны родителей. И Рене решила действовать. Так в нашей маленькой семье начался этап насильственного семейного единения — совместные занятия танцами, искусством, спортом. Благодаря этому я открыла в себе талант к рисованию. Кроме того, Рене стала отправлять нас каждое лето к отцу, чтобы мы с Беллой не теряли с ним связь.       С тех самых пор, как я себя помню, мне снились яркие, будто живые, сны — балы, пышные платья, верховая езда, пикники и прогулки. С каждым днём во мне росло и крепло ощущение, что я принадлежу тому миру, который вижу во снах. Само собой пришло понимание: когда-то я была другим человеком, жила в другом времени и была счастлива…       Когда я впервые взглянула на фотографию светловолосого юноши, всё в голове встало на свои места. Все фрагменты пазла сложились в единую картину. Жизнь девушки по имени Кейтлин О’Конел, юной леди из Атланты, когда-то была моей жизнью. А парень с фотографии — любовь всей её жизни — пропал без вести во время Гражданской войны. Девушка умерла в девятнадцать лет от брюшной инфекции, так и не узнав, жив её возлюбленный или нет. ***       Первый учебный день. Как же я ненавижу быть новенькой. Я стояла в своей комнате и придирчиво разглядывала отражение. Длинные русые волосы заплела в лёгкую косу, позволив передним прядям выбиться из общего строя. С макияжем решила не заморачиваться — природа наградила нас с сестрой длинными густыми ресницами глубокого шоколадного оттенка, что делало наши глаза огромными и выразительными. Надев голубые джинсы и простую белую футболку, я набросила на плечи утеплённую толстовку того же белого цвета, на спине которой красовался полярный медведь, выполненный в технике «акварель», — моё творение.       Белла ждала меня внизу, нервно меря шагами прихожую. — Наконец-то! Я не хочу опоздать! — выдохнула она более раздражённо, чем, вероятно, собиралась. — Брось, Би, у нас в запасе полтора часа до начала уроков, — ласково улыбнулась я ей. — Где па? — Уже на работе, наверное. Ты завтракать будешь? — Ты же знаешь, до полудня мой желудок спит.       Мы сели в красное «ведро с гайками», которое Белла с гордостью называла машиной, и поехали в школу. Сестра заметно волновалась; она не любила внимания, а в этом захолустье, как мы убедились, когда Чарли повёл нас ужинать в местную закусочную, только и говорили что о сёстрах Свон. Я с удовольствием включилась в эту игру, запросто болтая с официанткой и тремя посетителями. Белла же лишь улыбалась и кивала, нехотя отвечая на вопросы.       Мы приехали одними из первых. Оставив подаренный отцом пикап на парковке у главного входа, отправились искать административный корпус. — О, девочки Свон! Кларисса и Изабелла, верно? — секретарша приветливо улыбнулась нам. — Просто Белла, — сестра поспешила поправить женщину. Она почему-то не любила своё полное имя. — Добрый день, — я ответила ей такой же солнечной улыбкой. — Всё верно, мы хотели бы получить расписание. — Кларисса… вижу, вы завершили курс химии и естествознания… Отлично. — И ещё биологию. В прошлом семестре в Финиксе я получила аттестационную оценку. — Да, вижу. Что ж, кажется, у вас остались гуманитарные предметы и алгебра. Вот список ваших занятий, время и номера кабинетов, — она передала мне листок и переключила внимание на сестру. — Белла, — женщина сделала акцент на её имени и продолжила, — у вас полный список занятий. Вот ваше расписание.       На выходе из канцелярии нас подстерегал невысокий паренёк в очках. — Привет! Я Эрик, глаза и уши этой школы. А вы? — Это Белла, а я Клер. — Я редактор школьной газеты. Знаю всё и готов помочь вам адаптироваться.       Белла нервно выдохнула. Заметив это, я перетянула внимание юного журналиста на себя. — Эрик, приятно познакомиться, но нам нужно спешить. Увидимся позже, — я утянула сестру за угол. — Навязчивый тип. — Скорее бы этот день закончился… — Эй, Би, это же была твоя идея — переезд и все дела. Наслаждайся, — подмигнула я ей. — У меня алгебра. А у тебя что первым уроком? — Испанский. — Увидимся позже. И не вешай нос, сестрёнка, заводи новых друзей.       К обеду о нас говорила вся школа. Я успела поболтать, кажется, со всеми учениками; ребята сами подходили знакомиться, а я старалась запомнить все имена. В столовую мы пошли вместе с Анджелой Вебер — скромной и начитанной девушкой; я подумала, что Белла наверняка найдёт с ней общий язык.       Сестра уже сидела за столиком с Джессикой, чью трескотню я слушала на политологии. Она приветливо махнула рукой, и мы присоединились к ним. Джес продолжала делиться сплетнями, Белла старательно её слушала, а я достала блокнот и принялась выводить линии. Постепенно рисунок приобрёл очертания, и с листа на меня смотрели усталые глаза сестры. — Очень красиво, — Анжела с восхищением смотрела на набросок. — Клер у нас художница, — с гордостью сказала Белла. — Это круто! А меня нарисуешь? — глаза Джессики полыхнули алчным блеском. — Конечно. Тысяча долларов за портрет углём и две с половиной — за работу маслом, — я деловито посмотрела на неё.       