Знакомство разрушителя и созидательницы

— Мидори, я ухожу, — с привычной бодростью в голосе сказал Конро. Он стоял посреди небольшой гостиной, завязывая хаори черным поясом. Хаори был уже немного потёртым на рукавах и плечах — слишком много поездок, слишком много дел — но он всё равно сидел на нём аккуратно, подчёркивая широкие плечи и сутулость человека, который давно привык больше таскать чужие заботы, чем грузы. Он украдкой посмотрел на дочь — небольшую фигурку за низким лакированным столом у окна. Мидори сидела на коленях, как учили, спина прямая, но без показной выправки — просто так было удобно. Длинные тёмные волосы были небрежно стянуты лентой на затылке, несколько прядей выбились и щекотали щёку. Она, не поднимая глаз от книги, тихо перевернула страницу. В полутьме комнаты свет из окна золотил её ресницы и холодный изгиб скул. — Вернусь завтра ближе к вечеру, — продолжил он. — Может, тебе нужно что-нибудь ещё, кроме этого списка? — он почесал затылок, чуть замяв и без того непослушные волосы, и покосился на лист, который Мидори протянула ему утром. Лист аккуратно лежал рядом с её тетрадью — ровные строчки, идеальный почерк, ни кляксы, ни помарки. Она наконец подняла голову. Её взгляд — темные, почти черные глаза, холодные, но внимательные — медленно скользнул по отцу. Конро сегодня был удивительно оживлён, даже для себя: в уголках губ пряталась лёгкая улыбка, в плечах чувствовалась какая-то лёгкость, будто он сам не заметил, как стал чуть моложе. — Нет, этого будет достаточно, — произнесла она ровно, спокойно, словно перечень товаров в лавке. — Верни в библиотеку те книги, что лежат на полке у окна. И ещё… — она чуть сузила глаза, — попроси дедушку объяснить своему ученику, что разрушать всё вокруг во время тренировок не входит в программу. Если так пойдёт и дальше, нам с тобой не хватит денег на мою учёбу. Я, в отличие от некоторых, не превращаю всё вокруг в руины после каждой тренировки. Она произносила слова тихо, без крика, но в голосе было достаточно стали, чтобы любой посторонний решил: с этой девочкой лучше не спорить. Конро невольно улыбнулся — слишком уж узнавал он в дочери мать. Тот же холодный тон, та же привычка выстраивать фразу так, словно каждое слово — уже решение, а не попытка. — Мидори, — он опустился на колени, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и ткань хакамы лёгким шорохом коснулась татами. С близкого расстояния лучше были заметны тени под его глазами и тонкий белёсый шрам у виска, который Мидори знала буквально с детства. — Ты должна понять: у всех свои способности. Вы с мамой всегда были исключением. И знаешь… когда-то она тоже ворчала на меня точно так же. Мидори чуть дёрнула уголком губ, не то в сторону усмешки, не то в сторону признания этого факта. На мгновение между ними повисла тишина. Снаружи, за бумажной раздвижной перегородкой, дышал город — где-то брякнула тележка, кто-то резко окликнул прохожего, а ближе всего слышался шёпот ветра. Он цеплял бумажные фонари под карнизом, от чего те едва слышно поскрипывали и покачивались, отбрасывая на стены мягкие пятна света. — Ладно, — Мидори аккуратно отложила книгу, положив между страниц тонкую бумажную закладку. — Иди уже, а то опоздаешь. Конро кивнул и поднялся, привычно выпрямившись одним плавным движением. Направился к входной двери, поправляя ручку сумки. Он уже тянулся к ручке двери, когда голос дочери снова остановил его: — Отец! — она резко поднялась, широкие рукава чуть распахнулись, обнажив тонкие запястья, и подошла к нему. В руках у неё был небольшой узелок из светлой ткани с аккуратным узором. — Я приготовила тебе мандзю. Возьми, поешь в дороге. Она протянула свёрток так, словно это был простой жест — ничего особенного. Но пальцы всё же заметно крепче сжали ткань, когда он потянулся за ним. Конро взял узелок осторожно, как что-то хрупкое, и на секунду задержал его в руках. В глубине его глаз мелькнуло что-то тёплое, старое, болезненно знакомое. В её заботе слышалось то самое тепло, которое он так боялся потерять после