Часть 22

      Я вошла в дом и осторожно поднялась наверх, рухнула на постель не раздеваясь, сон в эту ночь мне был недоступен. Я лежала в темноте, уставившись в потолок, и сквозь меня, будто сквозь сито, просеивалась вся моя жизнь. Нет, даже больше — обе мои жизни. И в каждой из них лейтмотивом, главной мелодией, осью вращения всего сущего был он. Сначала — юный конфедерат с грустными глазами и нежной улыбкой, чей образ я носила в сердце. Потом — холодный, прекрасный призрак из кошмаров и снов, оказавшийся единственной правдой в мире лжи.       Всё, чем я была, во что верила, о чём мечтала — всё имело форму Джаспера Уитлока. Моя личность, мои страхи, моя надежда — это всё были ответвления от одного корня. От него.       А сегодня он взял и вырвал этот корень с мясом. Отшвырнул в сторону, как сорняк. И теперь я была… ничем. Пустой скорлупой, болтающейся в безвоздушном пространстве. Боль была такой острой и всеобъемлющей, что поначалу я даже не могла её осознать. Просто лежала и чувствовала, как мир рассыпается на атомы.       Но потом, где-то глубоко внутри, в самой сердцевине этой пустоты, что-то зашевелилось. Сначала это было едва заметное покалывание, будто отмороженная конечность начинала оттаивать. А потом покалывание превратилось в жар. В жжение. В ярость.       Она поднималась снизу, из самых тёмных уголков души, которую я считала сломанной. Кипящая, чёрная, сладкая ярость. Она заполняла пустоту, придавала форму бесформенному сердцу. Мои сжатые кулаки дрожали. Зубы стиснулись так, что челюсти заныли.       Он посмел. Он посмел войти в мою жизнь, перевернуть её с ног на голову, заставить поверить в то, то наша любовь пережила все, а потом — одним махом, одним подлым, театральным жестом — уничтожить всё. Разбить в дребезги. Он думает, что я сломаюсь? Что буду тихо умирать в углу, как героиня дешёвого романа? Нет. Чёрт возьми, нет.       Желание доказать. Желание отомстить. Но не мелочной, детской местью. Нет. Стать счастливой. Сияюще, ослепительно, невыносимо счастливой. Назло ему. Назло всем. Чтобы каждый, кто видел мою улыбку, понимал — я выжила. Более того, я расцвела. Без него. Вопреки ему.       Я встала с кровати и подошла к зеркалу. В тусклом свете утренней зари, пробивавшейся сквозь шторы, я увидела призрак. Бледное лицо с красными, опухшими глазами, следами слёз на щеках. Это лицо жертвы. Лицо той, кого бросили. Я ненавидела это лицо. — Хватит, — тихо, но чётко сказала я своему отражению. Голос звучал хрипло, но в нём появилась сталь. — Соберись. Сколько можно жить прошлым? Всё проходит. И это пройдёт. Уйдёт боль… уйдёт и любовь.       Я сделала глубокий вдох, расправила плечи. Призрак в зеркале повторил мои движения. — Я буду улыбаться. Каждый день. Каждое утро я буду надевать эту маску, — я прикоснулась пальцами к своим губам, приподнимая их в неуклюжую, натянутую гримасу. — И буду носить её. До тех пор, пока она не врастёт в моё лицо. И однажды… однажды эта улыбка станет настоящей. И я подарю её миру. Но не тебе, Джаспер Уитлок.       Я говорила это, впиваясь взглядом в собственные глаза, искавшие в глубине хоть каплю уверенности. — Ты решил оставить меня, майор? Хорошо. Ты свободен. И я… я тоже свободна.       Решение было принято. И странное дело — ледяные тиски, сжимавшие мою грудь и горло всё это время, слегка ослабли. Не ушли, нет. Они просто отступили, позволив сделать первый глоток воздуха, который не был отравлен болью. Вместе с воздухом пришла слабая, дрожащая, но вера. Вера в то, что я справлюсь. Что я выстою. Что я не позволю ему сломать меня окончательно.       