Часть 23

      Ноябрь в Форкс всегда был переходным периодом — прощальным вздохом осени перед долгой удушающей зимой. В этом году он принёс с собой не только привычную сырость, но и волну пересудов, взметнувшуюся в стенах старшей школы. Причиной был новый учитель.       Грем Дженсен появился в городе тихо, как и всё здесь, но его присутствие всколыхнуло стоячее болото школьных будней. Ему было двадцать четыре, он только что с отличием окончил Принстон и, вопреки всякой логике, выбрал для начала педагогической карьеры захолустный Форкс. Он был красив — неброской, интеллигентной красотой, которая заставляла присматриваться. Высокий, стройный брюнет с пронзительными голубыми глазами цвета зимнего неба, которые, казалось, видели чуть больше, чем следовало. Он всегда был безупречно одет: кипельно-белая рубашка, расстёгнутая на две пуговицы, открывавшая ключицы, идеально сидящие тёмные брюки. Он выглядел так, будто сошел со страниц глянцевого журнала о стиле жизни успешных молодых людей, а не вышел из двери учительской в провинциальной школе. От него пахло свежемолотым кофе, перечной мятой и чем-то неуловимо дорогим — может, кожей портфеля, может, уверенностью.       Девочки в школе потеряли голову. Кабинет литературы стал местом паломничества. Шёпот, хихиканье, украдкой брошенные взгляды — всё это витало в воздухе на его уроках. Его обаяние было спокойным, ненавязчивым, но непререкаемым. Он говорил тихо, но его слушали, затаив дыхание. Вопросы «Как он здесь оказался?», «Что заставило его приехать сюда?» и, главное, «Как привлечь его внимание?» не сходили с уст старшеклассниц.       Кларисса Свон почти не обратила на него внимания.       Для неё мир сузился до размеров болезненной, но привычной рутины. Она ходила в школу, выполняла домашние задания, смеялась в компании Джейкоба и Беллы, помогая им возиться с мотоциклами. Внешне она была собранной, даже весёлой. Маска, выбранная ею в ту роковую ночь, приросла к лицу настолько, что порой она и сама начинала верить в её искренность.       Но внутри продолжалась война. Сидя на уроках, в том числе и на литературе у мистера Дженсена, она большей частью выводила в тетради бессмысленные узоры, спирали и завитушки, стараясь замуровать свою тоску где-то очень глубоко, куда не добирался даже её собственный взгляд.       Мысленный диалог, изматывающий и бесконечный, запускался по одному и тому же сценарию несколько раз в день. «Господи, как же мне его не хватает…» — и в этот момент сердце сжимал такой острый, физический спазм, что она невольно прижимала руку к груди, делая вид, что поправляет блузку. Дышать становилось труднее. «Без него всё теряет краски, смысл… Я жила им…» — к горлу подкатывал горячий, солёный ком, который она с силой сглатывала, закусывая губу. Слёзы, предательски навернувшиеся на глаза, она яростно прогоняла, уставившись в окно на струящийся за стеклом дождь.       За тоской всегда приходила ярость. Это был её щит, её лекарство. «Как он посмел? Как он посмел так со мной поступить? Растоптать всё, что было между нами, словно… А любил ли он меня на самом деле? Или это все было игрой в «человека»?» — Гнев закипал в жилах, согревая изнутри, выжигая беспомощность. «Нет, милый. Я не сломаюсь. Я не растворюсь в этом отчаянии. Я выплыву. И пойду по жизни с высоко поднятой головой, что тебе останется только смотреть издалека и кусать локти».       Этот цикл — боль, гнев, решимость — помогал ей обрести равновесие. Найти ту узенькую, едва заметную тропинку, что вела из кромешной тьмы одиночества к призрачному свету, где теплилась надежда на будущее, в котором она будет счастлива.       Именно в таком состоянии, погружённая в очередной виток внутренней борьбы, голос мистера Дженсена, ровный и насмешливый, прозвучал прямо над её ухом. — Мисс Свон, простите, что отвлекаю вас от ваших, несомненно, глубоких размышлений, моей нудной болтовнёй о характере Хитклифа, — он стоял рядом с её партой, скрестив руки на груди. В голубых глазах читался не упрёк, а любопытство. — Но, раз уж вы почтили нас своим физическим присутствием, не сочтёте ли за труд ответить на вопрос: можно ли, на ваш взгляд, назвать Хитклифа положительным персонажем?       В классе повисла тишина, нарушаемая лишь сдержанными смешками. Все взгляды устремились на Клариссу. Майк Ньютон, сидевший через ряд, с интересом наблюдал за разворачивающейся мелодрамой, предвкушая, как одна из сестёр Свон получит нагоняй от нового учителя.       