Часть 41

      Утро началось с привычного, теперь уже, ритуала.       Кларисса проснулась засветло, когда солнце еще только золотило края штор, а в доме стояла та особенная, хрупкая тишина, которая бывает только на рассвете. Она полежала минуту, прислушиваясь к себе — к этому новому, странному ощущению, поселившемуся глубоко внутри. Не боль. Не дискомфорт. Просто… присутствие. Тихое, требовательное, настойчивое.       Тошнота подкатила волной, как только она села в кровати. Кларисса замерла, сделала медленный вдох, потом еще один. Заставила спазм отступить усилием воли — той самой, которую так старательно в ней воспитывал Грем. «Магия — это воля. Ты управляешь не стихиями, ты управляешь собой.» Она сжала пальцами край одеяла, представляя, как золотистые нити окутывают желудок, успокаивают, гасят тошноту. Помогло. Пока.       Она бесшумно спустилась на кухню, налила стакан воды, добавила лимон — Рене когда-то говорила, что это помогает. Бэлла еще спала после очередного ночного разговора с Эдвардом, Чарли уехал на рассвете — какой-то вызов на трассе. Кларисса пила воду маленькими глотками, глядя в окно на серое, влажное утро Форкса, и пыталась не думать.       Не думать о том, что внутри нее растет новая жизнь. Не думать о том, как сказать Ему. Не думать о том, что будет, если эта новость окажется не той, которую он хочет услышать. «Он сказал, что любит меня. Он сказал, что я — его выбор, его свобода, его сердце.Но одно дело — любить девушку, и совсем другое — быть привязанным к ней ребенком. Навсегда. Неужели он этого хотел, когда сбегал от своей невесты и Договора? Быть свободным от любых обязательств»       Ее все же вырвало, в раковину. Прополоскав рот, она поставил чайник на плиту все еще чувствуя дурноту.       Клер так углубилась в свои мысли, что не заметила, как вода закипела. Тошнота отступила, оставив после себя лишь тупую усталость и странное, щемящее чувство — смесь страха и нежности. Она прижала ладонь к животу, плоскому, скрытому под свободной футболкой. «Маленький. Я даже не знаю, какой ты. Но я уже люблю тебя. И я боюсь.» — Клер? Ты чего встала в такую рань?       Она вздрогнула, убирая руку. Бэлла стояла на пороге кухни, сонная, растрепанная, в клетчатой пижаме. Кларисса натянула улыбку — ту самую, безотказную, которой научилась за годы жизни с Рене. — Не спалось. Решила чай попить. Тебе сделать? — Ага, — Бэлла зевнула и плюхнулась за стол. — Слушай, Эсми прислала еще образцы кружева. Ты не посмотришь после завтрака? Я совсем запуталась… — Конечно, посмотрю.       День завертелся привычной каруселью. Свадебные хлопоты захватили дом с головой. Телефонные звонки, курьеры с образцами тканей, цветочные каталоги, разложенные на всех горизонтальных поверхностях. Мама звонила трижды — обсуждали фасон платья, меню, музыку. Кларисса держалась. Улыбалась. Советовала. Помогала мерить, отпарывать кружева, заказывать доставку.       Чарли ничего не замечал. Он прибывал в обычном для себя ворчливом настроении. Но в его поведении чувствовалось смирение, даже гордость. Одна его девочка выходит замуж, вторая следует за своей мечтой.       Однажды вечером, глядя, как Кларисса сворачивает очередной рулон белой ткани, он буркнул: — Я буду скучать… Нью-Йорк — это здорово, но очень далеко. Она замерла на секунду. — Да, па. Я тоже буду скучать, но я всегда буду возвращаться в отчий дом. — Умница. — Он кивнул, довольно, по-отечески. — Хороший университет, перспективы. Не то что… — он махнул рукой в сторону гостиной, где Бэлла в сотый раз перебирала ленты. — Хоть у одной моей дочери есть амбиции.       Кларисса улыбнулась. Улыбка вышла кривой. «Если бы ты знал, папа. Если бы ты только знал»       Вечером, оставив Бэллу с образцами тортов, и Рене на проводе, она надела куртку и выскользнула за дверь. Ей нужна была тишина. Нужно было пространство, где нет всей это предсвадебной суеты и чужого счастья. Где можно просто… побыть одной.       Лес встретил ее привычным запахом — хвоя, прелая листва, сырая земля. Кларисса шла без цели, позволяя ногам самим выбирать путь. Она думала о последних неделях. О тренировках с Гремом, которые выматывали, но дарили странное, пьянящее чувство силы. О том, как он учил ее обращаться с зачарованным клинком — холодным, сияющим изнутри голубым светом. — Обычное оружие не причинит нам вреда, — говорил он, стоя у нее за спиной и поправляя хват. — Но такое — да.       