Часть 20

      Лето в Форксе было не жарким, а влажным и зелёным, словно погружение в глубокий изумрудный океан. Для меня оно стало временем медленного, болезненного воскрешения. Не того яркого возрождения, о котором пишут в романах, а тихого — подобно тому, как росток пробивается сквозь толщу асфальта: с усилием, с трещинами, но неуклонно.       Джаспер держал слово. Он стал призраком на краю моего существования — всегда рядом, но никогда без приглашения. Сначала это были лишь вечера у окна. Он приходил, когда темнота сгущалась до состояния чёрного бархата, и садился на подоконник, не пересекая порога. Мы говорили. Сначала о пустяках: о книге, которую я читала, о том, как Эсме перекрасила гостиную в абсурдный цвет фуксии, о новом рецепте Эммета для лосося. Голос Джаспера, низкий и немного хриплый, стал лекарством. Он обволакивал раны, не касаясь их.       Моя рука перестала дрожать, когда я протягивала её ему для рукопожатия. Потом я стала выходить на крыльцо. Мы сидели на ступеньках, и расстояние между нами сократилось до метра. Я могла различать запах дождя и старого дерева — аромат, который всегда витал вокруг него.       Джейкоб Блэк стал моим компасом в мире нормальности. Он не спрашивал о Джаспере напрямую, но его вопросы висели в воздухе между нами, тяжёлые и неозвученные. — Ты стала спокойнее, — сказал он как-то раз, когда мы реставрировали старую лодку его отца. Его руки, сильные и умелые, ловко орудовали рубанком. — Да? — притворилась я, будто вся моя сущность сосредоточилась на держаке весла. — Раньше ты вздрагивала от каждого шороха в лесу. Теперь смотришь туда, будто ждёшь кого-то.       Я встретила его взгляд. В карих глазах не было осуждения, только озабоченность. И что-то ещё, от чего моё сердце сжималось от вины. Привязанность. С каждым днем Джейк все больше и больше привязывался ко мне, а я к нему. — Я просто… учусь не бояться, — честно сказала я. — Хорошо, — он кивнул, резко стряхнув стружку. — Главное, чтобы тебя не заставили делать то, чего ты не хочешь. Ты всегда можешь позвонить. Или крикнуть. Я услышу.       Это «я услышу» прозвучало как обет. И я поняла: для Джейкоба я стала больше чем просто подруга, я часть его жизни.А он был частью меня так же, как корни деревьев в земле. В его присутствии я чувствовала безопасность по-другому — по-земному, по-человечески. Мы смеялись, спорили о музыке, и иногда, ловя на себе его тёплый взгляд, я думала: вот он, путь простого счастья. Путь без вековой боли, без ледяных прикосновений и красных глаз во тьме. Но это был путь без Джаспера. А моё сердце, эта предательская чёрная дыра, теперь билась только для него. ***       Перелом наступил в дождливый августовский вечер. Гроза бушевала над Форксом, ветер выбил электричество во всём нашем районе. Я сидела в своей комнате при свечах, пытаясь читать, но прыгающие тени на стенах возвращали меня в кошмары. Каждый раскат грома заставлял меня вздрагивать.       Я не звала его. Но он пришёл.       Он возник в оконном проёме, весь мокрый, капли дождя стекали по его идеальному лицу, словно слезы. В его золотых глазах отражалось пламя моей свечи. — Я почувствовал твой страх, — просто сказал он. — Не мог не прийти.       Я не ответила. Просто отодвинула край пледа, на котором сидела. Это было приглашение.       Он вошёл медленно, сбросив мокрый пиджак. Сел на пол, у моих ног, сохраняя дистанцию. Мы молчали, слушая, как дождь бьёт в крышу. Кошмары, что терзали меня, начали таять, растворяясь в тишине между нами. Он не манипулировал моими эмоциями. Он просто… был рядом. И его присутствие было щитом.       Но в этой тишине, под защитой свечного света и грохота стихии, во мне поднялся другой, более тёмный вопрос. Вопрос, который грыз меня с тех пор, как я узнала правду. Я повернулась к нему, изучая его профиль, вырезанный тенью и пламенем. — Джаспер, — начала я, и мой голос прозвучал тише шума дождя.       