Часть 39

      Дождь за окном был не плачем, а тихим, упорным аккомпанементом её мыслей. Капли медленно стекали по стеклу, сливаясь в причудливые пути, которые вели в никуда. Кларисса сидела на широком подоконнике, поджав колени к груди, и наблюдала за этим бессмысленным путешествием воды. Скрип двери нарушил тишину. — Можно?       Бэлла стояла на пороге, переминаясь с ноги на ногу. На её лице застыла неуверенность, а в тёмных глазах плавала тяжёлая капля печали. — Входи, — Кларисса не обернулась, но голос её звучал ровно, без прежней острой занозы.       Бэлла вошла, притворила дверь и опустилась на край массивной кровати. Тишина в комнате сгустилась, стала ощутимой, как паутина. — Я… не знаю, с чего начать, — выдохнула Бэлла, беспомощно сплетая пальцы. — Клер, то, что произошло… это ужасно. Я понимаю, почему ты злишься. Но… — она вобрала в себя воздух, будто готовясь нырнуть в глубину. — Мистер Дженсен. Он убил Элис. Хладнокровно. Ты же понимаешь, что это… чудовищно?       Кларисса медленно повернула голову. В её спокойных глазах отражался дождливый свет, а на дне плескалась холодная сталь. — А что они, по-твоему, собирались со мной сделать, Белл? Устроить чаепитие с пирожными? Они похитили меня. Накачали препаратами, превратив в овощ. Инсценировали мою смерть. Ты думала о Чарли в тот момент? О том, что будет, когда он найдет наш обгоревший пикап? И решит, что одна из его дочерей внутри… Ты представляешь, чем это могло для него закончится? Или теперь важна только твоя новая, вечноживущая семейка?       Бэлла побледнела так, что её кожа почти слилась с белизной стены. Губы слегка задрожали. — Они… они бы не стали тебя убивать! Они хотели лишь… — Сберечь свои головы! — Кларисс резко встала, и её голос, звенящий и твёрдый, разрезал воздух. — Превратить в вампира против моей воли! Это гуманнее? Это благородно? Грем поступил жестоко. Да. Но у него не было иного выбора. Он должен был показать им раз и навсегда: со мной так нельзя. Я не трофей и не разменная монета в их игре со смертью. Все в этой истории действовали по закону выживания. Калены — чтобы спасти свои шеи. Грем — чтобы спасти меня. — Но он убил! — настойчивость в голосе Бэллы граничила с отчаянием, а на ресницах заблестели слёзы. — Элис была… семьёй. И эти ошейники… он обратил их в рабов! Заставляет подчиняться! Разве тебя не пугает, насколько он опасен? — Опасен? — горькая усмешка тронула губы Клариссы. — Белл, я провела последние месяцы в обществе вампиров и оборотней. Опасность — это воздух, которым я дышу. Да, Грем опасен. Но не для обычных людей. Рядом с ним я впервые за долгое время чувствую себя… не жертвой обстоятельств. А человеком. Меня защищают. Меня ценят. Уважают мой выбор. — Ты… ты влюблена в него? — вопрос прозвучал так тихо, что его едва можно было расслышать.       Кларисса отвернулась к окну, следя за тем, как две капли, наконец, сливаются в одну. — Нет. То есть… он мне нравится. Сильно. И да, рядом с ним я чувствую себя… живой. Но любовь… Я не знаю. Всё слишком сложно и слишком ново. Но теперь мы связаны, и эту связь не разорвать. — А Джаспер? — голос Бэллы стал беззвучным шёпотом. — Твои чувства к нему? Ты ведь ждала его. Всю жизнь.       Боль, острая и знакомая, кольнула под рёбра, заставила сжаться. — Я ждала призрак, Бэлл. Тень из снов. А реальный Джаспер, оказался тем, кто способен на предательство. Тем кто готов был сломать меня ради собственного счастья. Я не знаю, кто он для меня теперь. Всё перевернулось. И я изменилась.       Бэлла тяжело вздохнула, поднялась и сделала шаг вперёд. — Ты не думаешь, что стоит… снять с них эти оковы? Они же скоро станут частью нашей семьи. По-настоящему.       