Но если я думала, что моя ночь была адом, то у Беллы он только начинался.       Пока я вела свою тихую войну с отражением в зеркале, весь Форкс сбивался с ног, разыскивая мою сестру. Она не пришла домой после вечеринки, а Калены уехали. Просто испарились, словно из и не было.       Чарли метался как раненый медведь, его лицо посерело от страха. Полиция, друзья, соседи — все были подняты на ноги. А нашли её на рассвете, на какой-то лесной поляне в двадцати милях от дома. Она не плакала. Не двигалась. Просто смотрела в никуда, как безвольная кукла.       Отец, когда привёз её домой, казалось, постарел на десять лет. Он не кричал. Не ругался. Просто обнял её, трясущуюся от холода и шока, и крепко держал, пока она не перестала дрожать. Его глаза, когда он смотрел на меня, были полны такой немой мольбы о помощи, что сердце сжалось.       Прошло несколько дней, а сестра все глубже уходила в себя.       Как-то утром, за завтраком, который она, как всегда, почти не тронула, Чарли тяжело вздохнул, отодвигая тарелку с яичницей. — Честно говоря, Клер, я думал, с тобой будет… сложнее, — признался он, избегая моего взгляда. — После той ночи… после всего. Ты держишься, и я горжусь тобой, горжусь твоей силой и стойкостью.       Я покрутила ложкой в овсянке. Внутри всё кричало, но на лице сохраняла то самое нейтральное, чуть усталое выражение, которое я начала тренировать. — Ну да, понимаю. Из нас двоих я всегда была склонна драматизировать и выражать свое мнение по средствам скандала, — сказала я ровно. — А сестрёнка, наоборот, всегда была рассудительной и спокойной.       Чарли поморщился, его взгляд перешёл на Беллу, которая механически складывала посуду в раковину. — Как она? — Прошептал он. — Мне кажется, пора принимать меры. Ей не становится лучше. Она почти не говорит, не ест, не спит… Может, показать её… специалисту? Врачу? — Думаешь, пора сдавать её в психушку? — спросила я без эмоций, глядя прямо на него. — Клер! — он укоризненно посмотрел на меня, но без настоящей злости. Он был слишком измотан, слишком напуган.       Я вздохнула, отодвинула тарелку. — Просто хочу сказать, па, ей нужна смена обстановки, — мой голос стал мягче. — Не психиатр. Просто… воздух. Другие стены. Может, ей будет лучше с Рене. Ненадолго. Форкс сам по себе… он сейчас для неё как большой открытый ящик Пандоры. Дожди. Холод. Воспоминания на каждом шагу.       Чарли долго молчал, разглядывая свои шершавые руки. Потом кивнул, постукивая пальцем по столу. — Думаю, ты права. Попробую поговорить с ней.       Разговор состоялся вечером. Чарли говорил тихо, но настойчиво. Он не предлагал, он просил. Просил её сделать это для него. Поехать к маме в Джексонвилл. Просто пожить там неделю-другую. Сменить картинку перед глазами.       Бэлла сидела, сгорбившись, и смотрела в свои колени. Потом подняла на него глаза — пустые, бездонные. — Я не хочу быть обузой, — прошептала она так тихо, что едва можно было разобрать. — Но я не хочу уезжать. Позволь мне остаться, я обещаю, я сделаю все, что ты скажешь, только не отсылай меня! — Ты никогда не была обузой, малышка, — голос Чарли дрогнул. — Ты — моя дочь. И я хочу, чтобы тебе стало лучше. Обещай мне, что попробуешь. Обещай, что… что снова начнёшь общаться с людьми. Хотя бы с мамой по телефону. Хотя бы с Клер.       Она долго смотрела на него, и в её глазах что-то дрогнуло. Что-то, пробивающееся сквозь толщу апатии. Возможно, любовь к отцу. Возможно, остатки чувства долга. — Хорошо, — выдохнула она. — Я сново начну общаться с людьми. И… я постараюсь. Постараюсь снова стать… прежней.       