смерти Асамити. — Спасибо, — мягко сказал он и на этот раз улыбнулся уже открыто. — Тогда уж точно не опоздаю. Он вышел, дверь мягко скользнула и, наконец, закрылась, отрезав шум улицы. «Интересно было бы проверить теорию вероятности на практике…» — подумала Мидори, возвращаясь к столу. Она нащупала карандаш, привычно крутанула его между пальцами — так, чтобы грифель оказался под нужным углом, — и склонилась над тетрадью. Но мысль оборвалась грохотом и резким, сухим хлопком, от которого заломило в ушах. Где-то совсем рядом что-то взорвалось. — Чёрт! — вырвалось у неё, и она рывком вскочила на ноги. Колени негромко скрипнули по татами. — Да сколько можно! Снаружи снова послышался треск, словно когда горит сырое дерево, а затем крики — возбужденные, не испуганные. Скорее даже восторженные. Мидори тяжело выдохнула и прикрыла глаза ладонью, принимая на себя наваливающуюся усталость. Пальцы коснулись прохладного лба. «Отец уехал, дедушка, наверняка, в додзё. А значит, эти два безумца опять устроят игры. Что ж… возможно, это мой шанс». Медленно отняв руку от лица, она позволила себе улыбку — узкую, хищную, от которой у Конро всегда сводило виски. Эта улыбка делала её черты чуть старше, жёстче, похожими на Асамити в те редкие моменты, когда та решала: сейчас будет по-моему. К закату улицы Асакусы залило мягким оранжевым светом. Воздух стал гуще — смесь душноты, дым костров, на которых уже собирались готовить ужин и сладкого запаха жареного теста тянулась над кварталом тонкими, почти видимыми полосами. Люди уже не спешили: кто-то сидел у лавок, кто-то перебирал товар, кто-то лениво перебрасывался новостями. Мидори, закинув через плечо небольшой холщовый мешочек, в который аккуратно сложила немного денег, тетрадь и карандаш, шагала по каменным плитам улицы уверенно и быстро. Светлое кимоно с неброским узором и тёмный хаори поверх делали её похожей на слишком серьёзную для своих лет ученицу какого-нибудь престижного училища. На самом деле она ощупывала в кармане пальцами сложенные купюры и мысленно прикидывала варианты. Из-за угла, где начинался переулок, ведущий к додзё, доносился громкий смех, чей-то возмущённый визг и характерный бум — как будто что-то тяжёлое упало или, скорее, взорвалось и разлетелось. Додзё, как всегда, выделялось: низкое здание с широкой крышей, к которой крепились уже успевшие почернеть от постоянных вспышек фонари. На стенах местами виднелись потемневшие от копоти пятна, кое-где доски были новыми — явно недавно заменёнными. У входа валялись обгоревшие боккены и один полусломанный манекен для тренировок. Внутри царила привычная для этих мест суматоха. Пол, покрытый татами, в некоторых местах был запачкан пеплом; у дальней стены стоял длинный стол, заваленный картами, пустыми чашками и непонятными заметками. Несколько парней сидели вокруг, кто на подушках, кто прямо на полу, наблюдая за игрой. Их лица, вспотевшие, раскрасневшиеся, одинаково горели азартом. В центре, на самом видном месте, сидел он. Молодой парень, лет шестнадцати, почти ещё мальчишка, но в каждой линии тела чувствовалась привычка к силе. Чёрные волосы, собранные в небрежный хвост и пряди, спадавших челкой на глаза, скрывая часть взгляда. Одежда — простая тёмная хакама и лёгкий кимоно — сидела так, будто он родился в этом. Но дело было не в одежде. От него исходила странная, давящая аура. Воздух вокруг, казалось, дрожал от жара, хотя в додзё было прохладно. Мидори никогда раньше не подходила к нему близко — только наблюдала издалека, когда случайно замечала его в своём квартале и как он просто разрушал строения из-за того, что не мог контролировать свою силу. И только теперь, переступив порог и сделав шаг в глубину зала, она ощутила, как в груди сжалось от внутреннего жара, исходящего от него, будто где-то очень глубоко под кожей у него горел огонь. — Кто следующий против нашего победителя? — крикнул кто-то, откинувшись назад. Мидори шагнула вперёд. Под ногами тихо зашуршали татами. Она подошла к столу и положила на него две купюры, аккуратно