Он медленно повернул голову, его золотые глаза вопросительно встретились с моими. — За всё это время… За все эти века. Сколько их было? Женщин, с которыми ты…       Он понял мгновенно. Напряжение, и до того ощутимое, стало почти осязаемым, как сгустившийся воздух перед ударом молнии. Он отвел взгляд, уставившись в затухающее пламя свечи. — До тебя? — его голос был плоским, лишённым эмоций. Голос солдата, дающего отчёт. — Или после? — И то, и другое, — прошептала я. Мне было страшно услышать ответ, но я должна была знать. Это была часть той пропасти, что лежала между нашим прошлым и настоящим.       Он долго молчал, и я уже думала, что он не ответит. — В человеческой жизни была только ты. Моя Кейтлин, — произнёс он моё старое имя с такой нежностью, что у меня защемило сердце. — После… было много всего. И много отчаяния. Я искал… не удовольствия. Я искал способ заглушить боль. Способ забыть тот свет, что погас во мне.       Он замолчал, собираясь с мыслями. Его руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки. — Я не вёл счёт. Десятки. Может, больше. Почти все — вампиры. Среди нас такие связи мимолётны и… жестоки. Ничего общего с тем, что было у нас. Ничего общего с тем, что я чувствую сейчас.       Он наконец посмотрел на меня, и в его взгляде была готовая обрушиться лавина стыда. — А люди… — он сглотнул. — Людей было трое. В самые тёмные годы, вскоре после моего… превращения. Когда ненависть к себе и жажда были сильнее всего.       Комната замерла. Даже дождь, казалось, стих, чтобы услышать признание. — И скольких из них ты… оставил в живых? — вопрос вырвался у меня прежде, чем я успела его обдумать.       Лицо Джаспера исказилось от муки, будто я вонзила в него нож и провернула. — Ни одну, Кларисса, — выдохнул он, и каждый звук давался ему ценой нечеловеческих усилий. — Я не оставил в живых ни одну. Я был молодым, диким монстром. Мария научила меня многому, но контролю над жаждой в моменты… близости… нет. Потому что его не существовало. Для таких, как я, это было частью процесса. Пиром. Кульминацией. — И я дал себе клятву, что если когда-нибудь снова… если я снова коснусь человека, то это будешь только ты. И я скорее разорву себя на части, чем причиню тебе вред. Но я не могу лгать. Риск… есть всегда. Он в самой моей природе. И ты имеешь право знать это. Имеешь право прогнать меня сейчас, после того, что услышала.       Его исповедь повисла в воздухе, тяжёлая и горькая. Он выложил передо мной самое тёмное своё прошлое, предоставив мне право вынести приговор. И в этом акте абсолютного, устрашающего доверия не осталось места для моих старых страхов.       Когда он замолчал, свеча догорела почти до конца. Тень и свет танцевали на его скулах, на линии губ. И в этот миг я не увидела вампира. Я увидела мужчину, которого любила тогда, и сейчас. — Джаспер, — прошептала я.       Он посмотрел на меня, и в его взгляде было столько обнажённой, незащищённой надежды, что у меня перехватило дыхание.       Вампир замер, словно окаменев. Каждая мышца его тела напряглась до предела.       Он двигался с бесконечной, мучительной медлительностью. Его пальцы, длинные и изящные, коснулись моей ладони сначала едва-едва, лишь подушечками. Холодок пробежал по моей коже.       Он переплел наши пальцы. Его рука была прохладной и невероятно сильной. Я чувствовала под кожей едва уловимое движение, напоминающее пульс, но это была не кровь. Это была сама энергия, сила, сдержанная мощь.       Моё сердце заколотилось, но не от паники. Отчего-то другого. От близости. От того, как его большой палец начал совершать крошечные круговые движения по моей коже, прямо над местом, где стучал пульс.       В комнате стало душно. Воздух загустел, зарядился чем-то диким и электрическим. Я подняла глаза на его лицо. Его глаза, обычно полные сдержанной печали, потемнели, стали почти чёрными. В них горел огонь, которого я никогда прежде не видела. — Ты… — он сглотнул, и это движение было настолько человеческим, что сердце моё сжалось. — Ты не представляешь, что со мной делаешь.       Его голос был низким, вибрирующим, как струна, натянутая до предела. Он поднёс наши сплетённые руки к своему лицу и прижался губами к моим костяшкам. Его губы были такими же прохладными, но мягкими. Невероятно мягкими.       