Часть 8

      Когда мы вернулись из больницы, в доме стало тихо и тревожно. Белла, взяв на себя роль сурового сиделки, уложила меня в постель, притащила свой самый тёплый плед и укутала меня так тщательно, что я могла пошевелиться лишь с большим трудом. Сама же устроилась в старом кресле Чарли, уткнувшись в учебники. Отец то и дело заглядывал к нам и интересовался моим самочувствием, готовый в любой момент мчаться обратно к Карлайлу, и сдать меня на растерзание врачам. — Не могу просто так лежать и смотреть в потолок, мне смертельно скучно! — вздохнула я, пытаясь высвободить руку. — Дай мне хоть какую-нибудь книжку, умоляю! — Клер, у тебя легкое сотрясение мозга, — её голос прозвучал мягко, но в нём слышалась сталь. — Тебе противопоказано напрягать зрение. Никаких книг. — Тогда почитай мне вслух! И… сделай чай. С лимоном… Хотя нет, просто чай. Пожалуйста. — Ты невыносима, когда болеешь, — покачала головой Белла, но уголки её губ дрогнули в улыбке, и она покорно направилась на кухню.       Вернулась она с небольшим подносом, на котором красовался щедрый кусок румяного ягодного пирога и две чашки с дымящимся зелёным чаем. — Ого, пирог! Откуда? — удивилась я. — Чарли сжалился и сгонял в закусочную.       Белла принялась молча жевать, но я прекрасно видела — её просто распирает от желания выговориться. Она напоминала шампанское, готовое вот-вот вырваться из бутылки. — Ну? Что за буря бушует в твоей кудрявой головке? — не выдержала я. — О чём ты? — ее глаза наивно заморгали, мастерски изображая непонимание. — Белла, просто говори!       И она выложила всё разом — историю о том, как Эдвард Каллен буквально материализовался из воздуха рядом со мной и будто бы одной лишь рукой остановил неуправляемый фургон. Я слушала молча, мысленно сопоставляя её восторженный рассказ с сумбурными воспоминаниями. В памяти всплывали  кадры: я выхожу из машины, наклоняюсь, чтобы проверить цепи, поднимаю голову и застываю в леденящем душу ужасе. А потом… потом лишь голос Эдварда, повелевающий не двигаться, и густая тьма, забравшая меня в свои объятия. — Белла, я ничего подобного не видела… — Значит, ты тоже думаешь, что я всё это выдумала? — вспыхнула она, не дав мне договорить. — Я не это сказала! Просто это звучит… как самый настоящий бред. — Видя, что она готова парировать, я резко жестом остановила её. — Я знаю, ты не стала бы ничего придумывать. Я тебе верю. — Эдвард сказал, что мне всё это померещилось из-за стресса, — пробормотала она, отводя взгляд. — Кто бы сомневался, — горько усмехнулась я, чувствуя, как на виски вновь наползает тупая, знакомая боль.       Мы принялись строить самые невероятные теории, пытаясь найти хоть какое-то логичное объяснение. Я, начитавшись медицинских триллеров, предположила, что доктор Карлайл, будучи гениальным хирургом, возможно, проводит на своих приёмных детях некие эксперименты — тестирует лекарства или секретные сыворотки, дарующие нечеловеческие способности. Белла, закоренелая поклонница фантастики, уверенно заявила о версии с инопланетянами. Мы смеялись, но где-то в глубине души каждая из нас понимала: мы не то что не приблизились к разгадке — мы даже не стояли у её подножья.       Когда за окном окончательно стемнело, Белла наконец ушла в свою комнату. Я слышала, как она подолгу ворочается за стеной, безуспешно пытаясь уснуть. Приняв обезболивающее, я сама почти сразу провалилась в объятия Морфея. Мне снилась Атланта, до военное время. Мы с Джаспером сидели на крыльце моего дома, а в воздухе стояла сладкая, густая жара, пахнущая магнолиями и свежескошенной травой. Мы смеялись, болтали о пустяках, и его сильная, тёплая рука крепко сжимала мою. Это было самое беззаботное и счастливое время в моей жизни — в той, прежней жизни. Проснулась я с щемящей болью в груди и мокрыми от слёз щеками.       Утром Белла, помятая и невыспавшаяся, уныло побрела в школу, а я осталась томиться в пустом доме в полном одиночестве. ***       Тем временем в школе царило своё напряжение. Джаспер, едва переступив порог, принялся безуспешно искать в толпе знакомый силуэт. Его взгляд скользил по шумным коридорам, но Клариссы нигде не было, и её отсутствие отзывалось в нем странной, тревожной пустотой.       