Часть 42

      Воздух над Форкс застыл за сутки до бури. Казалось природа чувствует приближающуюся угрозу.       Кларисса ощутила это каждой клеткой своего тела — не магией, а тем обострившимся чутьём, что приходит к женщинам, носящим под сердцем новую жизнь. Она проснулась на рассвете, и ещё до того, как открыла глаза, поняла: грядёт буря, сметающая все на своем пути. Мир за окном утратил голос. Даже дождь, вечный спутник здешних лесов, стих, оставив после себя лишь влажную, гнетущую тишину. Казалось, само небо затаило дыхание. Грем не спал.       Он сидел в кресле у окна — одетый, собранный, с той особенной, звенящей готовностью хищника перед прыжком. В пальцах пульсировал бледно-голубой свет: магия сочилась сквозь кожу, не находя выхода, клубилась, ждала команды. — Они идут, — произнёс он, не оборачиваясь. Голос был ровным, но Кларисса слышала в нём то, чего не слышал бы никто другой. Обречённость. — Отец и его армия.       Она медленно села, накинув одеяло на плечи. Внутри царил странный, почти чужеродный покой. Страх не исчез — он ушёл на дно, свернулся там ледяным клубком, уступив место иному. Решимости, граничащей с отчаянием. — Сколько у нас времени? — Несколько часов. Может меньше. — Он наконец повернулся, и в его глазах она увидела ту самую бурю, что видела лишь однажды — в доме Калленов, когда он пришёл за ней. — Ты останешься здесь. Я поставлю защиту, они не смогут… — Нет.       Слово упало в тишину, как камень в глубокий колодец. Колдун вопросительно посмотрел на нее. — Я не останусь, Грем. Не в этот раз.       Он резко подскочил со своего места. Оказался рядом прежде, чем она успела моргнуть, схватил за плечи — не больно, но жадно, отчаянно. — Ты не понимаешь. — Голос его дрогнул, сломался на полуслове. — Мой отец… он намного сильнее меня. Он растил меня, чтобы я стал его копией. Холодным. Расчётливым. Беспощадным. Я сбежал от него, и теперь он пойдет на все, чтобы вернуть себе свою марионетку… Если он поймёт, что ты — моё слабое место… он раздавит тебя. Даже не моргнув. — Я не слабое место. — Она положила ладонь ему на грудь, туда, где под тонкой тканью бешено колотилось сердце. — Ты сам сказал: я — «Сердце Дикой Магии». Я — твоя сила. — Ты — моя жизнь. — Он почти выдохнул это, прижимаясь лбом к её лбу. — И я не могу… слышишь, не могу допустить, чтобы с тобой что-то случилось. Если ты выйдешь на поле боя, я буду думать только о тебе. Я буду отвлекаться. Я совершу ошибку. — А если я останусь здесь? — Она не отводила взгляда. — Если я буду сидеть в четырёх стенах, слушать, как за окном рвётся воздух, и гадать, увижу ли тебя живым? Ты думаешь, это поможет мне сохранить рассудок? Думаешь, наш ребёнок почувствует покой, если его мать будет сходить с ума от страха?       Он замер. Дышал прерывисто, неровно. — Я не переживу, если потеряю тебя, — выдохнул он. — Не после всего. Не сейчас. — А я не переживу, если потеряю тебя, — эхом отозвалась она. — Так что у нас только один выход. Мы идём вместе. И мы побеждаем.       Тишина повисла между ними — плотная, тягучая, полная всего, что нельзя выразить словами. Грем смотрел на неё так, будто видел впервые. Или будто прощался с той, прежней Клариссой, которая никогда не держала в руках оружия. — Ты самая упрямая женщина из всех, кого я встречал, — наконец выдохнул он, и в его голосе проступила та самая, болезненно-кривая усмешка. — Я знаю. — Она улыбнулась, касаясь пальцами его щеки. — Так что мне делать?       Он закрыл глаза. Всего на секунду. А когда открыл их, в них больше не было страха — только принятие. — Идём.       Он подвёл её к дубовому резному шкафу, которого она раньше не замечала. Коснулся замка — тот щёлкнул, открываясь без ключа. На тёмном бархате, подсвеченный тусклым светом, лежал клинок. Не учебный. Настоящий.       