Часть 40

      Тот самый примирительный ужин у Каленов так и не состоялся. Не потому, что Грем отказался — он, со своей ледяной вежливостью, даже согласился. Но Клер совсем не хотелось возвращаться в тот дом, слишком рано… Сидеть за одним столом со своими мучителями она не могла, по крайней мере сейчас.       Бэлла чуть не угробила отца. Вернее, её новость, которую она выпалила за семейным ужином в среду, роняя вилку на пол от волнения. — Пап, мы с Эдвардом… мы помолвлены.       Чарли Свон, подносивший ко рту ложку супа, замер. Он медленно положил её обратно, вытер губы салфеткой, и его лицо приняло то выражение стоического, почти героического ужаса, которое бывает у людей, видящих приближающийся цунами. — Ты… что? — Я выхожу замуж за Эдварда, — повторила Белла, и её глаза сияли такой фанатичной радостью, что у Клариссы сжалось сердце.       Последовали долгие, тяжёлые минуты молчания, прерываемые только тиканьем часов. Чарли копался в супе, словно ища там ответа. Потом он пробормотал что-то о «слишком юном возрасте», «поспешности» и «парне, который не знает, что такое ответственность». Но Белла была непреклонна, а в её глазах стояла та самая решимость, против которой Чарли был бессилен. Он отступил, как отступает берег перед натиском океана, — с тихим, обречённым пониманием, что сопротивление бесполезно. Он вздохнул, потёр переносицу и расхохотался: — Хорошо. Но маме ты расскажешь сама.       Мир, оказалось, строился на мелочах. На разбросанных по гостиной журналах с подвенечными платьями. На образцах тканей, присланных Эсми (шёлк цвета сливок, кружево, напоминающее иней). На долгих, шумных разговорах по громкой связи с Рене, где все три женщины — Бэлла, Кларисса и их мама — наперебой обсуждали фасоны, букеты и меню, смеясь и перебивая друг друга. В эти моменты всё было почти как раньше. Почти по-нормальному.       Кларисса помогала, как могла: держала ткань, пока Бэлла крутилась перед зеркалом, советовала более сдержанные цветы вместо экзотических орхидей, которые настаивала выбрать Рене. Она ловила на себе благодарный, чуть виноватый взгляд сестры и отвечала лёгкой улыбкой. Да, между ними всё ещё лежала тень недавнего кошмара, но сейчас это было неважно. Сейчас нужно было просто быть сёстрами.       Чарли наблюдал за этой суетой, как медведь, забредший на цветочную выставку. Он ворчал на стоимость тканей, косился на слишком откровенные вырезы в журналах, но в глубине его маленьких, умных глаз теплилось облегчение. Облегчение от того, что хоть одна из его дочерей, не притащила в дом жениха.       Как-то раз за ужином, глядя, как Кларисса молча ковыряет вилкой картошку, он буркнул: — Ну хоть у одной из моих дочерей мозги на месте. Сначала учеба, потом замужество.       Кларисса вздрогнула, будто он прочитал её мысли о Греме. О котором Чарли по-прежнему не знал. О романе, который развивался со скоростью лесного пожара, сжигая все её прежние представления о себе и мире.       Её Вселенная теперь вращался вокруг него. И Клер, к собственному удивлению, была этому даже рада. С Гремом не было неловких свиданий в кино или походов на танцы. Были долгие вечера в его доме, полном книг и тишины. Он учил её заклинаниям из учебников, учил чувствовать магию — ощущать ток энергии в земле под ногами, как различать вкус разных видов силы на ветру, как направлять свою волю так, чтобы дрожала чашка на столе или гасли свечи. Он был требовательным, почти суровым учителем, но в его прикосновениях, в его взглядах, когда он думал, что она не видит, была та самая, признанная им любовь — всепоглощающая, растворяющаяя, пугающая.       Еще она видела мистические сны.       Они начались примерно в то же время, что и свадебная лихорадка Беллы. Яркие, насыщенные, гиперреалистичные сны, в которых не было ни логики, ни страха. В них она летала над лесами Форкса, а деревья сияли изнутри серебристым светом. В них она разговаривала с ручьём, и он отвечал ей журчанием, складывающимся в слова. Однажды ей приснилось, что она держит на ладонях маленькое, пульсирующее солнышко — тёплое, живое, и от него по её венам расходились золотые нити, сплетаясь с её собственной, только что пробуждённой силой. Просыпалась она с чувством странной, безотчётной радости и лёгкой эйфории. Все это она ощущала и на Яву, рядом с Гремом.       Она изменилась, стала другой, но она не придавала этому значения. Сейчас нужно было помогать Белле, учиться у Грема, и просто… дышать. Наслаждаться этим хрупким, странным, новым миром, где она была уже не просто Клариссой Свон, а кем-то большим. Кем-то, кому открывались новые знания и снились сны, полные света.       Новая жизнь Клер, которая только начала обретать причудливые очертания, снова затрещала по швам. На смену одной угрозе — вампирской — пришла другая, более древняя и, возможно, куда более опасная. И где-то в глубине, под слоями страха, гнева и любви, тихо пульсировало что-то новое, маленькое но могущественное. Осознание этого, стало новым смыслом ее жизни.