Она помнила. Она помнила всё: его дыхание у виска, его пальцы на своих, его голос, низкий и спокойный. Все это вызывало в ней волну восхищения и любви. И рядом с этими чувствами — страх. «Что он скажет? Обрадуется? Или почувствует себя пойманным в ловушку?»       Кларисса медленно шагала по тропинке, наслаждаясь вечерней прохладой. Она любила такие места — в них чувствовалась жизнь, неукротимая, простая, настоящая. Возле ручья она увидела его.       Джаспер сидел на поваленном дереве неподвижно, запрокинув голову, устремив лицо к небу. Он был прекрасен. И абсолютно, безнадежно печален.       Вампир услышал ее шаги — конечно, услышал. Но не повернул головы. Не шелохнулся. Просто продолжал смотреть вверх, на редкие просветы между ветвями. — Извини, — тихо сказала Кларисса. — Я помешала. — Всё в порядке. — Его голос был ровным, безэмоциональным, но она чувствовала — через ту самую связь, что когда-то была между ними, а теперь превратилась в рваную рану — какую бурю он сдерживает. Он медленно опустил голову и посмотрел на нее. Долгим, голодным взглядом, полным невысказанной тоски. — Хочешь присесть? — Он коротко, почти незаметно, усмехнулся и указал на свою шею, где под кожей мерцала серебристая татуировка. — Я не причиню тебе вреда. Теперь уже точно. — Не стоит, — она сделала шаг назад, но в этом жесте не было уверенности. — Брось, Клер. — Он вздохнул, и этот вздох, казалось, вытянул из него остатки сил. — Когда-нибудь нам придется поговорить. Я знаю, я облажался. Дважды. Я знаю, что слова ничего не исправят. Но я хочу, чтобы ты знала — мне безумно жаль. Не потому, что меня наказали. А потому, что я сделал тебе больно.       Она смотрела на него. На этого вампира, который когда-то был для нее всем — мечтой, наваждением, целью жизни. А теперь… теперь она видела просто сломленного, потерянного мужчину, который заплатил за свою ошибку непомерную цену. — Я знаю, — тихо сказала она. — И нам не о чем говорить. — Я не буду умолять тебя вернутся ко мне, и не стану клясться в любви, — перебил он, и в его голосе впервые за долгое время проскользнула та самая, прежняя, твердая нотка. — Обещаю. Я просто хотел узнать… как ты?       Она помедлила. Сделала шаг. Еще один. Села на расстоянии вытянутой руки от него. — В безопасности. — Я рад. — Он смотрел на воду, на бегущий ручей. — И как бы я ни относился к Дженсену… я благодарен ему. За то, что он делает для тебя. Наверное, на его месте я поступил бы так же. Устранили бы всех, кто несет тебе угрозу. — Ты и был той самой угрозой, — выдохнула она.       Джаспер дернулся, будто от пощечины. — Почему, Джаспер? — Кларисса смотрела на свои руки, лежащие на коленях. — Я понимаю, ты выбрал семью. Но как… как же все твои клятвы, обещания? Ты говорил, что никогда не причинишь мне вреда. А сам… — Мне нечем оправдаться. — Его голос был глухим, разбитым. — Разве что… я поступал эгоистично из-за любви. Потому что не мог представить вечность без тебя. И это не уменьшает моих грехов, я знаю. Просто… объяснение.       Она сделала рваный вдох. Воздух вдруг стал слишком плотным, слишком тяжелым. Ей показалось, что он слышит — нет, не мысли, но что-то другое. Биение. Ритм.       Джаспер замер. Его взгляд, до этого блуждавший по воде, резко сфокусировался. Он смотрел на нее, но не в глаза — ниже. Туда, где ее рука бессознательно прижималась к животу. — Ты… — Его голос сел. Он не мог произнести это слово, будто оно обжигало губы. — Ты…       Кларисса быстро убрала руку, но было поздно. Он увидел. Понял. — Да, — тихо сказала она, и в этом «да» было столько всего — и страх, и надежда, и вызов. — Кто бы мог подумать… Точно не Чарли. Он уверен, что в сентябре я сяду в самолет до Нью-Йорка и стану примерной студенткой. — Она не весело усмехнулась. — Он так гордится мной.       Джаспер молчал долго. Очень долго. Его лицо, обычно такое контролируемое, сейчас было открытой книгой — боль, сожаление, и что-то еще, очень глубокое, что он пытался спрятать. — Кто отец? — наконец спросил он, и голос его звучал глухо, поникше.       