Лезвие переливалось глубокой синью, почти чёрной у основания, и по граням бежали письмена на языке, которого Кларисса не понимала, но чувствовала каждой клеткой кожи. Древняя магия, помнящая вкус крови. — Это оружие принадлежало моему прадеду, — тихо сказал Грем. — Он убивал магов, предавших Совет. А потом его убили этим же мечом. Вся моя семья — история предательства и боли. Я надеялся, что ты никогда не прикоснёшься к этой части моей жизни.       Он протянул ей клинок — рукоятью вперёд, словно вручал не орудие убийства, а своё собственное сердце. — Но ты права. Вместе мы сильнее.       Кларисса взяла меч. Он оказался тяжелее, чем она ожидала, но стоило пальцам сомкнуться на рукояти — и по венам побежало знакомое, пульсирующее тепло. Её магия откликнулась мгновенно, жадно, будто только и ждала этого момента. Клинок вспыхнул — ровным, спокойным, уверенным светом. — Я справлюсь, — сказала она, глядя ему в глаза.       Грем кивнул. И больше они не говорили. Просто сидели обняв друг друга, наслаждаясь возможно последними часами жизни.       Они пришли на закате.       Кларисса видела это из окна: тьма не опустилась на лес, а выплеснулась из портала, разорвавшего ткань реальности за оградой дома. Серебристая воронка раскрылась, как рана, и из неё шагнули фигуры - больше двадцати боевых магов.       Впереди — высокий, статный мужчина в тёмном плаще, расшитом золотыми вязями власти. Его лицо было слепком с лица Грема — те же острые скулы, тот же резкий изгиб бровей, та же линия губ. Но глаза… Глаза были иными. Пустыми. Холодными, как зимнее небо над замерзшим озером. В них не читалось ни гнева, ни сомнения, ни жалости. Только долг. Чугунный, незыблемый, выжженный десятилетиями безжалостной службы. — Сын, — произнёс он, и это одно слово врезалось в воздух, заставляя стены дома мелко вибрировать. — Выходи. Игра окончена.       Грем шагнул на крыльцо. Кларисса — на полшага позади, клинок в опущенной руке, спина прямая, как струна.       Взгляд Маркуса Дженсена скользнул по ней — равнодушно, почти рассеянно, как по предмету меблировки. — Реликвия, — констатировал он. Голос лишён эмоций. — Ты не просто нарушил Договор. Ты надругался над ним, сделав своей наложницей живой артефакт. — Она не артефакт и не наложница, — отрезал Грем. Воздух вокруг него загустел, заряжаясь магией. — Она — моя невеста. Мать моего будущего ребёнка. И ты не посмеешь к ней прикоснуться.       На мгновение в ледяных глазах отца мелькнуло нечто, похожее на удивление. Он перевёл взгляд на живот Клариссы — едва заметную выпуклость под свободной рубашкой — и его лицо окаменело окончательно. — Тем хуже для вас обоих, — произнёс он без тени сожаления. — Взять их.       Первая волна стражников обрушилась на Грема, и он встретил её стеной голубого пламени, выплеснувшегося из ладоней. Трое инквизиторов рухнули, объятые огнём, но остальные рассыпались веером, окружая дом. Грем бил широко, размашисто, не оставляя раненым шанса. Его магия клокотала, рвалась наружу, выжигая землю и воздух. Но Кларисса видела то, чего не видели другие: каждую секунду он краем глаза следил за ней. Каждый его удар был не только атакой, но и защитой — он перекрывал траектории, которые могли вывести к ней. — Хватит! Ты должен сосредоточится на них! — крикнула она, отбивая чужой клинок. — Я не стеклянная. — Ты беременна! — рявкнул он в ответ, не оборачиваясь. — Это не обсуждается! — Я твой партнёр! — Она всадила лезвие в плечо очередного стражника, вынуждая его отшатнуться. — Это тоже не обсуждается!       Он выдохнул — не то смешок, не то рык отчаяния. — Ты невозможна! — Ты меня такой сделал! - усмехнулась девушка.       