Часть 5

Сколько бы Эндрю ни наблюдал, с уверенностью он мог сказать только одно: у всех мужчин Виснински, Хэтфордов и Моро было словно в прошивку впаяно обожание и поклонение женщинам. И не только «своим», но и «чужим». Ни одного грубого слова, ни одного пренебрежительного жеста или действия — на любую просьбу ответом было лишь согласие (сейчас, в дальнейшем) или поиск альтернативы. Стюарт, Александр, Абрам, Райн и Жан — все пятеро, казалось, боготворили Мэри, Аврору, Эмму, Кейтлин, Оливию и Бриджит. Девушкам с ними можно было делать всё что угодно: ворчать и капризничать, дразнить и ругать, обзывать и дёргать — мужчины всё равно смотрели на них с неизменными улыбками, лаской и любовью. Ни разу он не видел, чтобы случилась хоть одна ссора. Даже если Кейтлин, имевшая весьма взрывной характер, начинала рычать на брата, тот позволял ей это, терпеливо выслушивая всё, чтобы потом лишь обнять и поцеловать в макушку, словно та была не взрослой, а маленьким ребёнком, которому подобное поведение могло бы быть простительно. Эндрю не был знаком с Натаном и Реном, однако по разговорам Оливии с ними мог с уверенностью сказать, что те придерживались тех же правил, что и Хэтфорды, Моро и Абрам с Райном. Так что было понятно: это вкладывали в Виснински с самого детства — как и в Хэтфордов. А потом случилось открытие выставки Мэри Хэтфорд, в подготовке которой участвовала Оливия, уже несколько дней как уехавшая в Тибу в связи с необходимостью помочь тёте с последними штрихами. Видимо, именно на это мероприятие и прилетели Стюарт и Александр. Привыкший видеть Райна и Кейтлин в летней спортивной одежде, Эндрю едва не подавился водой, когда увидел этих двоих в вечерних нарядах. Кейтлин в малиновом комбинезоне на тонких бретельках и с широкими штанинами, с собранными в высокий хвост волосами и сдержанным макияжем, на шпильках едва походила на себя. Эта гордая осанка, взгляд, полный гордости и превосходства — вот теперь она и правда походила на своих отца, мать и тётку. Этакая королева, снизошедшая до простых смертных. Виснински же выглядел… Эндрю в который раз убедился в своей ориентации, а паршивец знал о том, какие цвета ему идут. Тёмно-красный костюм из брюк и фривольно застёгнутой рубашки вкупе с собранными, но не зализанными волосами и какими-то тонкими браслетами на руках создавали неизгладимое впечатление. А брошь на груди в виде льва с короной над головой и вовсе добавляла ему чего-то почти царского. Если изначально Миньярд был уверен, что эти двое составят друг другу пару, то через несколько минут его, как и остальных Воронов, которые в преддверии вечера уже разбрелись кто куда, ждал шок. Потому что сверху в белом костюме с ярко выделяющимся малиновым платком спустился Жан, а за ним следом и Бриджит. И вот тут… слов не осталось ни у кого. Девушка с одними из самых длинных волос, какие Эндрю видел в своей жизни, была одета в на первый взгляд простое шёлковое платье того же винного цвета, что и одежда Райна. Однако оно так выгодно подчёркивало её стройную, как тростинка, фигуру, показывая каждое плавное движение бывшей балерины, что не залюбоваться было невозможно. Свои густые длинные золотые волосы она собрала в хвост, но не простой: в волосах у неё была какая-то заколка, которая словно капли росы переливалась на её волосах. А из украшений у девушки были только тонкие серьги, почти достававшие до острых плеч. Виснински, до этого мурлыкавший о чём-то с Моро на французском, тут же оказался рядом с девушкой, подав ей руку, а после, получив от Уильямс мягкий кивок, отошёл ненадолго, чтобы вернуться с чем-то мерцающим в свете солнца. Он сам надел на неё колье, походившее по своему изяществу на паутинку с нанизанными каплями росы, которые светились на её тронутой загаром коже, а после вновь взял свою спутницу на вечер за руку, поцеловав костяшки пальцев. — Интернет взорвётся, — фыркнул Кевин, поверх ноутбука также наблюдавший за разворачивавшейся картиной. — Так и взорвётся? — скептически выгнул бровь Эндрю. — Кейтлин — знаковая фигура спорта и медиа, которая всегда появлялась или одна, или с Хуэйцин или Эммой. А теперь, после всех тех лет слухов об их неоднозначных отношениях с Жаном, заявится именно с ним. И в этот же вечер себя народу явит Райн с аплодисментами, фанфарами и Бриджит под руку, — Дэй криво усмехнулся, а потом покачал головой. — Хорошо, если завтра утром у общежития не будет репортёров. Миньярд даже обернулся всем телом на первого номера мира экси, не до конца веря в то, что слышал. Нет, конечно, за последнее время он уже понял, что эти Виснински и Хэтфорды и правда на многое способны, но настолько? Про Райна вообще никто ничего не слышал последние пару лет, а Бриджит, как он понял из разговоров девушки с другими Воронами, пусть и выступала когда-то на сцене, блистая в роли балерины, тоже уже давно отошла от дел и не представляла интереса. Да и куда они шли? На художественную выставку, которую организовывала Мэри Хэтфорд. Разве это такое большое событие? Через жалких три часа Эндрю пришлось подавиться собственными мыслями, потому что эти четверо вместе с остальными Хэтфордами блистали во вспышках фотокамер среди звёзд и политиков в центре Иокогамы. И там были не только едва ли не все, о ком Миньярд в своё время из любопытства искал информацию, но и новые лица. Видимо, всё же Дэй был прав: завтра их ждало столпотворение журналистов и фотографов у порога. Правда, в кое-чём Дэй ошибся: больше всего внимания привлекли далеко не Жан с Кейтлин или Райн с Бриджит, а Эмма под руку со светловолосым молодым мужчиной, который, по информации из СМИ, был вторым сыном одного из самых богатых людей России — Артёмом Волковым. А также Абрам Виснински, который также появился не один, а под руку с темноволосой девушкой с каре-зелёными глазами. Они с Абрамом словно дополняли друг друга и, как не мог не подметить один из журналистов, словно были созданы друг для друга. От этой девушки даже через экран веяло силой и властью. Эндрю не интересовался женским полом, однако даже он не мог не подменить красоту этой девушки — Ким Юны. Она была не просто красивой, а одной из самых красивых девушек, которых он когда-либо встречал. Её чёрные как смоль волосы, собранные в замысловатую причёску, открывали изящную линию шеи и плеч. А синее платье с лёгким шлейфом сзади, на котором сверкали блёстки, сияло в свете софитов как звёзды. Сидевшее на ней как вторая кожа, оно подчёркивало каждое движение, делая его текучим и грациозным. Её кожа была словно фарфоровой, а ресницы… Эндрю вообще думал, что у людей не может быть таких длинных натуральных ресниц. Но с учётом того, что на её лице, кроме лёгкого макияжа, который был едва заметен, не было ничего, он сомневался, что они накладные. Её талия была тоньше, чем любая, которую он видел до этого, но при этом что-то в ней, несмотря на внешнюю хрупкость, кричало о силе. Также у неё были впечатляющие изгибы, которые не мог скрыть даже самый изысканный наряд. Она казалась одновременно нежной и несокрушимой — словно драгоценный клинок, спрятанный в бархатных ножнах. Каждый её жест дышал достоинством, каждый взгляд — властью, и даже стоя на месте, она притягивала внимание сильнее, чем любой из ярких нарядов вокруг. Именно её имя больше всего упоминалось в новостях, и именно о ней кричали все заголовки. Все восхищались её внешностью, манерами, элегантностью и стилем, а их с Абрамом и вовсе прозвали золотой парой поколения. Хотя по фотографиям можно было понять, что Ким не особо стремилась к такому вниманию — скорее, даже пыталась его избежать. Она не смотрела в объективы, не улыбалась на камеру и не позировала, как другие гостьи. Её взгляд скользил поверх толпы, словно всё происходящее вокруг было не более чем досадной помехой. И чем меньше она хотела внимания, тем больше его получала — такова была ирония этого вечера. Но даже избегая вспышек, она умудрялась затмевать всех, кто охотно им позировал. **** Толпа и гул голосов были несколько раздражающими и непривычными, но Райн стоически терпел, удерживая на лице вежливую улыбку, которую разучил с детства. Ему необходимо было время, чтобы вновь привыкнуть к подобным долгосрочным столпотворениям, которые станут неотъемлемой частью его жизни. Хорошо, что Бриджит была рядом и сглаживала острые углы, если таковые появлялись, всегда находя верные слова и нашептывая ему на ухо о том, кто шёл им навстречу и, предположительно, с какой целью. Если бы не его голубка, он точно уже показал бы кому-то свои острые грани. Слишком привыкший к тишине, Райн катастрофически быстро теперь уставал от шума. Он искренне был рад тому, что Абрам прилетел, хотя изначально тот сказал, что у него слишком много неотложных дел. Но что-то подсказывало Райну, что истинная причина заключалась в Юне, которая своим появлением вызвала фурор. Журналисты и огромное количество гостей не хотели отлипать от неё ни на минуту и вели себя так, словно пришли сюда только ради того, чтобы поговорить с ней. Его немного удивило появление Эммы под руку с Артёмом. Пусть они и обсуждали это пару дней назад во время семейного разговора и принцесса объяснила всем свой план, это всё равно было неожиданно. Райн как раз выдохнул, когда очередная давняя знакомая его матери отошла от него, и к ним с Бриджит подошли Абрам с Юной. Девушка всегда выглядела великолепно — Райн ни разу не видел её в чём-то, что не подходило бы ей или было недостаточно подходящим для того или иного мероприятия. Но сегодня она выглядела особенно прекрасно, что не забыли подметить, кажется, уже все присутствующие без исключения. — Невестка, ты прекрасна, — хмыкнул он, шутливо поклонившись ей и поцеловав в щёку. Та закатила глаза. — Я тебе не невестка, — привычно сказала она, хотя уголки её губ едва заметно приподнялись. — Это пока, — отмахнулся Райн и подмигнул стоящему за её спиной Абраму. Тот также закатил глаза, продолжая стоять с каменным выражением лица. — Братец, я не понимаю, почему ты всё ещё тянешь кота за хвост. Я старею и уже хочу племянников, — деланно возмущённо сказал он. Юна посмотрела на Абрама. И если большинство после таких слов краснело или терялось (как та же Татьяна, которая после подобных реплик Райна только вежливо улыбалась, не зная, что сказать), то Юна скривилась так, словно съела лимон. А потом на её губах появилась хитрая улыбка. — Ты прав, ты уже стареешь. Так что это тебе пора задуматься о детишках. Порадуй Натана и сделай его дедушкой. А с вопросами о племянниках обращайся лучше к Рену и Софии . Ну или можешь дождаться, пока наша игра закончится и Рам найдёт себе кого-нибудь, — сказала она абсолютно спокойным и даже безразличным тоном. Но от Виснински не укрылось, как от её слов Абрам стиснул зубы и помрачнел. Райн хмыкнул, кивнул брату и, повернувшись