Она посмотрела ему в глаза. Молчание было красноречивее любых слов. — Конечно, — кивнул он, и кривая усмешка искривила его губы. — Конечно, это он. Счастливчик. — Джаспер, — ее голос стал тверже. — Прошу тебя, держи рот на замке. Никто еще не знает. Я сама должна сказать семье. — Я буду нем как рыба. — Он снова поднял лицо к небу, — Я правда рад за тебя, Клер. Ребенок… это единственное, что я никогда не смог бы тебе дать.       Они сидели в тишине. Вода в ручье бежала вперед, огибая камни, пробиваясь сквозь корни, находя путь даже там, где, казалось, пути нет. Кларисса смотрела на этот поток и чувствовала странное, почти медитативное спокойствие. Она была как этот ручей. Сколько бы преград ни вставало на ее пути, она всегда находила способ двигаться дальше. Но это назойливое чувство страха, звенело внутри, наполняя ее неуверенностью и тревогой.       Тишину разорвал хриплый, сдавленный рык боли.       Джаспер схватился за горло, его лицо исказилось, и он рухнул на колени, прямо в сырую лесную подстилку. Серебристая татуировка на его шее пульсировала ярким, предупреждающим светом.       Кларисса вскочила, сердце ухнуло куда-то вниз. И тут же она увидела его.       Грем стоял в нескольких метрах, среди папоротников, неподвижный, как статуя. Его глаза горели ровным, холодным синим пламенем — не ярость, нет. Что-то похуже. Абсолютная, ледяная уверенность в своем праве. — Грем… — выдохнула она. — Кажется, я тебя предупреждал, кровосос. — Его голос был тихим, но каждый звук резал, как лезвие. — Всё в порядке! — Кларисса шагнула к нему, заслоняя Джаспера. — Мы просто говорили. — Говорили? — Грем приподнял одну бровь, и в этом жесте было столько презрения, что она почувствовала, как тревога заполняет ее душу. — Я просил прощения за всё, что натворил, — выдавил Джаспер, пытаясь подняться. — Искренне просил. — Молчать. — Грем даже не взглянул на него. Его взгляд был прикован к Клариссе. — Ты в порядке? — Да. Он просто извинился. И я приняла его извинения. — Она говорила твердо, глядя ему прямо в глаза. — А теперь отпусти его.       Грем медленно, очень медленно, разжал кулак. Джаспер выпрямился, бросил на них обоих долгий, тяжелый взгляд, и исчез между деревьев — бесшумно, как и подобает вампиру.       Они остались одни.       Тишина звенела. Кларисса чувствовала, как от Грема исходят волны чего-то темного, плотного — ревность, гнев, и под ними, глубоко, растерянность. — Ты следил за мной? — спросила она без обвинения, просто констатируя факт. — Я почувствовал твою тревогу, — ответил он, не отводя взгляда. — Она была такой яркой, такой… громкой. Я подумал, что случилось что-то серьезное. — Так и есть. — Она глубоко вздохнула. — Но это не то, что ты подумал. — А что я подумал? — В его голосе проскользнула горькая усмешка. — Что я сбежала к нему? Что я… — Она осеклась, не в силах подобрать слова. — Я не знаю, что я подумал, — вдруг тихо сказал Грем. Вся ярость схлынула с него, оставив лишь усталость. — Я просто… увидел тебя рядом с ним. И во мне что-то щелкнуло.       Кларисса смотрела на него. На этого могущественного мага, наследника древнего рода, способного одним щелчком пальцев уничтожить целую семью вампиров. И в этот момент он выглядел так по- человечески растерянным.       Она сделала шаг. Еще один. Подошла вплотную и положила ладонь ему на грудь, туда, где под тонкой тканью рубашки билось сердце. Обычное сердце. — Я люблю тебя, — сказала она.       Он замер. Его глаза, все еще подернутые синим пламенем, расширились. Она видела, как зрачки дрогнули, как напряжение медленно, сантиметр за сантиметром, покидало его тело. — Я не знаю, когда это началось, — продолжала она, не отнимая руки. — Может быть, в тот вечер, когда ты ворвался в дом Калленов и спас меня. Может быть, раньше, когда учил меня чувствовать живые нити энергии леса. А может быть, в ту ночь, когда мы… — Она запнулась, краснея, но заставила себя продолжить. — Я просто знаю, что сейчас, глядя на тебя, я не представляю своей жизни без тебя. И я испугалась, когда увидела вас с Даной. Испугалась, что ты выберешь прошлое, а не меня. А потом ты сказал, что я — твое настоящее и будущее. И я поверила. Я правда поверила. Но