Кларисса медленно подняла на него глаза. Её взгляд был прозрачным, отстранённым. Она пожала плечами, и её голос прозвучал удивительно ровно, без тени смущения. — Думаю, мистер Дженсен, в этом произведении вообще нет ни одного однозначно положительного персонажа. Каждый из них несёт в себе какую-то… гнильцу. Трещинку. Но Хитклифа… его можно понять. Его стремление к мести. Его боль.       Грем приподнял бровь. Он не ожидал такого прямого и мрачного ответа. — То есть вы считаете, что он поступал правильно? Разрушая жизни всех вокруг? Даже жизнь невинного ребёнка, Гертона? — Жизнь, — парировала Кларисса, и в её голосе впервые зазвучала какая-то энергия, — штука несправедливая. Хитклиф просто взял эту несправедливость в свои руки. И воздал своим обидчикам по заслугам. Если смотреть на общую картину… главный злодей истории — Хиндли Эрншо. Это он посеял в Хитклифе ненависть, это он предал своего сына, позволив слабостям взять верх над отцовским долгом. Всё, что с ним случилось, — закономерный итог. И кроме того, разве он был так уж плохо относился к Гертону? Он стал для него тем отцом, которым Хиндли быть не смог. Жестоким, да. Но присутствующим.       В классе стало тихо. Даже Майк перестал ухмыляться. Грем Дженсен несколько секунд молча смотрел на неё, его взгляд стал пристальным, анализирующим. — Хм… — он наконец произнёс, медленно отходя от её парты и обращаясь ко всему классу. — И эта точка зрения, как ни странно, имеет полное право на существование. Многие критики, коллеги, до сих пор не пришли к единому мнению, о чём же этот роман — о всепобеждающей любви или о всепоглощающей ненависти. — Это роман о реальной жизни, — тихо, но чётко сказала Кларисса, глядя уже не на учителя, а в окно.       Грем обернулся. — О жизни, говорите? Объясните. — Бронте показала на примере двух семей, какой разной, какой разрушительной и всепожирающей может быть любовь. Она показала все её проявления, не приукрашивая. И то, что «долго и счастливо» — не единственный возможный финал. Всё как в жизни. Никаких розовых очков. Никаких иллюзий.       Последнее слово повисло в воздухе, тяжёлое и звонкое. Грем Дженсен смотрел на неё, и на его обычно невозмутимом лице промелькнуло что-то похожее на удивление, смешанное с интересом. Он улыбнулся — не той профессиональной, учительской улыбкой, а какой-то другой, более личной. — Останьтесь после урока, мисс Свон. У меня для вас будет дополнительное задание.       Кларисса нахмурилась. — Но я уже прошла весь курс литературы в прошлом году. Все необходимые зачёты сданы… — Да, меня ознакомили с вашей ситуацией, — перебил он её, и его тон стал деловым. — Вы пропустили итоговый экзамен весной из-за… несчастного случая. — Он сделал едва заметную паузу, и его взгляд скользнул по её лицу, будто пытаясь прочитать историю, стоящую за этими словами.       Кларисса поёжилась, и это не укрылось от его внимания. В её глазах мелькнула тень, тут же погашенная. — Но, — продолжил он, — чтобы получить от меня допуск к итоговому экзамену в конце этого года, вам придётся выполнять текущие задания и писать контрольные. Нужно убедиться, что ваши знания соответствуют программе выпускного класса. — Но это не… — начала она, и в её голосе прозвучало раздражение. — Честно? — он снова перебил её, закончив мысль. Его губы тронула лёгкая усмешка. — Как вы сами только что метко заметили, мир несправедлив. И я хочу быть уверен, что вы сможете сдать выпускной экзамен на балл, достойный вашего, как я теперь понимаю, нестандартного ума. Жду вас после седьмого урока. «Козлина», — пронеслось в голове у Клариссы, острая и ясная мысль. Но тренировки взяли своё. На её лице расцвела та самая, идеально отрепетированная, милая и безобидная улыбка. — Конечно, мистер Дженсен. Как скажете.       Он кивнул, удовлетворённо, и вернулся к ведению урока. Кларисса опустила глаза на тетрадь, где её рука вывела одно-единственное слово, с силой вдавившее кончик ручки в бумагу: «Ненавижу».       Но даже это чувство было лучше всепоглощающей пустоты. И, сама того не осознавая, она только что привлекла внимание самого загадочного человека в Форксе. Внимание, в котором было не только профессиональный интерес учителя к способной, но проблемной ученице. В его голубых, слишком наблюдательных глазах промелькнуло нечто большее. Как будто в её словах о жизни без иллюзий он узнал что-то знакомое, что-то, что пережил сам.