Глаза девушки округлились, а рот то открывался, то закрывался. Она не знала, что сказать. — Она шутит, Джес, — Белла выразительно на меня посмотрела.       Я рассмеялась, и девушки за столом тут же присоединились ко мне.       Вдруг Белла уставилась в окно и спросила: — А это кто?       Джессика и Анжела переглянулись и зашептали, наперебой дополняя друг друга: — Калены. Они приёмные дети доктора Калена и его жены…       Я перестала слушать, едва увидев того, кто шёл под руку с миниатюрной брюнеткой. В голове словно щёлкнуло. Джаспер.       Это не мог быть Джаспер Уитлок. Это было невозможно. Но я знала это лицо — знала каждую родинку, каждую веснушку… Это было лицо моего Джаспера. Его походка, его жесты, его манеры, эта лёгкая полуулыбка. Это был он. Я моргнула, не веря своим глазам. — Это Элис и Джаспер, — голос Анджелы ворвался в моё сознание. — Как ты сказала? — переспросила я. — Джаспер Хейл и Элис Кален.       Я снова посмотрела на него. Он сел за дальний столик вместе со своей «семьей» и беззаботно улыбался, пока Элис перебирала его кудри и что-то оживлённо рассказывала блондинке.       Каков шанс, что он переродился в том же теле? Один на миллион. Или этот парень просто до боли похож на моего Джаспера? Нет, я не могла ошибиться. Я ни с чем не спутаю его ленивую грацию и манеры южного джентльмена. Я не отрывала от него взгляда, пока наши глаза не встретились. Он равнодушно, с лёгкой скукой окинул меня взглядом с ног до головы и вернулся к разговору. Его брат, сидевший рядом, теперь тоже смотрел в нашу сторону, разглядывая сначала меня, потом сестру, через мгновение разочарованно отвернулся. ***       Мы шли по столовой, словно звёзды по красной дорожке. Местные болтушки уже вовсю растолковывали новеньким историю нашей семьи. Я усмехнулся. Это было так по-человечески. Мы царственно проследовали к нашему столу и расселись на привычных местах, как всегда делая вид, что мы обычные подростки. — Новенькая пялится на тебя, Джаспер, — тихо произнесла Розали. — Люди всегда на нас так смотрят, — я пожал плечами, наслаждаясь прикосновением лёгких пальчиков Элис, запутавшихся в моих волосах. — Я не «слышу» её мыслей.       Слова Эдварда заставили меня снова взглянуть на ту девушку. Симпатичное личико, синие глаза с искорками непокорности. Я не смог вычленить её эмоций среди общего гула и отвернулся. — Ты вызвал в её сестре волну восхищения, Эдвард. — я усмехнулся про себя, наш одинокий брат всегда был магнитом для девиц. — Это странно… Я не «слышу» их обеих, — в голосе Эдварда чувствовались удивление и разочарование. — Совсем ничего? — усмехнулся Эммет. — Даже грязных мыслишек? — Клер будто источает белый шум. Я не понимаю ничего. В её мыслях смог уловить лишь одно слово — «Джаспер», когда она взглянула на тебя, а потом — снова помехи. — Может, твой дар сломался? — Эммет продолжал посмеиваться. — Твои-то мысли я прекрасно слышу. — А что со второй? — Розали была взволнована. Она не любила, когда что-то выбивалось из привычного ей уклада. — Абсолютная тишина… Ничего!       Я вновь взглянул на новеньких. Они уже не смотрели в нашу сторону, беззаботно болтая с одноклассницами. Я наблюдал, как Клер поправила волосы и сделала глоток сока. На секунду меня пронзило острое чувство дежавю… Словно я уже видел это. Отмахнувшись от навязчивого ощущения, я поцеловал Элис в висок и поспешил на урок. ***       Следующим уроком в расписании Клариссы значилась история, а когда она зашла в кабинет, её взгляд сразу же упал на единственное свободное место — за партой, где у окна сидел Джаспер Хейл. Он смотрел в стекло, за которым медленно ползли свинцовые тучи, и его профиль на фоне хмурого неба был завораживающим. Таким она и помнила своего возлюбленного — задумчивым, уверенным, сильным. «Судьба, как оказалось, обладает извращённым чувством юмора» — подумала она       Сделав глубокий вдох, Клер подошла и без лишних слов опустилась на стул рядом. Он медленно повернул голову, и его взгляд — тёмный, бездонный — скользнул по ней с ленивым безразличием. Он не узнавал ее. — Кажется, мы соседи, — произнесла Кларисса, удивляясь собственному спокойствию. — Кажется, — коротко бросил он и снова отвернулся к окну.       В класс вошёл мистер Мэйсон, учитель истории, и объявил тему: «Гражданская война в США: тактика и стратегия армии Конфедерации на примере сражения при Чанселорсвилле».       