Кларисса обернулась, удивлённо приподняв бровь. — А ты, значит, всё-таки согласилась стать женой Эдварда? — Я люблю его, — просто сказала Бэлла, и в её глазах вспыхнул тот самый фанатичный, всепоглощающий огонь, который всегда пугал Клариссу. — Это единственное, что имеет значение. — А как же Джейк? — не удержалась Кларисса. — И тот прощальный поцелуй перед битвой?       Бэлла сжала губы, на щеки выступил предательский румянец. — Я сделала свой выбор. — И не мне тебя судить, — Кларисса пожала плечами, ощущая внезапную усталость, проникающую в кости.       И тогда Бэлла сделала порывистое, неловкое движение — обняла её, прижалась щекой к плечу. — Прости меня, Клери. За всё. За то, что была слепа. За то, что не видела, как тебе тяжело. За то, что отвернулась от тебя! Теперь все будет по другому! Я на твоей стороне. Всегда.       Кларисса замерла, затем медленно, почти нерешительно, обняла сестру в ответ. В этом неловком объятии теплилась крупица того старого, простого человеческого тепла, которого им обеим отчаянно не хватало. — И… Каленам тоже очень жаль, — прошептала Бэлла ей в плечо. — Если бы ты их выслушала… Кларисса аккуратно высвободилась. — Я могу их выслушать, — её голос прозвучал с лёгкой, ледяной усмешкой. — Тем более теперь, когда они не смогут причинить мне вреда.       Бэлла попыталась улыбнуться, но получилось натянуто. — Тогда… завтра Эсми устраивает ужин. Вы с Гремом приглашены. Пора зарыть топор войны. Заключить перемирие. — Не уверена, что Грему интересен этот спектакль, — покачала головой Кларисса. — Он сказал всё, что считал нужным. И вряд ли изменит свою позицию. — Пожалуйста, поговори с ним. Ради меня.       Кларисса кивнула, не давая обещаний. Бэлла, бросив на неё последний полный немой надежды взгляд, вышла. Оставшись одна, Кларисса снова уставилась в окно. Мысли неудержимо понеслись назад, во вчерашний вечер.

***

      Грем привёл её в свой дом — не убежище, а именно дом, наполненный жизнью и странными артефактами. Здесь пахло старыми книгами, воском и чем-то неуловимо электрическим — запахом магии в состоянии покоя. Он рассказал всё. Об Элис. Об ошейниках. Его голос был спокоен и чист, как лезвие, без единой ноты сожаления. — Я не мог поступить иначе, Кларисса. Они должны были понять раз и навсегда. Угрозы для таких существ — пустой звук. А вот демонстрация абсолютной власти… она понятна на любом языке.       Она выразила опасение, не выдал ли он себя, ведь охота на него всё ещё продолжается. Грем лишь усмехнулся, и в уголках его глаз собрались лучики смешинок. — Моя магия… теряется на фоне вампирского сияния, звериной сущности оборотней и… твоей силы, маленькая ведьма. Вы все здесь — аномалии. Еще одна не привлечёт лишнего внимания. И я был осторожен. Не оставил следов.       Это успокоило Клер. Мысль о том, что он может пострадать из-за неё, была невыносима.       Грем показал ей свою библиотеку. Воздух здесь был густым от запаха старой кожи, пыли и тайны. Гримуары в потрёпанных переплётах, свитки, странные инструменты в стеклянных витринах. Он рассказывал о Высшем Совете, о жёстких законах их мира, о своей семье — длинной череде колдунов, уходившей корнями в глубь веков. Он сидел за массивным дубовым столом, а она бродила между стеллажей, кончиками пальцев следя по корешкам, как по карте неизведанных земель. — Неужели это первое издание, «Двенадцая ночь»? — она остановилась перед небольшой книгой в тёмно-синей обложке. — Оно самое, — его голос прозвучал прямо у неё за спиной, тёплый и бархатный. Она вздрогнула, не услышав его приближения. — Нашёл на блошином рынке. Продавец не имел понятия, какое сокровище держит в руках. — И ты, конечно, заплатил ему достойную цену? — Больше, чем бедолага рассчитывал, — улыбка озарила его лицо. — Но гораздо меньше, чем стоимость на легальном аукционе. — Ты невыносим, Грем Дженсен. — Разве не это тебя привлекает во мне?       