Это «прежней» прозвучало как приговор. Как признание, что той, прежней Беллы, больше нет. Но она обещала попытаться. Для него.       Этот вечер мы провели вдвоем в ее комнате, сначала мы молчали, и просто смотрели в потолок, потом Бэлла тихо сказала: — Прости меня… не я одна… не только мой мир рухнул. — Да, все рухнуло, но я не собираюсь рыдать на руинах, я построю себя заново, начну жить по настоящему, я уже начала. Видишь я не хожу по дому как унылое г… — Бэлла усмехнулась. — Извини. — Нет, ты права, я чуть не довела Чарли до инфаркта, отдалилась от тебя… Вы с отцом все что у меня есть, и я должна тоже строить себя заново, ну хотя бы попытаться. — А я помогу тебе, мы обе поможем друг другу… Знаешь иногда моя рука тянется к этой чертовой шкатулке, чтобы еще раз взглянуть на него… Я словно наркоман тянусь к дозе, понимая, что это может убить меня. — Может папа прав, и нам нужен психиатр. — она рассмеялась. — Потому что я чувствую тоже самое, каждое воспоминание об Эдварда словно раскаленное железо вонзается в грудь, но и не думать о нем я не могу. — Да… расскажем о вампирах … тогда нам обеспеченна палата в доме скорби, повезет если нас положат в одну.       Мы смеялись, возможно впервые с того памятного вечера. И чтобы там ни было, мы были друг у друга.

***

      Первое время было невыносимо. Маска улыбки, которую я надела на себя как доспехи, давила, натирала, казалась чужеродной и нелепой. Натянутые губы дрожали, глаза предательски наполнялись влагой при любом неосторожном воспоминании — запахе дождя в лесу, звуке далёкого мотора, даже просто тишине в доме, когда Чарли был на работе. Я ходила в школу вместе с Бэллой, записалась на повторные курсы, делала домашку, разговаривала с отцом за ужином. Всё — правильно, механически, как отлаженный, но лишённый души автомат. Я была тенью самой себя, актрисой в очень плохой пьесе. И сестра не отставала от меня, снова начала общаться с Майком и Джессикой. Все вернулась на круги своя, если можно так сказать.       А потом ко мне пришло спасение в лице Джейкоба Блэка. Не в переносном смысле. Он просто однажды после школы подкатил на своём видавшем виды грузовике к нашему дому, вышел, постучал в дверь и, когда я открыла, протянул банку с шипящей газировкой. — Слышал, у вас тут закончилась трагедия космического масштаба, — сказал он просто, улыбаясь своей открытой, тёплой улыбкой. — И что кто-то решил завязать с драмой и начать жить. Подвезти куда-нибудь? Или просто посидим?       Я не рассказала ему ничего. Просто не было сил переживать все сново. Но я взяла банку, холодную и мокрую от конденсата, и кивнула. Мы сели на ступеньки крыльца, несмотря на прохладу, и просто молчали, слушая, как шипит напиток в жестяных банках. Его присутствие не требовало ничего. Не требовало улыбок, масок, объяснений. Оно было тёплым, ненавязчивым и крепким, как земля под ногами. Он был светом в моём, пошатнувшемся мире.       Постепенно, почти незаметно для себя, я начала втягиваться в его жизнь. В шумный, пахнущий бензином и металлом мир резервации, в его компанию друзей, чей смех был громким и искренним, а шутки — простыми и иногда по-детски глупыми. Здесь не было места вампирской меланхолии, вековой тоске и сложным играм в чувства. Здесь была простая, грубоватая, но честная реальность: сломанный «Жук», который нужно починить; слишком дорогие запчасти, на которые нужно копить; пицца по вечерам, когда все скидываются по пять долларов.       