***

      Туман, рождённый тёплой землёй и холодным дыханием океана, цепко держал Форкс в своих объятьях ещё долго после рассвета. Он был не просто погодным явлением — он казался естественной защитной реакцией этого места, живым барьером против потусторонних вторжений. Именно сквозь эту молочно-серую пелену, бесшумно рассекая влажный воздух, в город въехала чёрная машина. Длинный, низкий лимузин с тонированными стёклами выглядел здесь так же чужеродно, как космический корабль на деревенской ярмарке.       Девушка за рулём не обращала внимания на зачарованные леса за окном. Её взгляд, цвета морёного дуба, был устремлён внутрь — на карту старых обид и незаживших ран. Дана Элдридж. Само имя звучало как щелчок потайного замка в тихой библиотеке — отточенно, благородно и неумолимо. Она была не просто посланницей Высшего Совета. Она была живым напоминанием, осколком жизни, которую Грем Дженсен предпочёл забыть.       Она нашла его дом без труда. Магия оставляла след, невидимый для обывателей, но для таких, как она, — яркий, как маяк в ночи. Дом, стоявший особняком, показался ей странным. Не защищённая башня, не родовое поместье, а просто… дом. В этом был вызов. В этом было его презрение ко всему, что они олицетворяли.       Грем вышел на крыльцо, будто почувствовал не столько её магию, сколько нарушение личного пространства — вибрацию угрозы, проникающую сквозь стены. Он был в простых тёмных брюках и рубашке с закатанными рукавами, без привычных ей мантий и амулетов. И выглядел от этого только опаснее. — Дана, — произнёс он. Его голос не выразил ни удивления, ни радости. Это была констатация факта, как появления ядовитой змеи на пороге. — Грем, — она улыбнулась, и улыбка была идеальной, выверенной — тёплой, но с лёгкой, искусно встроенной грустью в уголках губ. — Ты выглядишь… так по-человечески. Забавно. — Что тебе нужно? — его тон не оставлял места для светских любезностей. — Вежливость умерла вместе с твоим отъездом? Не предложишь войти? Мы как-никак старые… приятели. — Она сделала паузу, давая слову повиснуть в воздухе, насыщенным намёками.       Он молча отступил, пропуская её. Войдя, Дана медленно обвела взглядом интерьер: груды старинных книг, простую, но качественную мебель, следы присутствия другой — женский свитер, небрежно брошенный на спинку кресла. Её глаза на мгновение задержались на нём, и в них мелькнуло холодное любопытство. — Уютно, — заключила она, снимая тонкие перчатки из кожи единорога, чей перламутровый отлив был знаком их кругу. — Пасторально. Я не знала, что ты научился ценить такое. — Говори, Дана. Ты здесь не для оценки моего стиля жизни.       Она подошла к камину, где тлели угли последнего огня, и протянула к нему руки, будто греясь. А Кларисса, дремавшая наверху, почувствовала лёгкий щелчок — магический сканер, тончайшими нитями ощупывающий пространство дома. — Совет встревожен, — начала Дана, не оборачиваясь. Её голос был горько-сладким, как старый портвейн. — До такой степени, что отправить официального инквизитора… показалось им чрезмерным. Пока что. Они решили, что деликатный подход может сработать. Кто, как не я, знает все твои слабые места? — Полагаю, ты озвучишь ультиматум, — сказал Грем, оставаясь у двери. — Предложение, — поправила она мягко, наконец поворачиваясь к нему. Её движения были плавными, бесшумными, как у большой кошки. — Прекрати этот детский бунт, Грем. Брось эту безнадёжную затею с поиском мифической реликвии. Вернись. Исполни свою часть Договора. Возьми то, что тебе предназначено по праву рождения.       