Между ними пробежала молния — не магическая, а та, что рождается только у двоих, сражающихся спина к спине. И Грем, на мгновение забыв о страхе, улыбнулся. — Тогда держись рядом, — тихо сказал он. — Всегда, — ответила она.       Маркус не вмешивался.       Он стоял в стороне, скрестив руки на груди, и наблюдал, как гибнут его люди. Лицо его оставалось бесстрастным, лишь пальцы правой руки медленно сжимались в кулак, отсчитывая секунды.       Грем слабел. Кларисса чувствовала это каждым нервом своего тела — через ту самую нить, что связала их воедино. Его магия истощалась, дыхание сбилось, движения теряли прежнюю молниеносность. — Сейчас, — выдохнул он. — Он ударит, когда я выдохнусь. — Тогда не дай ему этого сделать, — отозвалась она, заслоняя его спину. Но Маркус ударил не в сына. Удар пришёлся в неё.       Кларисса не увидела атаки — просто в грудь врезалась стена ледяного, всепроникающего холода. Такого, от которого останавливается сердце и лёгкие сворачиваются в сухие листья. Она упала на колени, клинок выскользнул из ослабевших пальцев, и мир вокруг начал стремительно темнеть. — НЕТ!       Грем заслонил её собой. Принял второй удар на собственную грудь, даже не пытаясь уклониться. Раздался тошнотворный треск — ломались рёбра, рвалась плоть, магия, которую он копил годами, разлеталась осколками под напором чужой, более древней воли. Он не упал.       Устоял на подгибающихся ногах, зажимая руками рану, из которой хлестала кровь — тёмная, почти чёрная в сгущающихся сумерках. — Не тронь её, — выдохнул он, и в этом выдохе не осталось ничего, кроме ярости. — НЕ ТРОНЬ.       Земля под ногами инквизиторов вздыбилась. Корни вековых деревьев прорвали почву, оплетая ноги, сбивая с ног, ломая кости. Воздух загудел, завихрился воронкой, и из этого вихря ударили молнии — одна, вторая, третья, каждая находила свою цель.       Глава рода отступил на шаг. Впервые за этот вечер в его глазах мелькнуло нечто, похожее на уважение. — Ты стал сильнее, — сказал он. — Но этого всё ещё недостаточно. Он вскинул обе руки. И из его ладоней выплеснулась тьма.       Не магия. Её отсутствие. Пустота, пожирающая свет, тепло, саму реальность. Она двинулась к Грему медленно, неумолимо, всасывая в себя воздух, звук, надежду.       Грем стоял на пути этой тьмы, заслоняя Клариссу. Он не отступил. Даже не попытался защититься. Просто смотрел на отца — и в его глазах не было ненависти. — Я не стану таким как ты, — тихо сказал он. Голос срывался, но каждое слово падало в тишину, как камень в глубокую воду. — Я не сломаю своего ребёнка, как ты ломал меня. Я не запру свою жену в башне, как ты запер мать. Я не буду править с помощью страха. Я выбираю любовь. Даже если это убьёт меня. Тьма остановилась.       В сантиметре от его груди она замерла, дрогнула, будто наткнулась на невидимую преграду. Отец смотрел на сына долго — бесконечно долго, сквозь годы разлуки, сквозь стены отчуждения, возведённые собственноручно. — Мария, — прошептал он.       Это имя прозвучало как молитва, как стон раненого зверя, который наконец позволил себе почувствовать боль. — Ты так похож на неё, — выдохнул он. — Всегда был. — Она не хотела для меня такой судьбы. — Грем говорил тихо, но в этом шёпоте звенела сталь. — И ты знаешь это. Ты всегда знал. Ты просто отказался видеть правду.       