Я училась. Училась смеяться их шуткам, даже если не находила их смешными. Училась различать автомобили по звуку мотора. Училась есть лепёшки, которые готовил Джейкоб, и хвалить их, даже когда они пригорали. Маска понемногу начала прирастать. Улыбка стала задерживаться на моём лице чуть дольше. Смех — звучать чуть менее фальшиво. Грусть и ярость никуда не делись. Они просто ушли вглубь, превратились в тихий, тлеющий уголёк, который грел меня изнутри, подпитывая мою решимость жить дальше. Назло. Наперекор.        Однажды и Белла присоединилась к нашей маленькой компании. Она исполнила обещание, данное отцу: она разговаривала с Рене, даже выходила в кино с Джесс. А теперь она нашла на какой-то свалке мотоциклы, и у нас появилось новое хобби, точнее Джейк чинил эту рухлядь, а мы развлекали его разговорами.       Сначала было неловко. Белла сидела на пороге гаража, где мы копошились вокруг ее «проекта» — ржавого каркаса, который Джейкоб с упорством, достойным лучшего применения, называл будущим байком.       Но юный Блэк обладал магическим даром разговорить и растормошить кого угодно. Он не давил на неё, не вспоминал об Эдварде, не пытался грубо веселить. Он просто… вовлекал. Не глядя на неё, протягивал гаечный ключ: «Держи. Нет, не этот, тот, что покрупнее. Видишь? Молодец». Просил принести банку с болтами. Делился с ней пиццей, отламывая кусок и просто кладя рядом на чистую тряпку. И постепенно, очень медленно, барьер начал таять.       Я наблюдала за ними со стороны, внося свою лепту в общее дело — наждачной бумагой сдирала ржавчину с бензобака. И чувствовала сложную смесь эмоций. Облегчение — да, конечно. Радость за сестру, которая понемногу возвращалась к жизни. Но была там и тонкая, едкая струйка чего-то другого. Не ревности к Джейкобу. Скорее… ревности к той простоте, с которой он дарил ей своё внимание. К тому, что её исцеление, пусть и медленное, казалось таким прямым. Её боль была острой, её рана — открытой и чистой. Моя же уже затянулась грубой, некрасивой коркой, под которой всё ещё сочилось и болело, но я боялась её ковырять.       Но я не позволяла этой тёмной струйке вырываться наружу. Я заставляла себя улыбаться шире, смеяться громче, вовлекать Беллу в наш с Джейкобом дурацкий спор о лучшей марке моторного масла. Мы, две сестры Свон, с разбитыми сердцами и зияющими пустотами внутри, где когда-то жили совершенные создания, понемногу учились быть просто людьми. Просто девчонками, которые пачкают руки машинным маслом, спорят о музыке из динамиков, делятся одной банкой «Колы» на троих и вместе морщатся от её сладости.       Иногда, ловя на себе задумчивый, проницательный взгляд Джейкоба, я понимала, что он видит. Видит игру. Видит маску. Видит ту боль, которую я так тщательно прятала под слоем показного веселья. Но он ничего не говорил. Никогда. Просто иногда, когда моя улыбка становилась слишком натянутой, а смех — слишком резким, он ловил мой взгляд и очень спокойно, почти незаметно кивал. Как будто говорил: «Всё в порядке. Я здесь. Ты в безопасности. Можешь не стараться так сильно».       И в эти редкие, щемящие моменты моя маска на секунду переставала давить. И я почти, почти верила, что однажды смогу снять её навсегда. Не для того, чтобы снова стать той наивной, восторженной девушкой, которая верила в вечную любовь сквозь века. А для того, чтобы на её месте выросло что-то новое. Сильное. Свободное. Собственное.       И уж точно — не нуждающееся в Джаспере Уитлоке.