к Бриджит, улыбнулся: — Пойдём, голубка. Надо найти парочку интересных… — он усмехнулся, когда девушка скривилась, — ладно, интересных, но полезных собеседников. С этими словами он очаровательно улыбнулся брату и Юне и, пожелав им хорошего вечера, направился в сторону своей следующей цели. Бриджит, бросив на Абрама короткий обеспокоенный взгляд, последовала за ним, оставляя брата наедине с девушкой , которая одним предложением умудрилась испортить ему настроение на весь оставшийся вечер. **** Как только Райн и Бриджит затерялись в толпе, Абрам неосознанно сильнее сжал руку на талии Юны. Он и сам не понимал, почему её слова ощущались так, будто она прошлась лезвием по его обнажённому сердцу. Девушка никак не отреагировала, лишь кивнула в приветствие проходящему мимо мужчине. Насколько Абраму было известно, тот был известным и довольно скандальным современным художником, который перерисовывал картины знаменитых мастеров в своём стиле, вкладывая в них тот смысл, который, как ему казалось, больше подходил той или иной работе. Мама не была в восторге от него, конечно, но он был довольно популярным, и о нём сейчас говорили из всех щелей, поэтому Кейтлин уговорила Мэри позвать его. Пусть та и не была в восторге от этой идеи, так как считала то, чем занимался Юкано, оскорблением и даже вандализмом, но всё же согласилась, чтобы привлечь больше внимания к выставке. Абрам не планировал приезжать ровно до того момента, пока Юна в первый за почти пять месяцев не написала ему с вопросом, будет ли он там, и не сказала, что решила прийти на выставку. Конечно, у Рама было много дел, но он немного приукрасил, когда говорил матери, что не может передать их Томасу или работать удалённо. Нет, мог. Просто не хотел. Ровно до того момента, как Ким сообщила ему о том, что будет присутствовать на выставке. Они не виделись и не общались уже пять месяцев. Она, казалось, избегала его: стоило ему собраться в Корею, как она по непонятной причине тут же уезжала по делам; стоило ему разузнать, где она, и приехать — как её там уже не было. Нет, конечно, в каждой из таких мест он приезжал не просто так — везде у него были дела. Просто обычно он перекладывал их на Томаса или Эмму, пока сам сосредотачивался на работе на их территориях. Юкано было около двадцати шести, однако он без смущения прошёлся взглядом по телу Юны, не скрывая своего интереса и явно не обычного желания. Он был далеко не первым, кто так смотрел на Юну сегодня. Однако стоило Абраму подумать, что его больше не беспокоят такие взгляды, как, опять наблюдая за этими отвратительными похотливыми взорами, ему хотелось убивать или хотя бы врезать каждому из этих ублюдков. Но он сдерживался, помня о правилах и манерах, а ещё о том, что это мероприятие его матери и каждый скандал здесь придётся разруливать ей. А ещё это явно не положительно отразится на её репутации. Поэтому он держался. А сам по себе он был очень даже терпеливым человеком. Однако сейчас он прекрасно понимал, что находится на грани, и ещё пара таких взглядов — и он точно не выдержит и избавится от парочки богатеньких японских ублюдков. Может, как всегда почувствовав его состояние или просто по привычке, чтобы показать, что они влюблённая пара, Юна сжала его руку и едва заметно оперлась на него. Не открыто и особенно не заметно для людей вокруг, но зато отчётливо видно для Юкано. Тот наконец прекратил путешествовать взглядом по телу Юны и, видимо, получив один из её леденящих душу взглядов, отступил на пару шагов, хотя и до этого был довольно далеко от них. На его лице промелькнуло что-то вроде испуга — или, по крайней мере, крайней степени замешательства, — и он поспешил ретироваться в толпу, даже не попытавшись заговорить. Абрам медленно выдохнул, чувствуя, как напряжение в плечах начинает понемногу отпускать. Он склонился к уху Юны и тихо, так, чтобы никто больше не слышал, произнёс: — Ещё пару таких взглядов — и я точно не сдержусь. Девушка усмехнулась и, не поворачиваясь, вонзила в него очередной нож, не забыв хорошенько прокрутить его в его плоти: — Прекращай. Эта ревность — не то, на что ты имеешь право. Виснински открыл было рот, чтобы что-то ответить, когда словно из ниоткуда выросла широкая фигура в чёрном костюме с бордовыми вставками. Невольно Абрам почувствовал пресловутое дежавю. Воспоминание было давним, и, вероятно, любой человек уже давно забыл бы его, однако Абрам со своей идеальной памятью мог описать его в мельчайших деталях: первый Праздник Весны, столкновение Рена с Рамеро Малькольмом, такое спасительное появление словно из-под земли Басилио, который успел раньше, чем отец или Стюарт. За эти годы Руссо едва ли изменился, однако возраст всё же начинал брать своё, как и стресс прожитых лет, втерев пепел в районе висков на чёрной гриве итальянца. Если в ту ночь взгляд карих глаз с вкраплением карамели был весёлым и почти озорным, сейчас глаза мужчины потемнели и потяжелели, превратившись в чугун. Головой Виснински прекрасно понимал, что всё это лишь из-за освещения, но ощущение всё же было не из приятных. За прошедшие три с половиной года они с Басилио виделись лишь пару раз, и то мельком, избегая пересечений и уж тем более разговоров по объяснимым причинам. На самом деле Абрам был даже удивлён, что так и не случившийся отчим даже ни разу не послал кого-нибудь по его душу и не попытался как-то отомстить. В конце концов, было за что. Рам не сомневался, что тот очень быстро понял, как они с Александром обдурили его, а потом надул своего кузена ещё и сам рыжий, но время шло, а ответные санкции так и не прилетали. В какой-то момент у него на этой почве паранойя, и без того обострённая, едва не достигла своего пика. Он во всём и всюду видел подвох и тень Руссо, но… тот воздержался от мести, что на самом деле было ещё подозрительнее и опаснее. Поймав вопросительный взгляд Юны, которая была осведомлена обо всех подробностях их с Басилио конфликта, Абрам улыбнулся девушке уголками губ, одними глазами заверяя, что всё будет хорошо. Помедлив, Ким всё же отпустила его локоть и улыбнулась главе Италии. Тот ответил ей тем же. — Mia cara, ты прекрасна, — хмыкнул он, осмотрев девушку с ног до головы. — От тебя весь вечер никто взгляда оторвать не может. Он наклонился и быстро чмокнул её в обе щеки. — Не напоминай мне об этом, — закатила глаза Юна. — Я и так едва сдерживаюсь, чтобы не выколоть им всем глаза или не позвонить Абраму, чтобы это сделал он. — Она бросила на него взгляд и подмигнула. Басилио тихо рассмеялся: — О да, по его взгляду он с удовольствием избавит пару десятков присутствующих от их лишних органов. Ким кивнула, а потом, извинившись и попрощавшись с Руссо, обошла его и ушла к тому самому мужчине, который собирался подойти к ним как раз, когда появился Басилио. Проследив взглядом за тем, как его цветочек упорхнула на достаточное расстояние, и запоминая каждого, кто провожал её заинтересованным взглядом, Виснински наконец перевёл взгляд на итальянца перед собой… и его лицо вмиг преобразилось. Едва приподнятые до этого уголки губ опустились, а глаза заострились, превратившись в два осколка синего стекла. — А ты ещё больше возмужал за эти четыре года, — вместо приветствия сказал Басилио, встав напротив. — Теперь совсем не похож на того испуганного мальчика с огромными глазами. Пусть Абраму было уже двадцать два, Руссо казалось, что этот юноша вырос ещё больше. Он был на треть головы выше. Радовало лишь то, что это точно его окончательный рост и он больше не вырастет — ото Басилио пару лет назад очень сильно переживал, что ему придётся в будущем говорить с ним, запрокинув голову, но, слава богу, скачков роста у него больше не было, и он остановился на ста девяноста шести сантиметрах. Но даже с этим учётом Абрам возвышался над главой Италии на девять, почти десять сантиметров, если считать миллиметры. — А ты постарел, — в тон ему отозвался Виснински, подбородком кивнув в сторону мужчины, глядя при этом на редкую седину на висках. — Совсем не похож на того гуляку. — Значит, и ей врёшь? — проигнорировав ответную шпильку, увёл в совершенно иную сторону разговор Руссо. — С чего же такие выводы? Знаешь, если подумать, я делаю лишь то же, что делал и ты в своё время — не показываю свою гниль. — Всё ещё осуждаешь? — Удивлю, — Абрам шагнул ближе и чокнулся краем своего стакана со скотчем с виски Басилио. — Никогда не осуждал. Кроме того раза, когда узнал о твоей причастности к разводу моих родителей. Но и тогда не долго. Ведь мама была на тот момент взрослым и самостоятельным человеком и носила свою голову на плечах, а потом я и правда только уважал. И когда тогда показал, что могу перерезать тебе глотку, сделал это лишь потому, что понимал, как опасен ты можешь быть для мамы. — Последнее знаю, а вот первое и впрямь удивило, — мрачно усмехнулся Басилио и отпил немного алкоголя. Однако в его глазах не вспыхнули те искры забавы, что горели раньше. Словно внутри что-то сломалось. Абрам не мог упустить это из виду. Сначала он заметил во взгляде матери нотки тоски, которые появлялись, когда она думала, что никто не смотрит, а теперь это. Ему было несложно догадаться, откуда у чувств этих двоих росли ноги, но быть уверенным всё же хотелось: — Она так и не простила? — Хуже. Простила, но больше не может доверять. — Не хватает фразы «благодаря тебе», — подозрительно прищурил глаза Виснински. Натан — мужчина хрипло рассмеялся, покачав головой: — Не разочаровывай меня. Я давно не мальчишка, чтобы сваливать ответственность за собственные поступки на других. То, что произошло, — лишь следствия моих решений. Обвинять в этом на тот момент семнадцатилетнего парня, пусть и весьма умного и изобретательного, — та ещё дурость. — Звучит как оскорбление, — задумчиво протянул юноша, устремив взгляд туда, где его мать, дядя, тётя Ария и Амалия Смит с улыбками на лицах обсуждали что-то. А потом перевёл взгляд на Юну, которая разговаривала с какой-то неизвестной женщиной преклонного возраста. — Можешь ответить честно на один вопрос? — Басилио промолчал, но и не запретил, поэтому всё же Абрам решился. — Ты чувствуешь вину? — Сложный вопрос, — отозвался Руссо, посмотрев в том же направлении. — Я чувствую вину за то, что не чувствую вины. Прошло четыре года, и, сколько бы я ни думал, сколько бы ни проигрывал в голове те дни, приходил к тем же самым решениям. Только чуть изменил бы свои действия, чтобы вы меня не подловили, чтобы у тебя не было такого оружия против меня, заранее подготовил бы Мэри, чтобы она не почувствовала себя преданной… — М-м-м-м, — Абрам отпил немного скотча, после чего криво усмехнулся, но ухмылка его была скорее искривлением губ, словно от зубной боли, чем полуулыбкой. — А я даже этого не чувствую. Вижу, как ей больно, знаю, сколько раз ты уже делал