И тогда он развернул её к себе. Движение было резким и неоспоримым, и в тоже время он давал ей время отступить. Тишина в библиотеке стала густой, как мёд, заряженной трепетом ожидания и тем электрическим свечением, что всегда витал вокруг Грема. Он наклонился, и его дыхание, тёплое и ровное, коснулось её кожи. Он уткнулся носом в изгиб её шеи, прямо под линией челюсти, где стучал пульс, и глубоко, с наслаждением вдохнул, будто вдыхал самую редкую эссенцию. — Ты пахнешь магией… — прошептал он, и его губы, едва касаясь кожи, заставили её вздрогнуть. — …Дикой. Как первый гром после долгой зимы. И чем-то ещё… невинным. Солнечным. Этим я наслаждаюсь больше всего, понимаешь? И я хочу, чтобы ты принадлежала мне.        От его слов по спине пробежал горячий трепет. Клер вскинула руки, запустила пальцы в его тёмные волосы, чувствуя их шелковистую тяжесть. Он ответил стоном глубоко в груди, и этот звук отозвался в ней самой.       Первый поцелуй начался как прикосновение — лёгкое, исследующее. Он пил с её губ не спеша, давая ей привыкнуть к вкусу — тёплому, с оттенком кофе и чего-то неуловимо металлического, магического. Потом давление усилилось, и она открылась ему со вздохом, позволив углубить поцелуй до головокружения. Мир сузился до точки: его губы, его руки, скользящие по её телу под тканью блузки. Большие, тёплые ладони заставили её выгнуться навстречу, когда большие пальцы провели по чувствительным местам, едва касаясь груди.       Он расстёгивал пуговицы на блузке с методичной, почти бесконечно медленной точностью. Каждый щелчок крошечной застёжки был похож на выстрел в тишине. Прохладный воздух библиотеки коснулся её обнажённой кожи, и она почувствовала, как по телу пробежали мурашки. Его взгляд был тяжёлым, физически ощутимым. Грем замер на мгновение, просто глядя на девушку, и в его голубых глазах вспыхнуло что-то первобытное и восхищённое. — Совершенство, — выдохнул он, и это было похоже на молитву.       Затем его рот снова нашёл её кожу, и его горячий, влажный поцелуй лег в ложбинку между ключицами. Она вскрикнула, когда его язык обрисовал кость, а зубы — осторожно, игриво — прикусили нежную кожу. Волна жара накрыла её с головой. Его руки скользили по её спине, сводя с ума контрастом между твёрдостью ладоней и нежностью прикосновений. Одной рукой он расстегнул юбку, и ткань соскользнула на пол с шуршащим шёпотом. Внезапно мир «качнулся», и она оказалась на широкой, полированной поверхности дубового стола. Твёрдая, прохладная древесина была шероховатой под её обнажённой спиной, резко контрастируя с жаром его тела, нависшего над ней. Он заслонил свет лампы, превратившись в тёмный, дышащий силуэт, очерченный золотым ореолом. Его глаза в полумраке светились собственным, холодным голубым сиянием. — Ничего не бойся, — прошептал он, и его голос звучал хрипло, полным обещаний. — Всё, что произойдёт, навсегда свяжет нас.       Он склонился, и его поцелуи стали жаднее, целеустремлённее. Он опускался ниже, оставляя влажный, пылающий след по центру её тела. Его губы обхватили сосок, и она всхлипнула, выгнувшись, когда волна острого, сладкого удовольствия пронзила её насквозь. Её пальцы впились в его плечи, цепляясь за ткань рубашки, потом за волосы, пытаясь то притянуть его ближе, то оттолкнуть от переизбытка ощущений. Он играл с ней, растягивая наслаждение, доводя до края и отступая, пока она не начала умолять его не останавливаться. — Грем… пожалуйста…       Клариса увидела его — не просто мужчину, а воплощение древней, сдержанной силы. В тусклом свете его кожа казалась позолоченной, мышцы играли под ней в такт дыханию, она почувствовала не только его вес и жар, но и нечто иное — волну чистой, нефильтрованной магии. Она исходила от него, вибрировала в воздухе, щекотала кожу, словно статическое электричество.       