Он фыркнул, коротко и сухо. — Договор, который наши семьи заключили над нашими колыбелями? Он потерял всякую силу в тот день, когда я ступил на эту землю и перестал дышать отравленным воздухом наших «традиций». — Сила таких договоров не в чернилах, Грем, — её голос стал тише, задушевнее, опаснее. — Она в крови. В костях. В памяти поколений. И ты это прекрасно знаешь. Твой отец… он стареет. Он готов передать тебе бразды правления родом Дженсенов. Ты мог бы стоять у руля Совета. Сила, которая окажется в твоих руках… — Она сделала шаг вперёд. — Ты даже не представляешь, какие артефакты откроются тебе, какие тайны мироздания мы могли бы постигать вместе. Как раньше, в Восточном крыле библиотеки. Помнишь?       В её словах была ностальгическая приманка, мастерски заброшенная. Она напомнила ему о долгих ночах в общей лаборатории, где пахло озоном и древним пергаментом, о совместных исследованиях, о том интеллектуальном и магическом резонансе, который когда-то заставлял его сердце биться чаще. Это была правда. Горькая и далёкая. До того, как всё это превратилось в позолоченные цепи, в обязанность, в предопределённую судьбу, лишённую выбора. — Я нашёл нечто большее, чем трон из костей и пергамента, — холодно парировал Грем. — Большее, чем вся ваша прогнившая иерархия. — Новую любовницу или Реликвию? — Дана усмехнулась, и в этой усмешке впервые прозвучала неподдельная, почти материнская жалость. — О, милый, наивный Грем. Ты всё ещё веришь в эту сказку для непосвящённых? В романтичный миф о «Сердце Дикой Магии»? Совет отслеживает эти детские легенды тысячалетиями. Это красивая басня для отступников и романтиков, которым не хватило духа принять настоящую власть. Ты променял реальное могущество на охоту за миражами. Это достойно сожаления.       Грем не дрогнул, но воздух в комнате изменился. Он стал густым, звенящим, наполнился невидимой статикой, от которой зашевелились волосы на руках у Даны. — Если это всего лишь миф, — произнёс он тихо, и каждое слово было острой гранью льда, — то почему твой драгоценный Совет дрожит от одного упоминания о нём? Почему они послали тебя, своего лучшего манипулятора, а не отряд стражей?       Дана не ответила. Вместо этого она сократила расстояние между ними. Она пахла дорогим, сложным парфюмом с нотками амбры и бузины — запахом выверенной, академической, мёртвой магии. — Это не только о долге или страхе, Грем. Это о нас. Наши семьи… мы две стороны одной медали. Элдриджи и Дженсены. Инь и Ян магического мира. Вместе мы могли бы не править жалким Советом — мы могли бы переписать правила. Вернуть магию туда, где ей место: на вершину мира. А ты прячешься в этих… туманах, на краю света. — Она подняла руку, собираясь положить ладонь ему на грудь, знакомый, интимный жест из далёкого прошлого. — Брось эту игру в бунтаря-одиночку. Она тебя недостойна. Вернись. Ко мне. Ко всему, что по праву крови должно быть твоим.       В этот момент скрипнула половица на лестнице.       Кларисса замерла на середине ступенек, застигнутая врасплох. Она не собиралась подслушивать — просто спускалась, услышав незнакомый, сладкий и опасный голос. И застыла, впитав каждое слово. «Реликвия». «Променял реальную власть». «Вернись ко мне».       И теперь она видела их. Эту женщину — элегантную, безупречную, прекрасную и смертоносную, как отточенная стилет. Видела, как та смотрит на Грема не как на человека, а как на утерянную драгоценность, которую нужно вернуть в витрину. И видела Грема. Его спина была напряжена струной, профиль вырезан из гранита. Он не отталкивал её. Он слушал.       Боль ударила в грудь, острая и ядовитая, но вместе с ней пришло нечто иное. Холод. Глухой, всепоглощающий гул в ушах, будто зов далёкого океана. Воздух вокруг её пальцев сгустился, завихрился, и мельчайшие пылинки на деревянных перилах вдруг зависли, выстроившись в сложные, мимолётные узоры.       