ей предложение и получал отказ, неизменно нося кольца с собой, и не чувствую абсолютно ни-че-го, — он прищёлкнул языком, а потом хрипло рассмеялся. — Мда, мы друг друга стоим. Как только мама может нас любить? — Сам задаюсь тем же вопросом уже много лет, — он помолчал немного, после чего снова посмотрел на молодого… нет, не парня, мужчину рядом с собой, который выглядел расслабленным и погружённым в собственные мысли. — Собираешься перевернуть тут всё с ног на голову по своему усмотрению? — Басилио, — Виснински хрипло рассмеялся, а потом вновь встретился с ним взглядом, — если даже мама тебе больше не верит, думаешь, поверю я? — Я хочу помочь. — Врёшь, — залпом допив остатки скотча и отставив стакан, Абрам шагнул вплотную к Руссо и посмотрел на него сверху вниз, словно ещё раз подчёркивая, как вырос и изменился. — Я не сомневаюсь в твоей любви к ней, но я не собираюсь повторять мамину ошибку и путать нашу с тобой личную историю и даже крупицы привязанности с работой, Басилио. Ты — глава Руссо, а я… — он криво усмехнулся, — всего лишь наследник. — Уж от кого не ожидал преуменьшения, «тот самый Абрам». — Есть грешок. Но куда мне до тебя. Несколько секунд они неотрывно смотрели друг на друга, после уголки губ юноши дёрнулись в забаве, и английский сменился на итальянский: — Прошу меня извинить, синьор Руссо, на мою спутницу снова смеют пускать слюни. Нужно закрыть его рот, пока он не испачкал её платье, а то она избавится от него раньше, чем я планирую. Это всё-таки мой подарок, и я надеюсь, что она оденет его хотя бы дважды, а то столько времени угробил на него — обидно даже. Он уже почти ушёл, как вдруг ощутил на своей руке выше локтя крепкую хватку. Абраму показалось, что по позвоночнику прошёл разряд тока, заставивший резко расправить плечи и поджать губы. Он уже и забыл, когда последний раз кто-то кроме Юны и членов семьи смел прикасаться к нему без разрешения вне тренировок. Это было такое позабытое за последние годы чувство, что всё внутри свернулось в отвратительный комок. Никто из его людей не позволял себе подобного. Только Томас, Бриджит и Леона из его людей могли позволить себе так прикасаться к нему, но и то делали это всегда мягко, осторожно, зная границы и его характер. Медленно молодой человек перевёл взгляд на пальцы на своём бицепсе, которые стиснули плоть сквозь тонкую ткань рубашки, а потом поднял взгляд на Руссо, мысленно жалея, что сейчас они были на официальном мероприятии, где слишком много лишних глаз. Он трезво оценивал собственные способности и не обладал манерой преувеличивать, однако сейчас отчётливо понимал, что легко, без особых усилий может отделать Басилио в честном бою. — Будь осторожен. Больше ты не в песочнице, как в детстве, не скрываешься от остального мира в таких глубоких дырах, что туда не попадает никакой свет, как последние четыре года. Здесь даже Натан, Мэри и Стюарт не смогут тебя защитить. — Ты правда думаешь, что я скрывался так глубоко последние четыре года? — вскинул бровь Абрам, даже не попытавшись оторвать от себя чужую руку. — Если хочешь что-то спрятать, положи это на самое видное место. Неужели вы все считаете… — он осекся, а потом вновь беззвучно рассмеялся, покачав головой. — Басилио, не разочаровывай меня. А то я скоро и правда начну думать, что единственный по-настоящему опасный человек в моём окружении — это Юна. — Это лишь совет от взрослого человека, которого в своё время обыграли два юнца, — Руссо медленно отпустил его руку и отступил на полшага назад. — Не знаю, что случилось с тобой за последние четыре года, но раньше ты знал, что, каким бы куском дерьма я ни был, я всегда был готов и хотел помочь твоей матери и тебе. — Лучше тебе не знать, что со мной случилось, — холодно отозвался молодой юноша. То подобие улыбки, которое было на его лице, соскользнуло, оставив лишь холодный камень и лёд в глазах, какой Басилио не видел даже у Натана. Это была не холодная ярость, не ненависть, а кое-что куда страшнее — мёртвая пустота. Не тот взгляд, который в Америке было принято называть взглядом на две тысячи ярдов, какой он видел у некоторых своих ребят; не взгляд идущего на смерть у тех парней, с которыми они шли на самые безумные миссии в молодости, почти уверенные, что не вернутся. Абрам смотрел так, словно уже ничто не могло его удивить или испугать, ничто не могло столкнуть его с пути, ничто не имело значения и не вызывало дрожи внутри. Этот взгляд совсем не подходил молодому лицу юноши, которому было лишь двадцать два. Это был взгляд того, кто умер и вернулся, узнав, что дальше нет ни рая, ни ада — лишь пустота, в которой мгновение ощущается как сотни лет. И от него мурашки бежали по коже. Едва ли в этом молодом человеке Басилио мог узнать того мальчонку, на которого с забавой смотрел сверху вниз, потешаясь над детской наивной храбростью, мешавшейся с робостью. От того ангела не осталось и следа. Тот свет превратился во тьму, а когда-то искрившиеся задором сине-голубые глаза теперь походили на чёрные дыры, что затягивали в себя всё, поглощая без остановки, не в силах насытиться. Он просто не представлял, что должно было произойти, чтобы… — Что ты сделал? — хрипло, едва слышно на фоне музыки, смеха людей и голосов, спросил Басилио. — То, что было необходимо, как и всегда, — бесцветно отозвался молодой человек, после чего кивнул и расслабленным шагом двинулся к Юне. Смотря ему вслед, видя, как в мгновение ока тот преобразился на глазах, подав руку своей спутнице и наклонившись что-то прошептал ей на ухо, заставив ту тихо рассмеяться, Басилио к собственному удивлению понял, что, вероятно, только что стал первым, кому этот новый Абрам показал своё истинное лицо. Не смеющегося и обожающего брата, который рядом с Эммой, Кейтлин и Оливией мелькал в социальных сетях старшей; не ласкового повзрослевшего сына, который вновь, как ни в чём не бывало, заботился о Мэри; не уважительного племянника, который был так тактичен и почтителен со Стюартом; не обаятельного молодого парня, который ладил с окружающими и большую часть времени проводил со своим любимым псом — не все эти маски, которые Абрам примерял и использовал с такой лёгкостью и изяществом, что невозможно было заподозрить его во лжи или лицемерии. Конечно, Абрам и задолго до этого держал постоянный покер-фейс, но, несмотря на бесстрастное лицо, Руссо был уверен, что внутри него — ураган эмоций и чувств. Но сейчас это было уже не то. Бесстрастность раньше была лишь маской, под которой скрывалось много чего. Сейчас же это был кто-то другой, у кого внутри была всепоглощающая червоточина тьмы, какая не появляется из ниоткуда. Басилио не был уверен, что вообще хоть когда-то и у кого-то видел такой взгляд, тем более в таком возрасте. Вероятно, уж лучше бы у Абрама в глазах была та жажда крови, которой все Хэтфорды опасались увидеть в своих детях, чем это. Басилио смотрел, как ухоженный молодой человек стоял перед каким-то бизнесменом, обнимая свою спутницу за талию. Если до этого, когда он только подошёл, тот крепко обнимал её по-собственнически, сжимая и прижимая к себе, то сейчас он также обнимал Юну за талию, но при этом едва касаясь и не опуская руку ни ниже, ни выше необходимого, и уголки его губ были приподняты в самом похожем для него на улыбку выражении. Она словно притягивала и была такой обаятельной, что ей нельзя было не поверить. Он едва ли не светился изнутри! Выглядя как влюблённый мужчина. Если бы Басилио не видел его только что с этим ледяным взглядом, если бы не слышал этот глухой бесцветный голос, даже подумал бы, что это всё глупая шутка. Только вот он не бредил. И наваждением это точно не было. Это был «тот самый Абрам», о котором ходили слухи и которого, видимо, на самом деле не знал никто. Кроме, возможно, Юны — и то не факт. Почувствовав прикосновение к своей ладони, Руссо вздрогнул всем телом, вырвавшись из собственных размышлений, и перевёл тут же сосредоточившийся взгляд на непонятно в какой момент подошедшую к нему Мэри, в глазах которой читалось смятение и тревога. Стюарт, Ария и Амалия уже скрылись из виду. Абрам и Юна стояли вместе с Эммой и Артёмом, чьё появление под руку с Эммой шокировало, кажется, даже Кейтлин, хотя Руссо до этого был уверен, что эти двое рассказывают друг другу абсолютно всё. Кейтлин с Жаном, Оливией и Александром рассматривали какую-то картину. Видимо, он слишком долго смотрел на нового человека в их мире немигающим взглядом, и это заставило Мэри надумать лишнего. Но лишнего ли? Хотя, в конце концов, она и правда не доверяла ему с той ночи в Санкт-Петербурге, как бы больно ни было осознавать это до сих пор. — О чём вы говорили? — с ноткой требовательности, как это было каждый раз, когда она сомневалась в нём, спросила Мэри. Раньше Басилио бы закатил глаза и начал бы подтрунивать, любопытствуя, откуда вообще такие вопросы. Раньше он бы сказал «ничего», отмахнулся, и последующих расспросов не последовало бы. Раньше такого не было бы вовсе. Они уважительно относились к личному пространству и делам друг друга. Они не лезли и не допытывались, не копались и не требовали. Но всё изменилось. Его решение стало ядом для их отношений, последствия которого Басилио чувствовал до сих пор. Они любили. Любили искренне и так глубоко, что не выжечь уже ничем. Но их любовь была отравлена. Его собственными руками. И даже по истечении четырёх лет Руссо так и не смог найти противоядие для них, как ни старался. Всё, на что они были способны, — маскировка этих язв и нарывов, игнорирование симптомов. Больше всего же он боялся, что эта болезнь будет прогрессировать и в один день та любовь, которая раньше помогала им вставать и идти дальше, которая лечила их и поддерживала, превратится в пустоту, а потом и в ненависть. Ту самую, горячую, которая не потухает потому, что родилась из любви и пылает ярче костра во мраке заснеженных гор. — Он сильно изменился, — заговорил наконец Басилио, так и не найдя в себе сил выдавить хоть немного правдоподобную улыбку. — Я хотел дать ему совет и предложить помощь, но он отказался. — Это скорее дело Райна, а тот не хочет зависеть ни от кого, кроме своей семьи, — повела плечом Мэри, словно не видя в этом ничего особенного. — Ему и не надо. Виснински дадут ему всё, что ему будет нужно. Он едва успел прикусить язык и не высказать свои наблюдения и подозрения. Нет, Абрам не просто не хотел ни от кого зависеть. Он уже не зависел. Даже если делал вид и мастерски притворялся, даже если подыгрывал и показывал окружающим иное. И что ещё страшнее — ему было абсолютно наплевать. Что-то в нём умерло за эти четыре года. Что-то важное и едва ли не основополагающее. Хэтфорды могли тешить себя любыми иллюзиями, верить в ту сказку, которую им показывали, но больше ни они, ни Басилио, ни, вероятнее всего, даже