Волна тепла накатила снизу живота, разлилась по всему телу. Я издала звук, нечто среднее между вздохом и стоном. Его глаза вспыхнули в ответ.       Он отпустил мою руку, и прежде чем я успела понять, что происходит, его ладони легли на мои щёки. Осторожно, будто я была хрустальной. Его большие пальцы провели по моим скулам, по линии бровей. — Каждую ночь, — прошептал он, и его дыхание пахло дождём и чем-то древесным, пряным, — я слышу стук твоего сердца. Он сводит меня с ума. Это самая прекрасная и самая мучительная музыка в мире.       Его губы были в сантиметре от моих. Я чувствовала на них холодок. Моё тело кричало, чтобы я уничтожила это расстояние между нами. Но страх, старый и укоренённый, шевельнулся где-то на дне. — Я боюсь, — выдохнула я прямо в его губы. — Я знаю, — он прошептал. — Я тоже. Я боюсь того, что могу сделать. Того, что хочу сделать.       Он не поцеловал меня, опустил голову и приник губами к моей шее, чуть ниже уха. Его прикосновение было лёгким, как дуновение, но оно обожгло меня, словно раскалённое железо. Всё моё тело выгнулось в ответ, совершенно непроизвольно. Рука сама впилась в его волосы. Они были удивительно мягкими, шелковистыми. — Джаспер… — его имя сорвалось с моих губ, как молитва.       Его ответом был низкий стон, почти рычание, зародившийся глубоко в его груди. Его руки скользнули с моих щёк вниз, обвили шею, коснулись ключиц. Каждое прикосновение было чётко выверенным, выстраданным упражнением в контроле. Я чувствовала, как он дрожит. Дрожит от напряжения и контроля — не сжать меня сильнее, не притянуть к себе так, чтобы наши тела слились воедино.        Губы Джаспера продолжили свой путь вниз, к вырезу моего хлопкового платья. Он целовал кожу над грудью, и каждый поцелуй зажигал во мне новый огненный шар. Мышцы живота сжались. Между ног возникла влажная, пульсирующая пустота, требовавшая заполнения. — Я хочу тебя, — прошептал он, и в этих словах была вся боль его вечности. — Боже, как я хочу. Ты не представляешь…       Он откинулся назад, его глаза метались по моему лицу, будто ища дозволения или запрета. Его собственное лицо было искажено агонией наслаждения и самоконтроля. Я видела, как напряглись его челюсти, как заиграли мышцы на шее. Он был на грани. На грани того, чтобы сорваться.       И вместо того чтобы испугаться, я почувствовала дикую, первобытную власть. Я, хрупкая человеческая девушка, могла довести это древнее, могущественное существо до такого состояния.       Я взяла его руку и медленно, не отрывая от него взгляда, приложила её к своей груди, поверх ткани платья. Его глаза расширились. Пальцы непроизвольно сжались, и я услышала, как порвался шов. Он замер, ужаснувшись. — Прости, я… — Не останавливайся, — перебила я его. Мой голос звучал хрипло, незнакомо.       Это было всё, что ему было нужно. С тихим рыком, в котором смешались отчаяние и торжество, он наклонился и захватил мои губы своими.       Это не был поцелуй. Это было поглощение, и я отдалась, открывшись ему полностью. Мир сузился до точки — до влаги его рта, до вкуса дождя и чего-то еще, до прохлады его рук, которые теперь скользили по моим бедрам, поднимаясь к груди.       Он касался меня через ткань, большими пальцами находя уже твёрдые, чувствительные соски, и я застонала в его рот от неожиданной остроты ощущений. Всё моё тело превратилось в одну сплошную эрогенную зону. Каждое прикосновение было и агонией, и экстазом.       Джаспер опустил меня на кровать, не разрывая поцелуя. Его тяжесть легла на меня, и это было невыносимо прекрасно. Я чувствовала всю его силу, всю его сдержанную мощь, и я была в полной безопасности.       Его губы покинули мои и устремились вниз. Он целовал моё горло, декольте, сквозь разорванную ткань добрался до груди. Когда его холодный рот закрылся вокруг соска, я выдохнула, выгнув спину. Ощущение было шоковым, неземным. Холод и влажность его рта, шероховатость языка контрастировали с пылающим жаром моего тела. Он ласкал меня ртом и пальцами, попеременно, с нечеловеческой, доводящей до исступления концентрацией, будто изучал каждую мою реакцию, чтобы запомнить навеки.       