Дана первой отвела взгляд от Грема. Медленно, с преувеличенной неспешностью, она обернулась к лестнице. Её глаза, умные, проницательные и абсолютно лишённые тепла, скользнули по Клариссе с ног до головы, будто составляя детальный каталог её недостатков и уязвимостей: просторная, явно мужская рубашка, босые ноги, спутанные после сна волосы, полное отсутствие защитных чар или магических украшений. Взгляд был настолько оценивающим и обесценивающим, что Кларисса почувствовала себя голой. — А вот и источник всех твоих… проблем, — произнесла Дана, и в её голосе не было ни злости, ни раздражения. Было холодное, научное любопытство, с которым рассматривают редкий, но бесполезный сорняк. — Здравствуй, дитя. Мы как раз говорили о твоём влиянии.       Грем, наконец, отступил на шаг, разрывая то магнитное поле угрозы и прошлого, что создала Дана. Его взгляд встретился с взглядом Клариссы. И в его обычно нечитаемых, ледяных глазах она увидела не вину, а предупреждение. Молчаливый, но ясный приказ: Не вмешивайся. Держись подальше.       Но Кларисса уже спускалась. Каждый шаг отдавался в звенящей тишине гулким стуком её собственного сердца. Она не смотрела на Грема. Её взгляд, внезапно твёрдый и прямой, был прикован к Дане Элдридж. — Я услышала достаточно, — тихо, но чётко сказала Кларисса, останавливаясь в дверном проёме гостиной. Она чувствовала, как магия гостьи — тяжёлая, удушающая, как парча, — давит на её собственную, пытаясь её оценить, классифицировать и подавить. — Тогда, надеюсь, ты понимаешь серьёзность ситуации, — Дана слегка склонила голову. — Он принадлежит другому миру, девочка. Миру порядка, силы и предназначения. Не этому… домику на отшибе с тобой в роли временной… подстилки. Он играет в беглеца, пока не наскучит. А потом… он вернётся. Домой. — Дана, хватит, — голос Грема прозвучал как удар хлыста, рассекая воздух. В нём впервые прорвалась ярость.       Но Кларисса не отводила взгляда. Внутри всё сжималось в тугой, ледяной ком, но голос её не дрогнул. — Он никому не принадлежит, — сказала она, и её собственный голос удивил её — низкий, ровный, с металлическим отзвуком силы, которую она сама в себе не узнавала. — Особенно миру, который он счёл тюрьмой.       Дана удивлённо приподняла идеально очерченную бровь, затем усмехнулась — коротко, беззвучно. — О, какая трогательная запальчивость. Милое дитя, ты даже не понимаешь, что он такое на самом деле. И что такое я. Ты — случайное пятно на чистом полотне его судьбы. Красивое, может быть, но… случайное. Мы же — наследники линий, уходящих во тьму веков. На нас лежит груз поддержания магического баланса.       И тогда Кларисса почувствовала это. Не свою боль или страх. Она почувствовала его. Грема. Через ту самую нить, что образовалась между ними в момент близости. Не мысли, а чистую, концентрированную волю. Гнев, чёрный и всесокрушающий, как шторм. Но направленный не на неё. На Дану. На это вторжение. На то прошлое, что осмелилось встать между ним и его настоящим выбором. И под этим гневом — холодное, алмазное, безжалостное решение.       Грем сделал шаг вперёд, намеренно встав между двумя женщинами физическим барьером, но обращаясь исключительно к Дане. — Ты передала «предложение» Совета. Теперь передай и мой ответ. Я не вернусь. Договор считаю расторгнутым и не имеющим силы. Твой Совет может прислать кого угодно — инквизитора, легион стражей, самого Председателя в его позолоченных доспехах. Я не надену эту корону. Я не стану частью вашей машины. — Он сделал паузу, и следующую фразу произнёс с ледяной, не оставляющей сомнений чёткостью, от которой похолодел даже воздух: — А теперь уходи. Пока можешь сделать это на своих ногах и с целой душой в своём изящном теле.       Воздух в комнате сгустился до предела, зарядившись невысказанной силой. Улыбка на лице Даны исчезла без следа, сменившись маской ледяной, аристократической ярости. Она кивнула — коротко, резко, раз и навсегда отрезая все нити прошлого, притворства и ложной ностальгии. — Ты сделал свой окончательный выбор, Грем Дженсен, — прошипела она, и в её голосе впервые зазвучала голая угроза. — И ты знаешь цену, которую за него придётся заплатить. Не только тебе.       