Виснински — никто в этом мире не знал, кем был тот самый Абрам. Опять же, кроме Юны. На неё он и правда смотрел искренне, тем же взглядом, которым на Мэри смотрел сам Басилио, на Аврору — Натан, на Арию — Стюарт. Он искренне любил эту девушку, и Руссо не знал, что испытывать по этому поводу. Он был рад, что хоть кто-то ещё может быть для него той опорой, от которой он отказывается. Ведь даже самым сильным иногда нужно на кого-то опереться и дать себе хотя бы минуту слабости. Но с другой стороны, он боялся. За эти годы Юна добилась того, чего до неё не добивался никто. За жалкие пару лет она поставила свою семью из самой низшей ступени иерархии верховных семей на один уровень с Хэтфордами, которые были четвёртыми по силе и влиянию. И что-то подсказывало Басилио, что это далеко не конец. Ему было страшно представить, чего эти двое добьются, объединившись, и какой силой в будущем будут обладать их дети. **** Войдя в квартиру, Хуэйцин скинула туфли и босиком дошла до окон, из которых открывался роскошный вид на Токио. Дымка пеленала город в свои нежные золотисто-розовые из-за заката объятия, а раскалённый солнечный диск опускался всё ниже к горизонту, превращаясь в палящее марево. Мысли лениво текли в голове, сменяясь и наслаиваясь друг на друга. Шу переехал на некоторое время в Японию, чтобы помогать Райну по просьбе Абрама. От одной только этой мысли становилось дурно и хотелось истерично рассмеяться. Все её планы на ближайший год шли коту под хвост. Прежде тоже было слишком много переменных, но с появлением рядом такого достойного противника, как Райн Виснински… Нет, Хуэйцин не переоценивала себя и прекрасно понимала, что та же Мэри была опасна, но она сделала своё положение стабильным и затаилась, тогда как теперь… пантера с Зелёных островов не будет бездействовать. Руссо, потеряв возможность перетянуть одного из сыновей сюда, также встанет на её сторону. Был, конечно, вопрос, чью сторону примут Стюарт с Александром, но из неё, Ичиро и Райна очевидно, кого они выберут. Если только не предпочтут нейтралитет, во что верилось с трудом. Если Стюарт и мог отойти в сторону, то вот Александр… Нет, за последние годы он показал себя как превосходный игрок. Ещё и Рико под ногами путался, как неказистый щенок без всяких манер! Девушка раздражённо цокнула, прикрыв глаза и прислонившись лбом к холодному стеклу, чувствуя, как начинают ныть виски. — И что же так тебя расстроило? — знакомые крепкие руки обняли её со спины, и Хуэйцин даже не попыталась скрыть своего раздражения, пусть и не оттолкнула. — Всё и сразу. — Неужели Зе Шу разочаровал? — в голосе Ичиро слышалась отчётливая ухмылка, которая только злила. — Судя по тому звонку, он весьма тебя удовлетворял. — Кто услышит, не поверит, — мрачно хмыкнула она, облокотившись на крепкую грудь мужа. — Так что? — Райн и Абрам не спят, как мы думали. Больше они не ищут ничьей поддержки. — И, судя по твоему настрою, ты не думаешь, что это беспочвенная самоуверенность, — вся забава в мгновение ока испарилась из голоса Мориямы. — Я пыталась узнать что-то у Шу, так как он теперь работает с Райном, и Абрам с Юной ему доверяют. Однако он молчит. Играется со словами, но… — Хуэйцин качнула головой, раздражённо поджав губы. — Они затевают что-то на Венецианском фестивале. Шу хочет, чтобы я была там. — В Венеции? — Ичиро подозрительно сощурился, глядя на свой город. — Это территория Руссо. У них с Виснински и Хэтфордами уже больше десятилетия мир да любовь. Про младшее поколение я вообще молчу. Да и с Юной они в хороших отношениях, как я мог судить по её взаимоотношениям с Басилио, да и с Алессандро с Алесио она дружна. Что значит, что и Шу автоматически также в хороших отношениях с ними. Что ему могло понадобиться там? — В этом и проблема. Я не имею ни малейшего представления. Мы должны это выяснить. **** Боль была не такой, как при ранениях или на тренировке от пропущенного удара. Эта боль была намного сильнее. Она разрывала Абрама изнутри. Ему хотелось кричать, хотелось разодрать ткань, кожу, вскрыть грудную клетку, чтобы вырвать собственное сердце и избавить себя от этой боли. «Ты не имеешь на это права. Ты не имеешь права ревновать. Когда он найдёт себе кого-нибудь…» Слова Юны звенели в голове и словно на повторе прокручивались в его сознании, вгрызаясь в мозг раскалёнными иглами. Каждый слог, каждая пауза — всё это причиняло ему нестерпимую боль, но лицо продолжало оставаться бесстрастным. Юна, Эмма, Кейтлин и Оливия стояли у одной из картин, разговаривая о чём-то. Абрам же стоял в стороне, медленно вливая в себя алкоголь, впервые в жизни жалея о том, что он его не берёт. Он как раз залпом допил свой стакан со скотчем и собирался взять ещё, когда к нему подошёл Александр. Тот был хмурым как туча, а челюсти сжаты так сильно, что Виснински показалось — он слышит треск его зубов. Рам посмотрел на него и вопросительно вскинул бровь, молчаливо спрашивая, что он хочет, уже прекрасно зная причину такого настроения кузена. — Кого чёрта? — прошипел Алекс. Натянутая до этого момента улыбка окончательно исчезала. — Ты о чём? — скучающе спросил Рам, беря новую порцию алкоголя. — Что за хрень с Эммой и Артёмом? Мы так не договаривались. Абрам посмотрел на него так, словно тот задал самый глупый вопрос из возможных. — Алекс, дело в том, что мы с тобой вообще ни о чём не договаривались. Ты не сказал мне о своих планах на Юсуповых. Не сказал, что хочешь посадить Максима вместо Дмитрия на место главы. Обо всём этом я узнал в Швейцарии, когда Дмитрий пришёл ко мне и при всех поставил меня перед выбором без выбора. Ты мог мне сказать, и мы бы вместе придумали план, в котором оба остались бы в плюсе. Но ты не сказал мне ни слова. То же самое с Золотым полумесяцем: ты заключил договор с Алессандро, и вы вместе решили, что во главе Золотого полумесяца встанет Алесио. Для Руссо это отличная возможность, как и для тебя — ведь Алесио по уши влюблён в Кейтлин, благодаря чему ты спокойно будешь им манипулировать. Но ты опять мне ничего не сказал. Ты снова действовал за моей спиной, при этом прекрасно понимая, что скрыть свои действия от меня не сможешь. По крайней мере, я надеюсь, что ты это понимал, потому что если нет — я в тебе безумно разочаруюсь. В глазах Хэдфорда промелькнуло нечто похожее на беспокойство, но он быстро скрыл это за маской раздражения. — Ты не тянулся ни к Золотому полумесяцу, ни к Волковым. Ты взял за цель Африку и Азию, — напомнил он. — Да, — кивнул Абрам, сделав небольшой глоток и медленно смакуя вкус на языке. — Ты прав, мне ни то, ни другое особенно не нужно. Однако ты, мой дорогой кузен, всё же был обязан предупредить меня, потому что то, что ты делаешь, несомненно касается и меня. И ты об этом прекрасно знал, но промолчал, решив, что мне не обязательно знать о твоих грандиозных планах. — Я собирался… — начал было Александр, но Абрам его перебил. Скучающий тон сменился на жестокий: — Ты не собирался мне ничего сообщать, пока твой план не воплотится в реальность. Ты можешь отрицать и говорить, что это не так, однако ты мне не доверяешь. Он сказал это без капли сомнения. Алекс открыл было рот, чтобы возмутиться, но не смог ничего придумать и захлопнул его, заставив уголки губ Виснински приподняться. — Я знаю, что это ты организовал ту неожиданную проверку в моей компании в Пекине, чтобы отвлечь моё внимание от того, что творится в Европе. Но, опять же, как ты уже сказал, я не целился на Золотой полумесяц, как и на Россию. Ты обезвредил меня, забыв о том, что твоя главная проблема — не я. — Его улыбка напоминала скорее оскал, чем что-то другое. — Юна хочет продлить свои территории. И если раньше я бы попросил её не лезть к тебе, сейчас я делать это не собираюсь. Ты недооценил её. Зациклился на мне — и на Александре — и именно из-за этого проморгал момент, как она медленно, шаг за шагом подбиралась к тебе. И в итоге вы сейчас равны. Она за жалкие пару лет сделала то, над чем Хэдфорды работали столетиями. И ты почему-то решил, что я смогу контролировать её из-за того, что мы пара? — Он усмехнулся и покачал головой. — Алекс, я раскрою тебе маленький секрет: если в нашей паре и есть тот, кто может влиять на второго, это далеко не я. Ты думаешь, я сильно ей нужен? — Он горько рассмеялся. — Нет, Алекс. Я для неё просто удобен. И когда я перестану таковым быть или попробую надавить на неё, она рассмеётся мне в лицо, похлопает по плечу и, развернувшись, уйдёт. Тогда как я в итоге останусь ни с чем. Именно благодаря ей я сохраняю свои позиции в Китае. И если наши отношения закончатся, Минджу легко договорить Абрам не смог Александр громко рассмеялся и покачал головой. Привлекая внимание нескольких проходивших мимо гостей — Ты серьёзно думаешь, что я слепой? И поверю в то, что ты не говоришь ей ничего только из-за того, что если она уйдёт, ты лишишься весомого союзника в Китае? Рам, за кого ты меня принимаешь? Просто признай, что ты влюбился в неё и начал думать не головой, а своим членом. Абрам ничего не ответил, не став ни подтверждать, ни отрицать слова брата. Он и правда думал, что они с Юной и правда в отношениях? Это было смешно — учитывая, что он не то что ни разу не переспал с ней, они нормально толком и не целовались. — Алекс, — Виснински усмехнулся, — я не из тех, кто думает членом, и ты это знаешь. Ты прав, я мог бы что-то ей сказать, однако она меня не послушает. И что куда важнее, — он медленно подошёл к брату и убрал несуществующую пылинку с его пиджака, — твоя личная жизнь, как и личная жизнь Эммы, меня не касается. Если ты думаешь, что это, — он кивнул в сторону сестры, которая о чём-то разговаривала с Артёмом, — спектакль и его рыжее тельце, ты глубоко ошибаешься. Я не был в восторге, когда Эмма сказала мне о том, что они с Волковым начали отношения, но что я уж точно не собираюсь делать — это останавливать её. Эмме двадцать три года, она взрослая девушка и вправе выбирать себе того, с кем хочет встречаться. Ты прекрасно знаешь, что ни я, ни папа, ни близнецы никогда не думали о том, чтобы заставить Эмму встречаться или выйти замуж за того, за кого она не захочет. Она единственная, кто имеет право выбора в этом плане. И пусть признаю, Артём Волков был последним человеком, которого мы ожидали увидеть рядом с Эммой, но если она выбрала его — мы не станем давить на неё. Это её выбор, и мы примем его, каким бы неожиданным и неприятным тот ни был. А что касается твоих планов — ты можешь не менять их. Правда, что-то мне подсказывает: если ты попробуешь избавиться от Артёма, Эмма избавится от тебя. Так что будь осторожен. Это я тебе советую не как наследник, а как брат Эммы и твой кузен. Тебе ли не знать, какая наша принцесса упрямая. С этими словами он отступил, похлопал Александра по плечу и, чокнувшись краем своего