За ланчем гнетущая атмосфера достигла своего пика. Рядом с ним, необычно тихая и отстранённая, сидела Элис. Её маленькая рука сжимала его ладонь, но в этом прикосновении была не нежность, а отчаянная, цепкая хватка тонущего человека.Он чувствовал её печаль. Она обволакивала его, густая и тяжёлая, как смог.        С другой стороны, от него не отрывался Эдвард, и его взгляд, полный холодного неодобрения, буравил Джаспера насквозь.        Он так и не поговорил с Элис. Пытался, вернувшись домой, но она не пожелала его слушать. Элис просто прижалась к нему, и они пролежали так всю ночь, пока за окном не занялся рассвет. Она дрожала, как осиновый лист, и на все его попытки заговорить лишь шептала: «Молчи, Джаспер. Мне нужна тишина». И в этой тишине звенела такая вселенская скорбь, что у него не хватало духу её нарушить.       Розали с таким остервенением листала модный журнал, что страницы угрожающе трещали по швам. Эммет, видя всеобщее уныние, попытался разрядить обстановку своими обычными пошловатыми шутками, но на этот раз они беспомощно повисли в воздухе, не встретив ни смеха, ни даже раздражения. За их столиком царила гнетущая, тоскливая тишина, которую, казалось, можно было резать ножом.       Белла, сидевшая неподалёку, то и дело бросала на Эдварда заинтересованные взгляды, но он делал вид, что не замечает её, уставившись в одну точку и полностью уйдя в себя. Внезапно Розали не выдержала. Она с таким грохотом захлопнула журнал, что Эммет невольно вздрогнул. — И что ты, в конце концов, собираешься делать с этой пронырой? — её голос прозвучал резко и громко, словно удар хлыста.       Эдвард лишь выразительно пожал плечами, молча поднялся из-за стола и, не удостоив никого взглядом, направился на урок.       Джаспер почувствовал, как тонкие пальцы Элис судорожно сжали его ладонь. Он наклонился к ней, его голос прозвучал тихо, почти интимно. — Нам нужно поговорить, — сказал он. — Сегодня же. Я должен тебе всё объяснить.       Элис медленно отстранилась, и её огромные чёрные глаза, полные невысказанной боли, встретились с его взглядом. В них не было и тени гнева — лишь бесконечная, измученная усталость. — Хорошо, — прошептала она. — Но не сейчас. Вечером. Мы обязательно всё обсудим вечером, я обещаю.       И прежде чем он успел что-либо ответить, она легко и бесшумно выскользнула из-за стола и растворилась в шумной толпе, оставив его наедине с давящим грузом вины и нарастающим внутренним смятением. ***       Оставшись в полном одиночестве, я весь день прокручивала в голове всё, что было связано с Джаспером Хейлом. Его старомодные, отточенные манеры, речь, в которой слышались отголоски старого Юга, его глубокие познания в истории Гражданской войны, которые казались не выученными по учебникам, а пережитыми на собственном опыте. Его лицо — точная копия того, что было запечатлено на пожелтевшей фотографии. И его реакция на мой рисунок — та самая, неподдельная растерянность, будто он узнал нечто глубоко личное, что должен был помнить, но не мог извлечь из потаённых уголков памяти.       И я наконец-то позволила себе признать то, что моё подсознание знало с самого начала. Джаспер Хейл и Джаспер Уитлок — один и тот же человек. Тот самый, кого я любила всем сердцем. Тот кто писал мне нежные письма с фронта. Кто клялся вернуться. Он сдержал своё слово. Он вернулся. Но каким-то непостижимым, мистическим образом он остался молодым, сильным и… до неузнаваемости другим. И что хуже всего — он не узнавал меня. Не помнил.       Теперь в моей голове зудела мысль, кто такие Калены, и как черт возьми Джаспер до сих пор жив?        Погружённая в этот водоворот раздумий, я не заметила, как пролетело утро. Скоро должна была вернуться Белла, чтобы покормить своего «тяжелобольного» пациента. Я снова приняла лекарство и незаметно для себя провалилась в лёгкий, тревожный сон.       Из этого забытья меня вывел настойчивый, повторяющийся звонок в дверь. Я нахмурилась, с неудовольствием сползая с кровати. Голова ещё слегка кружилась, и мне отчаянно не хотелось никого видеть.       Нехотя, я потянулась к ручке и открыла дверь. На пороге, стояла Элис Каллен. Её лицо озаряла ослепительная, безупречная улыбка, но её глаза, огромные и бездонно-чёрные, казались ледяными и проницательными. — Привет! — её голосок прозвучал мелодично, словно перезвон крошечных колокольчиков. — Я пришла навестить тебя. Узнать, как ты себя чувствуешь.