я не сказала тебе главного… — Кларисса… — Его голос охрип. Он поднял руку и осторожно, почти робко, коснулся ее щеки. — Ты не представляешь, что ты сейчас сделала. — Сказала правду? — она улыбнулась сквозь подступившие слезы. — Ты только что… — Он говорил тихо, благоговейно. — Я думал, ты заставишь меня ждать годами… Что тебе потребуется время, чтобы признаться самой себе… — Я не хочу ждать, — перебила она. — Я устала бояться. Устала сомневаться. Я люблю тебя, Грем Дженсен. И я хочу быть с тобой. Несмотря ни на что. Несмотря на Совет, на твое прошлое, на эту дурацкую войну, которая надвигается на нас. Ты — мой!       Он не дал ей договорить. Его губы нашли ее губы в поцелуе — не жадном, не требовательном, а благодарном. Так «целуют» воду в пустыне, свет после долгой тьмы, жизнь, подаренную вопреки всем прогнозам. — Я люблю тебя, — выдохнул он в ее губы. — Я всегда буду любить только тебя. Помни это.       Клариса кивнула, прижимаясь к нему, вдыхая его запах — озон, старые книги и что-то еще, неуловимое, его собственное. И в этот момент у нее закружилась голова, и она потеряла равновесие, но Грем поддержал ее. — Пойдем домой, — сказал он, обнимая ее за плечи. — Ты дрожишь. И наши занятия следует прекратит хотя бы на время. В последнее дни ты очень бледная. Тренировки слишком интенсивные… — Он всматривался в ее лицо, пытаясь прочитать ответ. — Я говорил тебе, что нельзя… — Грем. — Она перебила его, положив свою ладонь поверх его руки. — Причина моей слабости не в тренировках.       Он насторожился. Его рука, лежавшая на ее плече, напряглась. — Я несколько дней собиралась тебе сказать. — Ее голос дрогнул. — Я пыталась подобрать слова, репетировала перед зеркалом, но каждый раз… каждый раз у меня не хватало смелости. — Клер, — его голос был неестественно спокоен. — Говори. Что бы это ни было.       Она посмотрела ему в глаза, которые сейчас были лишены всякого колдовского огня, полные тревоги и любви. — Я беременна, — сказала она.       Мир замер. Даже ручей, казалось, перестал журчать. Грем не двигался. Не дышал. Он смотрел не на нее, его взгляд был расфокусирован, устремлен куда-то за ее плечо, в пустоту. Его лицо не выражало ровным счетом ничего — абсолютный, идеальный вакуум. И вдруг, без единого слова, он подхватил ее на руки — бережно, как величайшую драгоценность, которую только можно вообразить. И воздух вокруг них заклубился серебристым туманом.       Она почувствовала, как мир схлопывается, как пространство складывается, как гармошка. А потом открыла глаза — и поняла, что они уже не в лесу. — Ты… — Его голос сорвался. Он осторожно усадил ее на кровать, а сам опустился на колени перед ней. Взял ее руки в свои, поднес к губам. — Ты носишь моего ребенка. Это не было вопросом. — Да, — прошептала она.       Он закрыл глаза. И она увидела, как по его щеке скатилась одна-единственная слеза. — Я никогда, — выдохнул он, — никогда не думал, что…       Он не договорил. Просто прижался щекой к ее животу — все еще плоскому и замер. Беззвучно. Благоговейно.       Кларисса смотрела на его склоненную голову, на эти темные волосы, на его руки, обнимающие ее, будто она была сделана из самого хрупкого стекла. И чувствовала, как страх, терзавший ее все эти дни, отступает. — Ты рад? — спросила она тихо, все еще не веря до конца.       Он поднял голову. В его глазах не осталось ни следа льда — только тепло, такое всепоглощающее, что у нее перехватило дыхание. — Я боюсь, — честно ответил он. — Я боюсь так, как не боялся никогда в жизни. Потому что теперь я отвечаю не только за тебя. Но и за него. Или за нее. — Он коснулся губами ее живота. — И я сделаю все. Абсолютно все, чтобы защитить вас. Даже если мне придется сжечь дотла весь их чертов Совет.       Она рассмеялась сквозь слезы — нервно, облегченно. — Ты пугаешь меня, когда так говоришь. — Хорошо, — он улыбнулся, и в этой улыбке было что-то мальчишеское, почти беззащитное. — Значит, ты будешь осторожна.       Она запустила пальцы в его волосы, наслаждаясь этим моментом — тихим, интимным, их собственным. — Я должна сказать Чарли, — прошептала она. — И Бэлле. — Знаю, — кивнул он, не отрываясь от ее живота. — Но не сегодня… Сегодня ты просто побудешь со мной.