бокала об его, развернулся и пошёл к Юне, которая разговаривала о чём-то с Мэри, Стюартом, Арией и Амалией. Чувствуя, как Алекс пытается прожечь в его спине дыру своим взглядом, стоило ему подойти, как дядя слегка напрягся и бросил быстрый взгляд на Алекса, который после его ухода залпом осушил свой стакан. Стюарт вопросительно вскинул бровь, но Рам сделал вид, что не заметил этого, и обнял Юну за талию. — mi alma, ты закончила здесь? Если да, то поехали, — прошептал он на ухо так, чтобы родственники услышали лишь только прозвище. Юна обернулась к нему, быстро посмотрела на Александра, что-то поняла и взяла его под локоть. — Да, ты прав, нам пора. Завтра ещё с утра вылет, — кивнула она. Сказала это негромко, но так, чтобы все из их маленького круга услышали. — Хорошо, можете ехать. Мы будем через пару часов, — сказала мама и открыла свой клатч, явно намереваясь дать им ключ-карту от квартиры. — Не надо, — остановил маму Абрам. Мэри подняла взгляд, уже держа в руках карту, и недоумевающе посмотрела на сына. — Мы сняли номер в отеле, — сказал он. Мама поджала губы, опустив руку с ключом. — Вы могли бы остаться дома. Там осталось и свободных мест много, так что… — Нет, мам. Мы лучше поедем. Оттуда ближе к аэропорту, — отрезал Абрам, и в его голосе прозвучала та самая стальная нотка, которая не предполагала возражений. Мэри посмотрела на него долгим взглядом, потом перевела глаза на Юну. Та лишь слегка пожала плечами — мол, я тут ни при чём. Женщина тяжело вздохнула, спрятала карту обратно в клатч и шагнула вперёд, чтобы поцеловать сына в щёку, а затем кивнула Юне. — Тогда будьте осторожны. И... зайдите на завтрак, — она сделала паузу, которую прервал Стюарт: — Да, я приготовлю на завтрак вафли. Так что будем рады вас видеть. — Учитывая, что после мероприятий вы спите до обеда, к тому времени, как вы будете завтракать, нас уже не будет в стране, — хмыкнул Абрам. — Но всё же спасибо за приглашение, — улыбнулась Юна. Они коротко попрощались, развернулись и молча пошли к выходу. Рам достал телефон и быстро написал брату и сёстрам, что они уехали. После чего, перед самым выходом, снял свой пиджак и накинул его на плечи Юны. Так как, несмотря на утреннюю жару, к вечеру стало довольно прохладно. Она не поблагодарила. Не посмотрела на него. Даже не замедлила шаг. Но и не сбросила пиджак — что уже было чем-то. Абрам не знал, радоваться этому или злиться ещё больше. Наверное, и то, и другое одновременно. Они вышли на улицу, где уже ждала машина. Водитель открыл дверь, и они молча забрались внутрь. Перегородка поднялась. Тишина в салоне стала оглушающей. Абрам уставился в окно на проплывающие мимо огни Токио. Юна — перебрала почту на телефоне Каждый думал о своём. Или об одном и том же — но никто не решался заговорить первым. Двадцать минут до отеля растянулись в вечность. Доехав до отеля, они также молча поднялись на этаж, где было снято два номера. Юна, не оборачиваясь, достала ключ-карту, приложила к считывателю и шагнула внутрь. Абрам замер у своей двери, сжимая в руке собственную карту, но не прикладывая её. Как раз когда она собиралась уже закрыть дверь, Рам — сам не понимая, что творит — рванул к ней и перехватил дверь. — Кого чёрта? — хмуро спросила она, продолжая придерживать дверь, не закрывая её, но и не позволяя ему зайти. — Нам нужно поговорить, — сказал он и без разрешения резко дёрнул дверь на себя. Ким от неожиданности отпустила её и отступила на шаг. — Нам не о чем с тобой разговаривать, — холодно бросила она, скрестив руки на груди. — Если это касается работы — давай поговорим об этом завтра утром. Как я поняла, на завтрак с родственниками ты не собираешься. Она хотела ещё что-то добавить, но Виснински перебил её: — Ты меня избегаешь. Юна не дрогнула и не изменилась в лице, продолжая оставаться бесстрастной. — Не придумывай. У меня были дела. — Неужели? — Абрам усмехнулся. — Пять месяцев. Он медленно подошёл к ней, но та не отступила. — Неужели за пять месяцев у тебя не было ни одного свободного дня или хотя бы пары минут, чтобы не то что приехать, а ответить мне на звонок или сообщение? Да что там — я сам не раз приезжал к тебе, хотел увидеться, но каждый раз по какой-то чудесной причине у тебя была командировка и ты уезжала. Мы договорились, что будем видеться хотя бы раз в месяц, но ты отменила каждую нашу встречу. Он сделал ещё шаг навстречу, и Юна уже не могла отступить — он почти прижался к ней всем телом. — У меня были дела, — повторила она. — Ну конечно, — Абрам закатил глаза. — Ты не могла найти времени на меня, так как была занята, но зато ты с лёгкостью находишь время для встреч с этим… Цзян Фэем, господи. Девушка закатила глаза, а потом сама подошла к Абраму вплотную. — Я уже говорила это, однако повторюсь, если ты не понял с первого раза: ревность — не то чувство, которое ты имеешь право ко мне испытывать. Мы с тобой изначально договорились и проговорили пункт о том, что ты развлекаешься с кем хочешь, как и я. Это деловое соглашение, Абрам, если ты не забыл. И в него уж точно не входит право проверять, кто с кем спит. С Цзян Фэем у нас просто секс и ничего больше. Он мне удобен и слишком часто находится под рукой, когда это необходимо. Поэтому это продолжается не первый год. Она говорила это ровно, холодно, чеканя каждое слово, будто зачитывала пункт договора. И каждое её слово вонзалось в него глубже предыдущего. Абрам смотрел на неё. На её бесстрастное лицо. На сжатые губы. На глаза, в которых не было ничего — ни сожаления, ни злости, ни даже попытки сделать больнее. Просто факты. Просто условия игры, в которую он сам согласился играть. — Просто секс, — повторил он. Голос его был тихим, почти беззвучным. — Просто удобно. Просто под рукой. — Да, — сказала она, не отводя взгляда. — А я? — спросил он. — Я для тебя тоже просто удобен? Тоже просто под рукой, когда необходимо? Юна молчала. Секунду. Две. Три. — Ты сам знаешь ответ, — сказала она наконец, и в её голосе впервые за этот разговор проскользнуло что-то, похожее на усталость. — Не заставляй меня произносить это вслух. Абрам медленно кивнул, отступил на шаг, потом на второй. Развернулся и вышел в коридор, аккуратно закрыв за собой дверь — Спокойной ночи, Юна, — сказал он, не оборачиваясь. И пошёл в свой номер . **** Как только за Абрамом закрылась дверь, Юна обессиленно упала на кровать так, словно была куклой, у которой после выступления обрезали нитки. Ложь стала привычной для неё, когда дело касалось Абрама Виснински. — Проклятие, — прошептала девушка, дёрнула заколку из волос и позволила длинным чёрным волосам водопадом рассыпаться по спине. Она запустила пальцы в волосы, слегка царапая кожу головы ногтями, и пытаясь взять себя в руки и успокоиться. Она не должна была изначально соглашаться на это. Она должна была внять словам бабушки: «Он не тот, кто подходит тебе в кандидаты даже для договорных отношений». Должна была. Но не стала. И теперь расплачивалась за это. Она знала о том, что к ней чувствует Абрам. Давно начала подозревать это, но не обращала внимания. Хотя не раз ловила его взгляды там, где их не должно было быть. На переговорах, когда он смотрел не на документы, а на неё. На мероприятиях, когда его глаза находили её в толпе, даже если между ними были десятки людей. В машине, когда он думал, что она смотрит в окно. Она всё видела. Всё замечала. Просто делала вид, что нет. Она, в отличие от Абрама, прекрасно знала, что у этого нет и не будет будущего. Да, он привлекал её как мужчина. Он был интересен ей как собеседник и человек. Но любовь — или что-то на подобие этого — она к нему не испытывала. Она не была влюблена в него так, как он в неё. Нет. И поэтому не могла позвонить ему, приблизиться — потому что прекрасно понимала: их взгляды схожи во многом, но точно не в том, что может быть между ними. Да, она могла закрыть глаза, позволить себе воспользоваться им. Но он был её — пусть она в этом никому никогда не признается — другом. И она не хотела портить то, что между ними, краткосрочной интрижкой. Ведь в отличие от того же Цзян Фэя, она не могла бы игнорировать его присутствие или забыть о его существовании. Они работали вместе и в будущем будут взаимодействовать ещё чаще. С Цзян Фэем всё было просто. Он появлялся, когда нужно, и исчезал, когда она его отпускала. Он не задавал вопросов, не ждал звонков, не смотрел на неё так, будто она была центром его вселенной. С ним не нужно было притворяться. И не нужно было бояться, что однажды он попросит большего, чем она готова дать. С Абрамом всё было иначе. С ним даже самый короткий разговор превращался в шахматную партию, где каждый ход мог стать фатальным. С ним нельзя было «просто переспать» и сделать вид, что ничего не случилось. Потому что он бы не сделал вид. Он бы смотрел на неё так же, как смотрел всегда, — только теперь в его взгляде прибавилось бы ещё и знание и понимания . А она не была готова к этому. Не была готова к тому, чтобы рухнула последняя стена между ними. Было бы проще ненавидеть его или любить — так, как он. Но она не могла. Она его не ненавидела, но и не любила. Он её привлекал, но при этом что-то в нём, в его взгляде заставляло её не поддаваться искушению. Может, то, как он смотрел на неё, — так, будто не видел никого кроме неё. Может, дело было в том тёмном желании, с которым он смотрел на неё весь этот вечер. Но будь это просто желание, она бы просто развлекалась с ним, и они оба мирно пришли бы к решению, что это ничего не значит. Но помимо этой тьмы в его глазах было что-то тёплое. Что-то, что пугало её больше, чем его холодный, пустой взгляд. Но помимо этой тьмы в его глазах было что-то тёплое. Что-то, что пугало её больше, чем его холодный, пустой взгляд. Потому что холодный взгляд она умела расшифровывать. Она и сама девяносто девять процентов времени смотрела на людей таким взглядом. Он был привычным и понятным. Она никогда не вздрагивала от такого взгляда, устремлённого на неё, но все вздрагивали и напрягались, стоило ей посмотреть на них таким образом. Они с Абрамом были слишком разными и в то же время похожими друг на друга, чтобы Ким пугалась его, а он — её. Они были как два дьявола, что искушали друг друга. Каждый знал, на что способен другой. Каждый видел ту тьму, которую прятал за маской. И ни один не отворачивался в ужасе — потому что у каждого за плечами был свой счёт теней. Они не боялись друг друга. Оба привыкли управлять, командовать и доминировать. Юна с уверенностью могла сказать, что не сможет уступить, и была уверена, что и Виснински не сможет этого сделать. В паре всегда есть тот, кто отступает, позволяет и поддаётся. И она знала: это точно будет не она. Как и Абрам. Ни один из них не поддастся другому и не встанет на колени. Это знание было одновременно и спокойным, и