Отец молчал. Рука, поднятая для последнего удара, медленно опустилась. Пальцы разжались. Тьма, клубившаяся вокруг, втянулась обратно — неохотно, будто живая. — Ты прав, — вдруг сказал он. Голос его сел, потускнел. — Я боялся. Всегда. С того самого дня, как она умерла. Я боялся, что ты вырастешь и увидишь во мне чудовище. Я боялся, что ты покинешь меня, как она. Я боялся… — Он запнулся. — Я боялся, что не смогу защитить тебя, не смогу удержать. — Ты не защищал, — горько выдохнул Грем. — Ты подавлял. Ломал. Превращал в подобие себя. — Я не знаю другого способа. — Отец поднял на сына глаза. И впервые за всё это время Грем увидел в них не лёд — усталость. Такую глубокую, выжженную, что на неё страшно было смотреть. — Меня учили так же. Моего отца учили так же. Мы забыли, как быть людьми. Мы думали, что сила — это единственное, что имеет значение. — Это не так, — тихо сказал Грем. — Сила — это не умение убивать. Сила — это умение выбирать. И жить с последствиями.       Отец смотрел на него долго, очень долго. Потом перевёл взгляд на Клариссу — всё ещё стоявшую на коленях, бледную, но живую. — Ты любишь его? — спросил он просто. — Больше жизни, — ответила она без колебаний.       Он кивнул. Медленно. Словно принимал неизбежное. — Тогда береги его, — сказал он. — У него никогда никого не было, кроме тебя.       Он повернулся к своим людям. — Мы уходим, — произнёс он, и голос его снова обрёл командную твёрдость. Но теперь в ней не было прежней ледяной жестокости. Только усталое смирение. — Потери забрать. Раненых эвакуировать. — Ваше величество… — начал один из инквизиторов, но отец оборвал его движением руки. — Это не обсуждается. — Он обернулся к сыну в последний раз. — Перемирие. Пока я жив, Совет не тронет тебя и твою семью. Это моё слово. А слово Дженсена никогда не нарушалось.       Он помедлил. Всего секунду. А потом тихо, почти неслышно, добавил: — Я горжусь тобой, сын. Ты стал лучше, чем я смел надеяться.       Грем замер. Его лицо дрогнуло — всего на миг, но Кларисса увидела. Увидела мальчика, который когда-то ждал этих слов у закрытой двери. И не дождался. — Спасибо, отец, — выдохнул он.       Старый маг кивнул. Шагнул в разрыв реальности — и исчез.       За ним, поднимая раненых и собирая погибших, потянулись остатки отряда. Через несколько минут двор опустел. Только выжженная земля, запах озона и кровавые следы на траве напоминали о том, что здесь произошло. «Все закончилось, все закончилось, все закончилось…» — повторяла про себя Кларисса, и ее сознание медленно проводилось в пустоту. Она пришла в себя через час.       Клер лежала на кровати в доме Грема, укутанная в плед. Рядом, на коленях, сидел он — сжимал её руку, прижимался губами к пальцам. Его лицо осунулось, под глазами залегли тени, а сквозь разорванную рубашку багровел уродливый след ожога. — Ты ранен, — прошептала она, касаясь его груди. — Пустяки, — улыбнулся он. — Ты спасла мне жизнь. — Это ты спас меня. — Это моя работа. — Это наша работа, — поправила она. — Защищать друг друга, и нашего малыша.       Он замолчал, глядя на неё. В его глазах блестело что-то, чему она не могла подобрать названия. Боль, усталость, облегчение, благодарность. И та самая любовь — огромная, неудобная, всепоглощающая, которую он перестал прятать. — Твой отец… — начала она. — Я тоже не ожидал. — перебил он. — Ты простил его? Грем помолчал. — Не знаю, — честно ответил он. — Но я кажется понял его. Это уже что-то, не правда ли?       Она кивнула. Потом, собрав остатки сил, села и взяла его лицо в ладони. — Мы должны пойти к Чарли, — сказала она. Грем замер. — Сейчас? — Сейчас. — Она смотрела ему в глаза, не отводя взгляда. — Ты назвал меня своей невестой перед целым отрядом магов. Самое время сделать предложение официально.       Он смотрел на неё долго. Очень долго. А потом рассмеялся — устало, счастливо, освобождающе. — Ты точно самая упрямая женщина на свете. — Я знаю. — Она улыбнулась. — Так ты идёшь? — Для начала стоит привести себя в порядок, прежде чем просить твоей руки у Шерифа.