Кларисса почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Ирония была слишком очевидной, чтобы быть простым совпадением. — Мистер Хейл, — обратился учитель к Джасперу. — Вы могли бы назвать ключевой фактор, позволивший генералу Ли одержать победу при Чанселорсвилле, несмотря на численное превосходство армии Союза?       Джаспер повернулся к классу. Его осанка, манера держать голову — всё выдавало в нём военного, пусть и за партой. — Смелый фланговый манёвр генерала Джексона, — его голос был ровным и глубоким, без тени подростковой надломленности. — Он совершил знаменитый обходной марш и атаковал незащищённый фланг XI корпуса. Дисциплина и выучка солдат позволили им в полной тишине совершить переход и застать противника врасплох. — Верно, — кивнул Мэйсон. — А что, по вашему мнению, стало роковой ошибкой Конфедерации в этой, казалось бы, образцовой операции? — Гибель «Каменной Стены» Джексона, — без паузы ответил Джаспер, и Клариссе показалось, что в его голосе прозвучала едва уловимая горечь. — Он был смертельно ранен своими же часовыми при рекогносцировке. Армия Юга потеряла не только гениального тактика, но и свой боевой дух. Без него победа при Чанселорсвилле не была закреплена стратегически.       Кларисса слушала, затаив дыхание. Он говорил не как ученик, вызубривший параграф, а как человек, который… знал. Который, возможно, сам видел туманные леса Вирджинии и слышал залпы орудий. — Мисс Свон? — учитель перевёл на неё взгляд. — А что вы можете сказать о повседневной жизни солдата-южанина? О их мотивации?       Она откашлялась, чувствуя, как на неё смотрит весь класс, и в первую очередь — человек справа. — Они сражались не за сохранность рабства как многие думают, — начала она, и её голос прозвучал твёрже, чем она ожидала. — Большинство из них были джентельменами, и сами освободили бы своих слуг, для многих они были не просто рабами, они были частью семьи. Южане сражались за свою землю, за свой дом, за идею независимости и «права штатов». Они называли эту войну «Войной Северной Агрессии». — Она посмотрела прямо на Джаспера. — Они верили в то, что защищают свой образ жизни…       В классе повисла тишина. Джаспер смотрел на неё с новым, не маскируемым больше интересом. Его брови чуть приподнялись. — Очень… поэтично, мисс Свон, — сказал мистер Мэйсон, слегка ошарашенный. — И, в общем-то, исторически верно. — Спасибо, сэр.       Когда учитель отвернулся, чтобы написать что-то на доске, Джаспер тихо, так, чтобы слышала только она, произнёс: — Вы поразительно хорошо осведомлены о мотивах южан для новичка из Аризоны. — У меня есть… живой интерес к этой эпохе, — так же тихо ответила Кларисса, не глядя на него, притворяясь, что конспектирует.       Она чувствовала его взгляд на себе, изучающий, почти физический. И всё это время она возводила в уме стены. Она представляла себя закованной в лёгкий, но абсолютно непроницаемый кокон, сквозь который не могло пробиться ни одно постороннее чувство. Она думала только о фактах, о датах, о сухих исторических деталях, загоняя свою бушующую надежду и боль глубоко внутрь.       А Джаспер изучал её. Это было странно. С тех пор как он обрёл этот дар, мир для него был оглушительным вихрем чужих эмоций — смущения, страха, вожделения, скуки, что сейчас витали в классе. От Беллы Свон, в столовой, волнами исходила тревога, смешанная с любопытством и восхищением. Он мог бы закрыть глаза и указать на неё.       Но от девушки рядом с ним он не ощущал ничего. Абсолютно. Ни страха, ни волнения, ни обычного для новеньких смущения. Лишь однажды, в самом начале урока, сквозь эту завесу пробилось что-то острое и ясное — словно в сердце вогнали нож. И больше — ничего.       Джаспер снова посмотрел на Клариссу. Она что-то записывала, и её профиль, озарённый бледным светом из окна, показался ему до боли знакомым. Дежавю. Словно он уже видел, как эта девушка склонилась над листом бумаги, а не над школьной тетрадью. Она говорила о традициях и мотивациях Юга с подлинным, глубоким пониманием, которое было и у него, жившего в ту эпоху.       Она была аномалией. Загадкой. И её невозмутимость, этот щит, против которого оказались бессильны его дар и дар Эдварда, делали её единственной по-настоящему интересной вещью, случившейся с ним за последние десятилетия.       Когда прозвенел звонок, он не стал сразу уходить, давая ей пройти. Их взгляды встретились на мгновение — её синие глаза были полны бездонной, древней печали, которую она так тщательно скрывала от мира. — До свидания, мисс Свон, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала не вежливая холодность, а лёгкое, заинтересованное уважение. — До свидания, мистер Хейл, — кивнула она и вышла, оставив его с новым, навязчивым вопросом, на который он пока не находил ответа.       Он решил присмотреться к Клариссе Свон. Внимательно.