пугающим. Потому что если никто не готов уступить — значит, их союз обречён с самого начала. Они будут бесконечно тянуть канат, проверять границы, испытывать терпение друг друга, пока однажды не порвётся что-то, что уже нельзя будет починить. Юна не боялась проиграть в битве. Она боялась, что эта битва никогда не закончится. Что они застрянут в этом вечном танце — ни вперёд, ни назад, ни шагу в сторону. Её пугало, интриговало и привлекало это противостояние. Но она не собиралась вступать в эту схватку, так как не была готова тратить своё время на то, что либо быстро закончится и оставит её без пользы, либо продлится вечность и также оставит её без выгоды. Потому она искренне надеялась, что после сегодняшнего вечера Абрам наконец-то всё поймёт и будет действовать так же, как и она. А иначе их игре в ближайшее время придёт конец. Юна перевернулась на спину и уставилась в потолок, просчитывая варианты. Если Абрам продолжит давить, если не сможет взять свои чувства под контроль — придётся разрывать соглашение. Потери будут. Но лучше потерять часть, чем проиграть всё. Она не позволит себе стать заложницей чужих эмоций. Даже его. Особенно его. Ты должен понять, Рам, — сказала она тихо, словно он мог её слышать сквозь стену. — Между нами может быть только сделка. Всё остальное — роскошь, которую мы не можем себе позволить. И, может быть, чтобы вбить это в него окончательно, ей придётся стать льдом и укрепить стену. Но она это сделает. Юна не хотела, чтобы он питал пустых надежд. Поэтому и была такой холодной. Поэтому и избегала его. Да, она обещала дать ему шанс, но сейчас этот шанс мог только всё усугубить. Они получат от этого союза всё, что он сможет дать. А потом разойдутся, как в море корабли. Он женится. Она выйдет замуж. Может быть, даже за того же Цзян Фэя — если к тому моменту он ещё будет ей удобен. Или за кого-то другого. За того, кто не будет смотреть на неё так, будто она — единственный источник света в его тёмном мире. Она не хотела для него такой участи. И для себя — тоже. Потому что если она позволит себе хоть на мгновение поверить, что между ними может быть что-то большее, чем выгода и расчёт, то потом, когда этот мыльный пузырь лопнет, падать будет слишком больно. — Лучше горькая правда сейчас, чем сладкая ложь потом, — прошептала она, сжимая край простыни. — Ты заслуживаешь кого-то, кто сможет быть с тобой по-настоящему. И мы оба прекрасно знаем, что это не могу быть я. Она встала с кровати, прошла к барной стойке, взяла лист бумаги и начала писать. Рука не дрожала. Строки ложились ровно, аккуратно, без единой помарки — как всегда, когда дело касалось работы. Но это была не работа. Это письмо станет тем, чем он захочет: либо запятой, после которой вся их игра будет продолжаться уже с более чёткими границами, либо точкой, после которой они разойдутся и начнут всё с чистого листа уже без друг друга. Она потратила на его написание около пятнадцати минут и закончила коротким: «Выбор за тобой. И я приму любое твоё решение». Юна перечитала написанное ещё раз, всматриваясь в каждую букву, словно пыталась найти оправдание, чтобы разорвать лист и начать заново. Или не начинать вовсе. Но слова были правильными. Честными. И от этого ещё более беспощадными. Она сложила письмо пополам, потом ещё раз, вложила в конверт, который нашла в ящике стола, и надписала: «Абраму». Она решила вручить его ему перед отлётом, поэтому оставила конверт на столе и снова пошла к кровати. ***** Ты могла бы мне сказать, — твёрдо сказала Кейтлин. По её щекам катились слёзы, но девушка как будто бы этого не замечала. Эмма поджала губы. Больше она не пыталась что-то объяснить, потому что если бы Кейт хотела и могла её услышать, сделала бы это час назад. Они стояли на крыше здания, где проходила выставка. Виснински знала, что подруга потребует объяснений. Это было логично — ведь за все те годы, что они вместе ездили к Волковым, Эмма и Артём не проявляли друг к другу ни капли интереса. Он, в отличие от братьев, сразу их раскусил и не повёлся на их игру, как бы они ни старались. Поэтому ни одна из девушек и не интересовалась им. И вот теперь — Эмма появляется под руку с Артёмом на мероприятии, где собралась чуть ли не вся мировая элита. И делает вид, что они пара. Кейтлин не была дурой. Она понимала, что это неспроста. Что за этим стоит какой-то план, какая-то игра, какой-то расчёт. Но боль была не от этого. Она сжала перила так, что побелели костяшки, и уставилась в ночной город, невидящими глазами провожая огни Йокогамы. — Ты могла бы мне сказать, — повторила она уже тише. — Мы же всегда всё рассказывали друг другу. Всегда. — Знаю, — тихо ответила Эмма, делая шаг вперёд и останавливаясь рядом. — Прости. Кейтлин повернулась к ней, поджала губы и, покачав головой, ушла с крыши, громко хлопнув дверью. Эмма осталась одна. Ветер трепал её волосы, бросая в лицо пряди, которые она даже не пыталась убрать. Она смотрела туда, где только что стояла подруга, и чувствовала, как где-то внутри разрастается холодная, тяжёлая пустота. Она могла бы догнать. Могла бы схватить за руку, развернуть, заставить выслушать. Но она слишком хорошо знала Кейтлин, чтобы понимать: сейчас подруга не станет её слушать. Ей нужно было время, чтобы обдумать ситуацию и взять свои бушующие эмоции под контроль. Эмма вздрогнула от очередного порыва ветра, когда на её плечи опустилось что-то тёплое. Это был пиджак. Приятный аромат дорогого одеколона и чего-то непонятного, но безумно вкусного окутал её, а сильные руки крепко обняли, прижимая к твёрдой груди. Эмма глубже втянула носом пряный мужской запах и, прикрыв глаза, доверчиво прильнула к чужому телу. — Ты в порядке? — хриплый шёпот у уха заставил табун мурашек побежать вдоль позвоночника. Она не ответила сразу. Просто стояла, чувствуя, как тепло его тела постепенно вытесняет холод, который поселился внутри после разговора с Кейтлин. Как его руки — надёжные, сильные, чужие и в то же время такие правильные — удерживают её, не давая рассыпаться на мелкие осколки. — Нет, — наконец выдохнула она, даже не пытаясь притворяться. — Но, буду Артём ничего не сказал. Только чуть сильнее сжал её в объятиях, утыкаясь носом в её макушку. Они стояли так на крыше, под холодным ветром и звёздами, и это было неправильно — потому что они не были настоящей парой. И правильно — потому что в этот момент никому из них не хотелось быть ни с кем другим. — Поехали, — сказал он тихо, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ей в глаза. — Ты замёрзла. И я не хочу, чтобы ты простудилась. — А если я не хочу уезжать? — спросила она, глядя на него снизу вверх. — Тогда я останусь с тобой, — ответил он без колебаний. — Надеюсь, ты пожалеешь и меня, и себя, и мы хотя бы зайдём внутрь. А то здесь ветрено. А по условиям нашего договора с твоими братьями я отныне буду получать за всё плохое, что с тобой случится, даже если не имею к этому никакого отношения. — Какой ещё договор? — нахмурилась Эмма, поворачиваясь в кольце чужих рук и смотря в пронзительные серые, как грозовое облако, глаза. — Весьма короткий и понятный. «Береги принцессу, иначе мы найдём тебя даже в аду». Подписан этот договор ударом в челюсть от Райна А Абрам пообещал, что если я посмею тебя обидеть, то он как минимум меня изувечит. А мне жизнь дорога, знаешь ли. Эмма рассмеялась и прижалась щекой к чужой груди, слушая, как медленно бьётся сердце. Глубоко, размеренно, спокойно и это заставляла её сердце также замедляться и успокаиваться Ты боишься моих братьев? — спросила она тихо. — Я уважаю твоих братьев, — поправил он. — И твоего дядю. Эмма кивнула, а потом подняла голову и, потянув мужчину за галстук, заставила наклониться и поцеловала его. Несколько секунд Артём стоял как статуя, явно не ожидая подобного. А потом усмехнулся ей в губы и ответил. Поцелуй почти сразу стал жадным — никто из них не хотел отдавать контроль. Отпустив галстук, Эмма обняла его за шею, тогда как его руки медленно бродили по её спине. Он прижал её к ограждению, и они оторвались друг от друга, тяжело дыша. — Думаю, нам всё же стоит уехать, — хмыкнула Виснински, стирая свою помаду с чужих губ. Волков кивнул, и они, отдышавшись, вышли с крыши и медленно спустились вниз. Торопливо попрощавшись со всеми и узнав, что Абрам с Юной уже уехали, они отказались от предложения Мэри поехать в её квартиру. Кейтлин уже немного успокоилась, но продолжала с недовольством смотреть на Артёма так, словно хотела прожечь в нём дыру. Как и Алекс, который выглядел так, будто готов броситься на Волкова и силой оторвать его от Эммы, явно недовольный тем, что его планы летят коту под хвост. У дверей их нагнала Оливия, которая проводила их хитрой улыбкой. Они вышли на улицу, где уже ждала машина. Артём открыл дверь, помог ей забраться внутрь, а сам обошёл с другой стороны и сел рядом. Перегородка между ними и водителем поднялась почти мгновенно — по его короткому жесту. Как только это случилось, девушка не позволила ему сказать и слова — ловко забравшись к нему на колени, снова впилась в его губы. Теперь не было ни ветра, ни холодного ограждения за спиной, ни риска, что кто-то зайдёт и застанет их. Была только теснота салона, запах его одеколона, смешанный с горечью виски, и жар, который, казалось, вот-вот подожжёт кожу. Эмма заёрзала на чужих бедрах чувствуя уже явное желание Артём глухо зарычал ей в губы, одной рукой придерживая за талию, чтобы она не упала, а второй запуская пальцы в её волосы, слегка оттягивая их у корней. Эмма выгнулась дугой, чувствуя, как мурашки бегут по спине от этого простого, но такого интимного жеста. Машина плавно тронулась с места, но ни один из них не обратил на это внимания. Весь мир сузился до губ, до рук, до прерывистого дыхания, которое становилось всё чаще и чаще. — Ты с ума меня сводишь, — прохрипел Артём, отрываясь от неё ровно настолько, чтобы встретиться с ней взглядом. В его глазах зажглось пламя, от которого у Эммы перехватывало дыхание. — Взаимно, — прошептала она, вновь припадая к его губам, не желая тратить драгоценные мгновения на слова. Водитель, уловив напряжение, едва заметно добавил громкости музыке. Артем скользнул губами от ее губ к шее, затем ниже, к груди. Эмма, полностью отдавшись моменту, прижималась к нему, тихо стоная ему в ухо, теряя счет времени и пространства. Она не помнила, как они доехали до отеля, как вошли в номер, как одежда летела на пол. Пришла в себя Эмма когда уже лежала на чужой груди пытаюсь восстановить дыхание и сердце биения нужно в душ пошептала Эмма охрипшим от стонов и криков голос но в опорки своим словам она не свиделась с места ещё сильнее прижимаясь к нему Артём молчал. Его рука медленно гладила её по спине, пальцы чертили ленивые узоры на влажной от пота коже. Он тоже дышал