Его рука скользнула вниз, по моему животу, и я замерла. Страх вернулся на мгновение, острым холодным лезвием. Но его движение было не настойчивым, а вопрошающим. Его пальцы замерли у края моих трусиков. — Можно? — его голос был хриплым от страсти. — Я хочу… почувствовать тебя. Только так. Я обещаю.       Я не могла говорить. Я только кивнула.       Его пальцы, всё такие же прохладные, скользнули под ткань. И когда он прикоснулся к тому горячему, влажному центру меня, моё сознание на мгновение померкло. Это было слишком. Слишком интенсивно. Слишком много.       Он замер, почувствовав моё напряжение. — Шшш, всё хорошо, — прошептал он, и его губы вернулись к моим, целуя меня мягко, успокаивающе, пока его пальцы начинали двигаться. Сначала медленно, нежно, изучая каждую складку, каждую реакцию. А затем, когда мои бёдра сами начали двигаться в такт этому ритму, всё увереннее и целеустремлённее.       Он знал моё тело лучше, чем я сама. Он находил такие точки, о которых я не подозревала. Его рот не отрывался от моей груди, а пальцы доводили меня до того края, где мыслей уже не оставалось, а было только чувство, жар, нарастающее давление. — Джаспер, я… — я начала, но слова потерялись. — Я знаю, — прошептал он. — Отпусти себя. Для меня. Позволь мне это увидеть.       Его слова стали последней каплей. Волна накрыла меня, сокрушительная, всепоглощающая. Я стонала, вцепившись в него, моё тело билось в конвульсиях наслаждения, которое было почти болью. Он держал меня, прижимая к себе, шепча что-то на ухо на том старом, почти забытом диалекте, пока спазмы не стихли.       Тишина. Только звук нашего дыхания — моего прерывистого, задыхающегося, его ровного, но напряжённого. Он лежал на мне, его лицо было укрыто в изгибе моей шеи. Я чувствовала его… полностью. И то, что он был напряжён, как струна, готовая лопнуть.       Он всё ещё был на грани. Его бёдра инстинктивно прижимались ко мне, и я почувствовала через слои одежды его возбуждение — твёрдое, огромное. Но он не двигался. Он просто лежал, дрожа от усилия сдержаться. Моя ладонь скользнула к его ремню, но он остановил меня. — Я… я не могу, — сквозь зубы выдохнул он. — Я не могу рисковать тобой. Одно неверное движение… одно мгновение слабости… — он оторвался от меня и сел, отвернувшись. Его плечи были напряжены. Он сжал голову руками. — Боже, Кларисса. Ты видишь? Видишь, что я такое? Я едва сдерживаюсь, чтобы не взять тебя здесь и сейчас, не обратить тебя в эту же секунду, только чтобы ты была моей навсегда, только чтобы никогда не чувствовать этот страх потерять тебя снова!       Его слова повисли в воздухе, холодные и опасные. Он сказал это. Он высказал ту тёмную мысль, которая, я знала, жила в нём. Обратить меня. Против моей воли, если понадобится.       Я поднялась и обняла его за плечи, прижалась щекой к его спине. Он вздрогнул, словно от удара. — Ты остановился, — тихо сказала я. — Это и есть любовь, Джаспер. Не инстинкт. Выбор.       Он обернулся, потянулся и с невероятной, щемящей нежностью стёр с моей щеки слезу, которую я и не заметила. — Я боюсь этого выбора, — признался он. — Потому что однажды он может оказаться не в твою пользу. Ради твоего же блага, прогони меня! — Я не в силах, родной.       Он притянул меня к себе, просто держал, и мы сидели так, среди свечных огарков, пока за окном не стал пробиваться первый серый свет утра. В его объятиях я не чувствовала страха. Была бесконечная, устрашающая нежность. И я поняла, что моё исцеление не в том, чтобы забыть свои страхи, а в том, чтобы научиться жить с этой любовью, которая была одновременно и раем, и бездной.       А где-то в резервации, может быть, в этот самый момент, Джейкоб Блэк, мой друг, поворачивался во сне, чувствуя на уровне инстинкта, что что-то безвозвратно изменилось. И что наша простая, человеческая дружба скоро подойдёт к концу.