Её взгляд — тяжёлый, как свинец, — на мгновение скользнул за его плечо, к Клариссе. В нём не было уже даже презрения. Было предсказание. Предвидение беды. — Береги свою… девку. Пока можешь.       Не добавляя больше ни слова, она развернулась на каблуках и вышла так же бесшумно, как и появилась, не хлопнув дверью. Через мгновение за окном заурчал двигатель, и звук быстро растворился в поглощающем всё тумане.       Наступила гробовая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в камине. Грем стоял спиной к Клариссе, смотря в пустую топку, но всё его тело было напряжено, как у хищника, готового к прыжку. — Значит, ты не просто блудный сын, — тихо нарушила молчание Кларисса. Её голос звучал странно отстранённо. — Ты наследник престола. Принц из сказки, который сбежал, чтобы найти… что? Своё «Сердце»?       Он медленно обернулся. Его лицо было непроницаемой маской, но в глубине глаз бушевала буря — ярость, разочарование, и что-то ещё, более сложное. — Кларисса… — он начал, но она перебила. — Она была твоей невестой. По этому Договору. И ты сбежал от неё, от них всех, чтобы найти какую-то реликвию, которая дала бы тебе свободу. Я всё правильно поняла?       Он закрыл расстояние между ними за долю секунды. Его руки схватили её за предплечья — не грубо, но с такой силой, в которой чувствовалась и потребность удержать, и отчаянная попытка донести правду. — Всё верно. Но не совсем. «Сердце Дикой Магии» — это не просто артефакт, Кларисса. Это легенда о первозданном источнике силы, существовавшем до того, как магию загнали в рамки законов и советов. Тот, кто отыщет его, получит ключ к магии в её чистейшей, неукротимой форме. Силу, не ограниченную догмами и родословными. С его помощью я мог бы разорвать оковы Договора, сжечь свои связи с Советом и отцом раз и навсегда. Обрести настоящую свободу. Да, я пришёл в Форкс, следуя древним легендам, коротким упоминаниям в летописях, которые указывали, что последние следы ведут сюда.       Он замолчал, его взгляд впился в неё, стал пронзительным, почти болезненным. — И я нашёл его. Это ты, Клери.       Кларисса попыталась вырваться, но его хватка была стальной. — Что? — Ты не просто обладаешь магией, Кларисса. Ты и есть та самая реликвия. «Сердце» не предмет, как оказалось. Это энергия души, чистая, незамутнённая воля к жизни и творению, воплощённая в человеке. Ты — живое вместилище той самой Дикой Магии, которую Совет столетиями боялся и пытался контролировать или уничтожить. И ты… ты принадлежишь мне. Но не как трофей или ключ к власти! — он почти закричал, видя, как её глаза расширяются от ужаса. — Как мой выбор. Мой единственный настоящий, свободный выбор за всю жизнь! Когда я понял, кто ты… всё изменилось. Да, вначале был интерес, любопытство охотника за артефактом. Но то, что выросло между нами… это сломало все мои расчёты. Я понял это с полной ясностью в ту ночь, когда мы были вместе. Ты открылась мне. Твоя магия, твоя душа… они откликнулись на мою. Ключ к «Сердцу» — это не заклинание. Это истинная, взаимная связь. Любовь. Доверие. Принятие. Мы дополнили друг друга. Наши силы сплелись. Мы стали… единым целым. Я люблю тебя. А ты… ты отвечаешь мне тем же. Всей глубиной своего существа.       Он говорил страстно, с отчаянной убеждённостью, ища в её глазах понимание, признание.       