тяжело, неровно — словно только что пробежал марафон. Через пять минут, — сказал он наконец, и его голос был таким же хриплым, как у неё. — Дай мне пять минут. Эмма не стала спорить. Она закрыла глаза и просто слушала, как бьётся его сердце под её щекой — гулко, сильно, как будто пыталось вырваться из груди. В комнате было темно. Шторы не задергивали, лунный свет просачивался в окно, рисуя на потолке причудливые тени. — Ты пожалеешь? — спросила она тихо, не поднимая головы. — О чём? — его голос звучал скучающе, но Эмма чувствовала, как напряглись мышцы под её щекой. — Об этом. О том, что сделали. — Если бы мог, остановил бы это ещё на крыше, — так же спокойно ответил он. — И поверь мне, единственное, о чём я сейчас могу думать, — это о том, как хорошо мне было с тобой. И как сильно я хочу, чтобы это повторилось. Эмма усмехнулась. За последние пару часов он заставил её потерять счёт тому, сколько раз она достигала пика. И, кажется, не собирался останавливаться. На этом она решила больше не задавать вопросов. По крайней мере, сегодня. Она просто лежала на его груди, чувствуя, как его пальцы лениво перебирают её волосы . —- На следующий утро Артем проснулась от того что чей-то мягкий губы целовали его торс он не открыл глаза позволя себе насладится мягкими прикосновениями от которых по его телу снова раздевалась волна жара когда он открыл глаза Эмма посмотрела на него но не прекратила целовать каждый кубик его пресса а потом медленно поднялась и оседлала его бедра не капли не смещаясь того что простынь в которую она накинула на. Голое тело медленно соскользнула собравшись вокруг талии доброе утро хрипло сказал он наблюдая за тем как Эмма ногтям рисует узоры на его груди доброе хмыкнула девушка не оторвана следя за своим пальцем — Ты всегда такая настойчивая по утрам? — Нет, — покачала она головой, а потом хитро улыбнулась. — Ты же хотел новую порцию. Уже передумал? Она наклонилась так, что между их губами осталось всего пара миллиметров. — О нет, теперь я хочу этого ещё больше, — сказал он, потянув её к себе. Но остановился, когда телефон завибрировал. Тяжело вздохнув, Артём потянулся к комоду и взял телефон. — Камила, — простонал он и ответил на звонок. — Вы с Эммой начали встречаться?! — так громко сказала она, заставив брата отдалить телефон от уха. — Вы двое надо мной издеваетесь?! Как давно?! О господи! Как вы?! О боже мой! — Слушай, Ками, давай поговорим об этом позже. Я занят. — Да? Очень? — в голосе Камилы послышалась улыбка. — А ты с Эммой сейчас? — Ты точно с Эммой? — усмехнулась девушка, а затем громко рассмеялась прямо перед тем, как Артём сбросил трубку. Он отложил телефон, посмотрел на неё — растрёпанную, счастливую, сидящую на нём верхом — и не смог сдержать улыбки. — Ты специально? — Ни капли, — она приложила руку к груди, изображая невинность. — Но было смешно. Артём покачал головой, а потом, перехватив её за талию, перевернул их так, что теперь уже он нависал над ней. — Теперь, — сказал он, наклоняясь к её уху, — когда нас никто не прервёт… Эмма не дала ему договорить, притянув к себе за шею. часов. Доехав до здания, где находилась квартира Мэри, Эмма долго не могла решиться выйти из машины. Ей нужно было поговорить с Кейтлин, объяснить ей всё. Она должна была. Но не могла. Кейт, пусть и отдалилась от брата, всё ещё помогала ему с делами. Поэтому, вероятнее всего, узнай она о планах Эммы — о них узнал бы и Александр. Эмма решила, что и перед подругой они будут играть пару. — Ты уверена? — уточнил Артём. Его лицо было спокойным, а голос — бархатным и успокаивающим. — Они должны поверить в то, что мы вместе, — твёрдо, уже без сомнения, сказала она. Волков молча кивнул, вышел из машины и открыл ей дверь. Благодарно кивнув, Виснински подала ему руку. В лифте они поднимались молча. Лишь у приоткрытых дверей квартиры Эмма натянула привычную улыбку. Внутри было шумно. Стюарт, Алекс и Райн стояли у плиты, споря о том, кто из них возьмёт на себя завтрак. Мэри, Ария и Оливия обсуждали новости, сидя на диване, тогда как Кейтлин с Жаном и Бриджит уселись прямо на полу и смотрели телевизор. Их появление заметили не сразу. Артём скинул с себя пиджак, подал ей тапочки, и только после того, как они появились в гостиной, все остальные замерли и уставились на них. — Да этот завтрак явно будет невыносим, — простонала Эмма на испанском. Артём хмыкнул и, слегка сжав её руку, произнёс громко, обращаясь ко всем: — Всем доброе утро. Или уже добрый день? **** Солнечный свет режет глаза, заставляя снова закрыть их. Когда Абрам их открывает, голова раскалывается из-за почти полного отсутствия сна ночью. Руки ноют — видимо, он слишком сильно вчера врезал кулаком в стену. Повернувшись на живот, Виснински поднял руку в попытке найти телефон и, нащупав его на прикроватной тумбочке, посмотрел на время. Семь часов утра. Он проспал от силы часа два — два с половиной, и то с натяжкой. Тяжело вздохнув, он лёг обратно на спину и сел в кровати. В голове со скоростью света пронеслись воспоминания прошлой ночи. Её голос. Холодный, ровный, как всегда: «Ты не имеешь права на ревность». Её глаза — каре-зелёные, те, в которых он утопал едва ли не с их первой встречи, с которой прошло двенадцать лет. Которые смотрели на него так, будто он не важный и не особо нужный, но всё же полезный ресурс. Её пухлые губы, что каждый раз приковывали его взгляд к себе на больше необходимого времени, произносящие слова о том, что между ними только сделка. Только игра. Только удобство. Абрам провёл рукой по лицу, чувствуя, как в груди снова закипает знакомая, тянущая боль. Он встал, подошёл к окну и отодвинул наполовину задёрнутую штору. И пару мгновений смотрел на Японию под своими ногами — невидящим взглядом, одновременно смотря и не видя ничего. Медленно опустив взгляд, Рам уставился на свои руки. Кровь на костяшках засохла, кожа снова начала бледнеть, а вены стали выделяться ещё сильнее. Словно напоминая ему, что прошлая ночь была не сном, а реальностью. Он сжал пальцы в кулак, чувствуя, как запёкшаяся кровь трескается на сгибах. Физическая боль отвлекала. Не сильно, но хотя бы не давала утонуть в том, что происходило в голове. Он всегда славился тем, что всегда держал всё под контролем. Его лицо никогда не выражало того, чего он не хотел. Язык не произносил того, что было неуместно. На его столе всегда царил почти операционный порядок, книги на полках были расставлены по авторам, жанрам и алфавиту. Волосы всегда были уложены — если не считать времени отдыха, которого за последние пять лет почти не было. На его одежде никогда не было ни складки. Но несмотря на всё это, в его жизни было то, что он не мог контролировать. Чувства. А в особенности — чувства к одной до безумия красивой девушке. Ким Юна заняла место в его сердце с самой первой их встречи и с каждым годом расширяла свои владения в нём. Словно тихий захватчик, она не объявляла войну, не требовала капитуляции — она просто была. И этого оказалось достаточно, чтобы все его барьеры, все стены, вся самодисциплина пошли трещинами. Он не мог приказать себе перестать думать о ней. Не мог заставить сердце биться ровнее, когда она входила в комнату. Не мог контролировать этот дурацкий всплеск адреналина, когда их взгляды встречались. Контроль был его стихией. Его оружием. Его щитом. Но против неё щит не работал. — Когда ты успела? — прошептал он, глядя на дверь, так словно мог увидеть девушку за ней Когда ты успела стать всем? Ответа не было. И не будет. Он знал это. И продолжал надеяться, что однажды сможет вырвать её из себя корнями. Или — что было куда привлекательнее — получит окончательный ответ и опустится на колени перед ней. Хотя он сомневался, что уже не сделал этого. Приведя себя в порядок, Абрам вышел из номера. И в тот же момент дверь напротив открылась — медленно, с тигриной грацией. Из неё вышла Юна. Как всегда — идеальная. Длинные чёрные волосы нежными волнами ниспадали на её спину. На её лице, как всегда, был минимум макияжа — только то, что подчёркивало природную красоту, а не пыталось её заменить. Чёрная атласная рубашка с парой расстёгнутых верхних пуговиц слегка открывала её шикарное декольте. Широкие белые брюки струились при каждом шаге, а высокие чёрные каблуки делали её ещё более недосягаемой. С большим трудом прекратив разглядывать её, Абрам поднял взгляд к её лицу, встречаясь с ней взглядами. Её глаза, как и всегда, были спокойными и ничего не выражали. Ни радости от встречи. Ни сожаления о вчерашнем. Ни надежды на сегодня. Ничего. Просто два осколка каре-зелёного льда, которые смотрели на него так, будто он был частью интерьера. Чем-то, что существует, но не заслуживает отдельного внимания. Абрам почувствовал, как где-то внутри снова закипает знакомая горечь. Он ждал этого взгляда. Знал, что увидит именно его. Но каждый раз надеялся на чудо. Чуда не произошло. — Доброе утро, — коротко сказала она, и уголки её губ приподнялись в улыбке. Но это не было той улыбкой, которая могла бы согреть. Это была улыбка вежливости — та, которую она носила на всех мероприятиях Которая просто существовала, чтобы соблюсти приличия. Абрам смотрел на эту улыбку и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Потому что даже такая — фальшивая, пустая, дежурная — она делала её ещё более прекрасной. И ещё более недосягаемой. — Доброе, — ответил он, и его голос прозвучал глухо, как будто он говорил не с ней, а со стеной. Юна кивнула — коротко, как бы между делом, — и двинулась к лифту. Абрам — следом, как на привязи. В лифте они встали по разные стороны, как будто даже случайное прикосновение было под запретом. Абрам опёрся плечом о стену, скрестил руки на груди и уставился в пол. Не решаясь поднять голову тишина между ними было такой тяжелый что ему Казалось ещё несколько минут и в лифте нельзя будет дышать — Ты не спал, — сказала она. Прерывая тягучей молчания это был не вопрос а скорее утверждение по этому Абрам нечего не ответил — Ты тоже, — заметил он не поднимая головы. Юна также не стала не подтверждать или отрицать его слава — У тебя кровь заметила она, и в её голосе мелькнуло что-то неуловимое. Абрам опустил взгляд на свои руки. Перед выходом кровь вроде остановилась, но сейчас костяшки снова кровоточили. — Пустяки, — сказал он, на всякий случай проверяя манжеты рубашки на наличие пятен. Юна ничего не ответила, но её взгляд всё же задержался на его руках дольше, чем следовало. Может, это ему показалось. Может, он просто хотел в это верить. Лифт остановился, двери открылись, и они вышли в холл. До автомобиля они также дошли в тишине. Машина ждала у входа. Водитель открыл дверь. Абрам пропустил Юну вперёд, как того требовали правила, и только после этого сел сам. Из их отеля до аэропорта, где их уже ждут частные джеты семьи, было