***

      Чарли Свон возился с ружьем в гостиной, когда в дверь постучали.       Он открыл — и замер, уставившись на свою дочь и мужчину, которого привык считать просто учителем в старшей школе. Оба выглядели так, будто только что пережили катастрофу: Кларисса бледнее чем обычно, в глазах вековая усталость, Грем — словно живой труп, каждый шаг словно через силу. — Какого чёрта… — начал Чарли, но Кларисса перебила: — Па, нам нужно поговорить. Пожалуйста.       Он посторонился, пропуская их в дом. Бэллы, к счастью, не было — уехала к Калленам. Чарли остался один на один с этой странной парочкой. — Я слушаю, — произнёс он, скрещивая руки на груди. Взгляд его метался между дочерью и «учителем», пытаясь сложить пазл.       Грем шагнул вперёд. Выпрямился. Посмотрел Чарли прямо в глаза. — Мистер Свон. Я люблю вашу дочь. И я прошу у вас её руки. Чарли моргнул. Потом ещё раз. — Вы… — Он перевёл взгляд на Клариссу. Та кивнула, не отводя глаз. — Вы серьёзно? — Абсолютно, — ответил Грем. — Я знаю, что я не тот зять, которого вы ждали. Я старше. У меня сложное прошлое. Моя семья далека от идеала, мягко говоря. Но я клянусь: я буду беречь её. Заботиться о ней. И о нашем ребёнке. До конца своих дней. Тишина в комнате стала осязаемой.       Чарли смотрел на учителя. Потом на дочь. Потом снова на учителя. — Ребёнок? — переспросил он севшим голосом. — Да, па, — тихо сказала Кларисса. — Я беременна. Мы хотели сказать тебе раньше, но…       Она не договорила. Чарли медленно опустился на табурет — так медленно, будто ноги перестали его держать. Он сидел, уставившись в одну точку на стене, и молчал.       Молчал так долго, что Кларисса начала задыхаться от тишины. — Па…? — Дай мне минуту, — хрипло попросил он. — Просто… дай минуту.       Он потёр лицо ладонями. Взъерошил волосы. Посмотрел на свои руки — грубые, мозолистые, пахнущие бензином и оружейной смазкой. Потом поднял глаза на Грема. — Вы любите её? — спросил он просто. — Больше жизни, — ответил Грем без тени сомнения. — И вы будете с ней, несмотря ни на что? — Пока смерть не разлучит нас. И даже после.       Чарли кивнул. Посмотрел на Клариссу — на её испуганное, счастливое, заплаканное лицо. — Ладно. Чёрт с вами.       Он поднялся. Подошёл к Грему. Протянул руку. — Добро пожаловать в семью, сынок. — Голос его дрогнул, но он справился. — Только учти: если ты обидишь мою девочку, я достану тебя из-под земли. У шерифа Форкса, знаешь ли, большие связи.       Грем пожал протянутую руку. Крепко, по-мужски. — Я понял, сэр. Обещаю, этого не случится.       Чарли кивнул. Хлопнул его по плечу. Потом обнял дочь — так крепко, как не обнимал с самого её детства. — С ума сойти, — пробормотал он ей в макушку. — Сначала Белла с этим малохольным, теперь ты с учителем… Что за год, а? Кларисса рассмеялась сквозь слёзы. — Я люблю тебя, па. — Знаю, детка. — Он вздохнул, вытирая глаза рукавом. — Знаю.       За окном медленно таял туман, открывая чистое, по-летнему прозрачное небо. Где-то вдалеке, на границе слышимости, завыл волк — прощальный привет уходящей ночи.       Грем обнял Клариссу за плечи, и она прижалась к нему, чувствуя, как под рёбрами ровно и спокойно бьётся его сердце. А в глубине её живота, там, где зародилась новая жизнь, едва слышно, но отчётливо пульсировало тепло. — Всё будет хорошо, — прошептал Грем. — Я знаю, — ответила она.       И впервые за долгое время она действительно в это верила.