Кларисса слушала, и мир вокруг плыл. «Реликвия». «Живое вместилище». «Ключ — любовь». — Это было слишком. Слишком грандиозно, слишком страшно. — Ты говоришь, будто я… вещь. Особенная вещь, но всё равно вещь, — прошептала она, и голос её дрогнул. — И ты любишь эту вещь? Или возможность, которую она даёт? — НЕТ! — его рык заставил её вздрогнуть. — Я люблю тебя. Своенравную, упрямую, сильную девушку, которая не сломалась, когда весь мир пытался её сломать. Девушку, чья магия пахнет дождём, красками и чем-то бесконечно новым. «Сердце» — это часть тебя, да. Самая глубокая, самая сильная часть. Но это ты. И то, что я чувствую… это не изощренный план. Это катастрофа для всех моих старых целей. Это единственная правда, которая у меня теперь есть.       Он отпустил её руки, но не отошёл. Его дыхание было учащённым, что для него было несвойственно. — А она? Её угрозы? Этот «Совет»? — Прошлое, — отрезал он, и в его глазах вспыхнуло то самое холодное пламя, что она видела у него когда он уничтожал тех, кто угрожал ей. — Мёртвая история, которая осмелилась постучаться в мою дверь. И если Дана, Совет или кто бы то ни было посмеют поднять на тебя руку, приблизиться к тебе с дурным намерением… я сотру их в порошок. Я сотру их род, их историю, их память. От их «величия» не останется и пепла.       Он говорил не с пафосом, а с тихой, абсолютной, нечеловеческой уверенностью. Это была не метафора. Это было обещание, высеченное в камне судьбы. И это пугало больше любой ярости.       Сомнения, холодные и едкие, продолжали грызть её изнутри. «Он искал силу и нашёл её во мне. Это любовь или высшая форма обладания?»       Но под этим страхом, глубже сомнений, пульсировала та самая связь — тёплая, живая, нерушимая нить. И в ней она чувствовала не обман, не расчёт. Она чувствовала ту же бурю, то же отчаяние, ту же всепоглощающую потребность, что и в себе. И свою собственную силу, которая в ответ на внешнюю угрозу не сжалась, а натянулась, готовая к удару.       Она медленно выдохнула, отступая на шаг, обретая дистанцию и ясность. — Хорошо, — сказала она, и её голос снова обрёл твёрдость, ту самую, что заставила Дану на мгновение насторожиться. — Допустим, я верю тебе. Допустим, это правда. Тогда… научи меня. Не просто пользоваться тем, что во мне есть. Научи меня быть этой силой. Равной тебе. Чтобы в следующий раз, когда кто-то приедет и решит, что имеет право диктовать нам условия, решать нашу судьбу… чтобы я могла дать ответ сама. Не как твоя слабость или твой драгоценный артефакт. А как твой союзник. Как твой партнёр.       Грем замер, изучая её лицо. И впервые с момента приезда Даны что-то, похожее на настоящее, человеческое чувство, промелькнуло в его глазах. Не ярость, не холод. Уважение. И гордость. И бездонная, тревожная нежность. — Это будет не просто сложно, — предупредил он тихо. — Это будет менять тебя так, как ты не можешь представить. Ты увидишь миры, о которых не мечтала, и бездны, от которых захочешь закрыть глаза. Ты больше не сможешь быть просто Клариссой Свон.       Она посмотрела в окно, где всё ещё клубился непроницаемый туман, поглотивший чёрный лимузин и прошлое, которое только что объявило им войну. — Я уже ею не являюсь, — ответила она так же тихо. — И мне уже нечего терять. Кроме тебя. И кроме себя — той, кем я становлюсь рядом с тобой.       В звенящей тишине, ещё наполненной эхом ультиматумов и отголосками любви, рождённой в борьбе, начался новый урок. Не урок выживания. Урок войны.       Старые угрозы — Каллены, Вольтури, даже оборотни — внезапно поблёкли, отодвинулись на второй план плана. Теперь на горизонте сгущались тучи иного, куда более древнего и безжалостного противостояния. Грем был в его эпицентре. А значит, и она будет стоять там же.       И пока он начинал говорить, объясняя первые, фундаментальные принципы магии как воли, а не заклинаний, Кларисса мысленно коснулась ещё одной, самой сокровенной тайны. Той, которой она собиралась поделиться с ним всего полчаса назад, прежде чем мир перевернулся. Теперь этот разговор придётся отложить. Хотя бы на пару дней. Сейчас ей нужно было стать сильнее. Для него. Для себя. Для их общего будущего, которое они отвоёвывали у всего мира вместе.