около часа пути без пробок. Целый час. Абрам откинулся на сиденье и закрыл глаза, надеясь, что хотя бы часть этого времени удастся провести в полудрёме. Или хотя бы сделать вид, что он спит, чтобы не пришлось разговаривать. Или делать вид, что не хочет разговаривать. Юна сидела рядом, и он чувствовал её присутствие каждой клеткой тела. Аромат её духов — вишня, цветы и что-то неуловимое — обволакивал его, опьяняя лучше любого алкоголя. Через какое-то время после его тщетных попыток хотя бы немного восполнить пробелы во сне — ведь с приездом в Нью-Йорк у него снова будет огромное количество работы, из-за которой он, вероятнее всего, ещё пару дней не сможет нормально спать: открытие нового филиала его компании в Японии, из-за которого он, собственно, и приезжал, переговоры с людьми из Африки и собрание глав Штатов для обсуждения дальнейших планов и решения вопросов о том, кого назначить главным на их новых территориях, — у него было очень много дел. И он резко открыл глаза, почувствовав прикосновение чужой руки. Не моргая, он наблюдал за тем, как Юна, открыв свою сумочку, достала из неё пластыри и маленькую бутылочку перекиси. — Можно? — она кивнула на его руки. Абрам поспешно вытянул их, как нашкодивший школьник перед учителем. Ким взяла их и, продвинувшись чуть ближе, положила его руку на свои колени, затем медленно начала обрабатывать. Виснински так увлёкся наблюдением за её пальцами, что когда перекись коснулась его кожи, дёрнулся неосознанно. Юна ничего не сказала — просто подняла его ладонь, поднесла к губам и подула на раны, словно он был маленьким ребёнком. Абрам затаил дыхание. Она была так близко, что он чувствовал тепло её дыхания на своей коже. Так близко, что мог разглядеть каждую ресницу, каждое едва заметное движение её лица. Так близко, что не верил, что это происходит на самом деле. Юна аккуратно наклеила пластырь и нежно подушечками пальцев погладила его костяшки — словно проверяя, хорошо ли держится, — Не двигайся, — сказала она тихо, переходя ко второй руке. Он не двигался. Он даже дышать старался реже, чтобы случайно не спугнуть этот момент. Потому что это было похоже на чудо — она здесь, она рядом, она заботится о нём. Возможно, это ничего не значило. Возможно, она просто проявляла ответственность по отношению к партнёру по сделке. Но он хотел верить, что это не так. — Готово, — сказала она, убирая руки, и Абрам почувствовал, как она забирает подаренное тепло, а на смену ему приходят привычная пустота и холод. — Спасибо, — сказал он, и голос предательски дрогнул, выдавая его с головой. — Не за что, — ответила она, отворачиваясь к окну и направляя всё своё внимание на вид за окном. Оставшуюся часть дороги они провели в тишине. Каждый был занят своими делами. Два частных самолёта стояли рядом друг с другом — белоснежные, сверкающие на утреннем солнце, с гербами семей на хвостах. Её — тигр, его — лев. Два хищника, которые делили одно небо, но летели сегодня разными курсами. Юна вышла из машины первой, когда водитель открыл дверь, даже не взглянув на него. Её люди уже ждали у трапа — собранные, молчаливые, готовые к вылету. Абрам задержался на секунду, глядя, как она идёт вперёд. Как ветер треплет её волосы. Как её силуэт становится всё меньше и меньше. Она остановилась у подножия трапа. И повернулась. Абрам уже догнал её и ожидал, что она попрощается. Однако вместо этого она открыла свою сумочку, достала из неё запечатанный конверт и протянула ему. — Прочитай это. И позже сообщи мне о своём решении. С этими словами она поднялась по трапу и скрылась в джете, не дав ему сказать и слова. Абрам остался стоять на лётном поле с конвертом в руке, чувствуя, как ветер треплет его волосы, а внутри всё замирает от нехорошего предчувствия. Он смотрел на белый прямоугольник — без имени, без подписи, без единого опознавательного знака. Только плотная бумага и его имя, написанное её аккуратным почерком на лицевой стороне. «Абраму». Он поднял взгляд на самолёт, чьи двигатели уже набирали обороты. За иллюминатором мелькнул её силуэт, но она не смотрела в его сторону. — Что ты задумала, цветочек? — прошептал он, сжимая конверт в руках так, что края впились в ладонь. Он мог бы вскрыть его прямо здесь. Мог бы прочитать, пока её самолёт ещё стоит на земле. Мог бы броситься к трапу, потребовать объяснений, разорвать этот конверт в клочья, если его содержание окажется тем, о чём он боялся думать. Но он не сделал ничего. Он просто стоял, смотрел, как её самолёт выруливает на взлётную полосу, и сжимал в пальцах её письмо — письмо, которое пахло вишней и цветами и которое он боялся открывать больше, чем любого врага. Взревели двигатели. Самолёт оторвался от земли, и Абрам проводил его взглядом до тех пор, пока он не превратился в крошечную точку в небе. — Мистер Виснински, — голос пилота прозвучал откуда-то сбоку, — нам пора. — Да, — кивнул он, не отрывая взгляда от неба. — Пора. Он развернулся и пошёл к своему самолёту, чувствуя, как конверт жжёт карман пиджака. Вес лёгкого письма казался невыносимо тяжёлым. То, что Юна не стала говорить ему в лицо, было написано на этом листе. То, что она боялась сказать. Или не хотела. Или считала, что так будет правильнее. Абрам поднялся по трапу, сел в кресло и долго смотрел на белый прямоугольник в своих руках. — Прочитай это. И позже сообщи мне о своём решении. Дверь самолёта закрылась. Двигатели загудели. А он всё смотрел на конверт и не решался его открыть. Потому что боялся, что это письмо поставит точку там, где он не был готов её ставить. Самолёт взлетел, и Токио остался внизу. Абрам глубоко вздохнул, разорвал конверт и начал читать. Абр первое что я хотела бы тебе сказать это то что чтобы не случилось и чем бы не закончилось наша игра ты навсегда останешься как мимум мои хорошим другом и союзником начало уже не предвещало ничего хорошего но он взял себя в руки и пусть и не с охотой начал читать признаю я уже давно подозревала что твои чувства ко мне выходят за рамки дружеских что уже говорить о портнерских я виновата в том что не сказала тебе прямо и не обрубила все на карнью я не должна была идти на эту игру ведь знала о твоих чувствах я была игристой когда приняла твое предложение прости меня Абрам перевёл дыхание. Пальцы, сжимавшие лист, слегка дрожали. Он знал, что этот разговор рано или поздно должен был состояться. Знал, что она не могла вечно молчать. Но читать это — на высоте десять тысяч метров, в кресле самолёта, который уносил его от неё всё дальше и дальше, — было почему-то в сто раз тяжелее, чем если бы она сказала это в лицо. Он заставил себя читать дальше. «Я не хочу причинять тебе боль. Возможно, это звучит глупо, учитывая всё, что произошло между нами, но это правда. Ты стал важной частью моей жизни — не только как партнёр по сделке, но и как человек, которому я могу доверять. А мы оба знаем, как в нашем мире это редко бывает. Рам, я знаю, что ты можешь не согласиться со мной, однако у нашего союза нет, не было и не будет будущего. Мы оба однажды встанем во главе своих семей. Никто из нас не сможет покинуть свои территории надолго. И что куда важнее: мы оба привыкли управлять и не знаем, как это — отдать контроль. Но отношения — вещь интересная. Они требуют полной отдачи. В отношениях не может быть двух глав. Одному из нас придётся прогнуться под другого. А я слишком хорошо знаю как себя, так и тебя, чтобы думать, что кто-то из нас может это сделать. Поэтому нам нужно выбрать: закончить всё сейчас — или тянуть до конца, понимая, что хороший финал нам не светит. Нам обоим по двадцать два года, и каждый из нас уже должен начать задумываться о спутнике жизни для себя. Так что давай решим это раз и навсегда. С искренней надеждой, Юна» Абрам дочитал последнюю строчку и замер. Письмо выпало из рук, приземлившись на колени. Он смотрел на него — на эти ровные, аккуратные строки, которые продуманно, без единой помарки выводила её рука, — и чувствовал, как мир вокруг перестаёт существовать. «С искренней надеждой». Надеждой на что? На то, что он выберет правильный вариант? На то, что он согласится закончить всё сейчас? Или на то, что он придумает какой-то третий путь, о котором она даже не подумала? Абрам провёл рукой по лицу, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный комок. Она права. Она, как всегда, права. У них нет будущего. Он знал это. Знал всегда. Но гнал мысль прочь, прятал за работой, за планами и сделками. Он убеждал себя, что если будет ждать стараться и не останавливаться то однажды она примит скажет что ошибалось Но она смотрела. И видела то, что он отказывался замечать. Двадцать два года. Спутник жизни. Кто-то, кто сможет прогнуться. Абрам усмехнулся — горько, безрадостно. Она говорит о будущем муже как о деловом партнёре. Он перечитал последние строки ещё раз, вглядываясь в её почерк, словно надеялся найти между строк то, что она не решилась написать. «Давай решим это раз и навсегда». Она не хочет мучиться. Не хочет ждать. Не хочет надеяться на то, чего не может быть. Она хочет ясности. Хочет определённости. Хочет чтобы они отпустили друг друга Абрам убрал письмо во внутренний карман пиджака — туда, где билось сердце. Рядом с тем местом, которое давно уже принадлежало только ей. — она просила его выбрать, цветочек, — прошептал он, глядя в иллюминатор на бесконечное небо. — Но ты же знаешь, что я уже выбрал. Четыре года назад. В ту самую минуту, когда согласился на эту игру. Он выбрал её. Выбрал быть рядом. Выбрал ждать, надеяться, терпеть. Выбрал любить — даже когда она не просила, даже когда не нужно, даже когда это было глупо и безнадёжно. И он не собирался отказываться от этого выбора. Она может говорить что угодно о будущем, о территориях, о том, кто из них не сможет прогнуться. Но она не спросила его. Не спросила, готов ли он прогнуться. Не спросила, готов ли он искать компромисс. Не спросила, готов ли он поставить её выше своих амбиций. Она просто решила за них обоих. — Только один раз ты ошибаешься, Юна, — сказал он, доставая телефон. — В отношениях не может быть двух глав, это правда. Но никто не мешает им править вместе. Если они этого захотят. Он открыл чат с ней. Написал: «Я прочитал. Мне нужно время подумать. Но спасибо за честность». И отправил, не дожидаясь ответа. Он и правда должен подумать. Не над выбором — он уже сделан. А над тем, как объяснить ей, что она не права. Не в фактах — в выводах. Будущее есть. Хороший финал возможен. Если оба этого захотят. Если оба будут готовы идти на уступки, искать компромисс, строить не по чьим-то правилам, а по своим. Абрам откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Он придумает. Если понадобится — разрешит границы, найдёт компромисс, пойдёт на пролом. Он перевернёт небо и землю, но докажет ей, что они могу