И когда он вошёл в неё, это была не просто боль. Острая, разрывающая вспышка заставила её вскрикнуть, и слёзы брызнули из глаз. Она впилась ногтями ему в спину, чувствуя, как напрягаются мышцы под кожей. Но прежде чем боль успела укорениться, его магия, словно живое существо, рванулась навстречу её собственной, дремлющей силе.       Ощущение было подобно взрыву изнутри. Боль растворилась, переплавившись в нечто ни с чем несравнимое. Волна золотого, сияющего тепла хлынула из самого сердца, разливаясь по жилам, наполняя каждую клетку. Она больше не чувствовала границ между своим телом и телом Грема. Его магия — терпкая, тёмная, сложная, — сплеталась с её собственной, светлой и необузданной. На миг её сознание потонуло в нем. Она увидела вспышки чужих воспоминаний: древние книги в сияющих залах, всполохи заклинаний на кончиках пальцев, холодную решимость в момент первого убийства, и, странным образом, своё же лицо, увиденное его глазами — не как слабое существо, а как источник ослепительного, пугающего света. — Видишь? — его голос прозвучал у неё в самой голове, сливаясь с её мыслями. — Мы уже едины.       И это уже не было просто физическим актом любви. Каждый толчок, каждое плавное скольжение углубляло магическое слияние. Кларисса чувствовала каждый его мускул, каждый вздох, каждую искру силы, бегущую по его нервам. Её собственное тело отвечало ему, поднимаясь навстречу, и с каждым движением спираль наслаждения закручивалась туже. Воздух вокруг них звенел, книги на полках слегка дрожали, а свет лампы мерцал в такт их дыханию.       Она потеряла счёт времени, ощущение пространства, все исчезло, кроме него. «Грем» — имя стало мантрой на её губах.       Когда пик наконец настиг Кларису, это было не облегчение, а катарсис. Белая, ослепительная молния ударила изнутри, раскалывая её на миллион искр. Она закричала, и её крик был подхвачен его низким стоном. В этот миг все вокруг вспыхнуло ярким светом, озарив комнату на одно ослепительное мгновение, прежде чем отступить, оставив после себя глубокую, вибрирующую тишину и чувство… завершённости.       Он рухнул на неё, тяжело дыша, его сердце колотилось о её грудь бешеным, живым ритмом. Ее разум казался чистым и пустым, от всего, кроме ощущения его кожи на своей.       Он медленно приподнялся на локтях, его взгляд был тёмным, бездонным, полным чего-то, что она боялась назвать. — Теперь ты часть моего мира до конца, Кларисса Свон, — сказал он тихо, его голос был хриплым. Он взял её руку, переплел их пальцы, и прижал к своему сердцу, где билось что-то горячее и могущественное. — Ты часть меня. А я — часть тебя. Никто и никогда не разорвёт эту связь.       В его словах была тихая, неумолимая истина, отпечатавшаяся у неё в душе так же глубоко, как и его прикосновения на коже. И в этой истине, пугающей и всеобъемлющей, она, к своему ужасу и облегчению, нашла странное, абсолютное спокойствие.

***

      На душе Клариссы царил сумбур. Да, Грем жесток, опасен, убивает без колебаний. Но он открывал для нее новые миры, учил, уважал. А когда прикасался к ней… весь хаос внутри затихал, уступая место странной, всеобъемлющей ясности.       Она боялась этой власти над собой. Но ещё больше боялась мысли, что эта власть может исчезнуть.       Путь назад был отрезан. Оставалось только идти вперёд. Даже если свет в конце этого туннеля был не солнечным, а холодным, голубоватым сиянием древней магии.