расправив, словно это было нечто важное, но и не последнее содержимое её кошелька. — Я, — спокойно сказала она. В зале почти мгновенно стало тише. Кто-то перестал хихикать, кто-то замер с полуподнятой чашкой. Несколько взглядов тут же скользнули к двери — не появился ли Хибачи? — но в проёме никого не было. Парень поднял голову. Чёлка чуть сдвинулась, открывая его глаза — тёмные, с алым отблеском, который ещё только-только начинает разгораться. Эти глаза смотрели прямо в неё — внимательно, чуть насмешливо, с тем самым выражением человека, который привык выигрывать и не воспринимать всерьёз тех, кто выглядит слабее. «Как же тебе не повезло, — мелькнуло у Мидори, глядя на его разные глаза. — Сколько ни умножай на ноль, всё равно получится ноль». — Какова твоя ставка? — произнесла она, слегка откинувшись назад. В её голосе слышался интерес. Но не азартный. — Сначала скажи, сколько тебе лет, — он чуть прищурился, но смотрел на неё уже внимательнее. — Родители знают, где ты? — Ни один вопрос не отвечает на мой, — спокойно парировала Мидори. — Так какова твоя ставка? Вокруг кто-то прыснул от смеха, кто-то хмыкнул, но она стояла ровно, не обращая внимания. — Всё, — парень ухмыльнулся, уголок его губ дернулся вверх. — Всё, что у меня есть. Кто-то присвистнул. В воздухе запахло азартом сильнее, чем летним зноем. — Рискованно, — заметила она. — Но слово мужчины ведь закон, не так ли? — Именно, — он улыбнулся шире, немного вызывающе. — Тогда выбирай игру. — Мне всё равно, — он театрально развёл руками. — Она, наверное, даже не знает, как играть, — пробормотал кто-то сзади, но тут же умолк под её холодным взглядом. — Начнём с простого, — сказал он. — Карты. Мидори чуть склонила голову, рассматривая колоду, по которой только что прошлись его пальцы — уверенные, быстрые, привыкшие хватать и бросать, а не держать и считать. «Зря ты это выбрал… не смогу проверить теорию на чём-то сложном, но это всё равно мне на руку». — Давай лучше на пятьдесят две, — предложила Мидори, чуть прищурившись. — Так интереснее. — Пятьдесят две, так пятьдесят две, — усмехнулся парень, откидываясь чуть дальше, так что спина коснулась опоры. — Есть что-то ещё, кроме двух тысяч йен? Против сорока тысяч — это несерьёзно. — Практически любое твоё желание, в пределах разумного — спокойно ответила она, словно речь шла о чашке чая, а не о возможном «рабстве». В воздухе повисло любопытное напряжение. Даже те, кто вначале относился к сцене как к очередной забаве, теперь подтянулись ближе. Девчонка явно не выглядела авантюристкой. Скорее наоборот: в каждом её движении чувствовался расчёт, холодный ум и уверенность, будто она уже знала исход. — Меня зовут Бэнимару. Шинмон Бэнимару, — произнёс он, как будто проверяя, как имя прозвучит в её присутствии. — Мидори, — коротко кивнула она. Игра началась. Пятнадцать минут спустя вокруг стола стояла плотная тишина. Только шелест карт нарушал её — глухой, ровный, как дождь по крыше. Несколько парней уже стояли, забыв сесть, сжав кулаки и слегка подаваясь вперёд. У Мидори оставалась одна карта. У Бэнимару — две. Листок, лежащий перед ней, был исписан цифрами, стрелками и короткими пометками на полях. Для любого другого это был бы хаос, но для неё — последовательное уравнение, которое она решала, не отвлекаясь ни на чьи взгляды. Карандаш в её пальцах едва заметно двигался, проводя линию, стирая, снова проводя. — Тебе стоит хорошенько подумать, Бэнимару, — произнесла она тихо, но твёрдо, не поднимая глаз. — Одно неверное движение — и ты проиграешь. Он усмехнулся. Прищурился и, словно назло, даже не сделал вид, что прислушался к её словам. Пальцы его уверенно легли на карту. Он чуть помедлил, но не от сомнения — скорее, чтобы выдержать паузу, — и бросил карту на стол. Чёрная. Улыбка Мидори стала шире, но не злой — скорее удовлетворённой. Её двойка козырей, единственный козырь, что был за всю игру, сверкнула алым краем бумаги, когда она положила её поверх. — Что ж, теория вероятностей действительно работает, — сказала она, собирая выигрыш аккуратными, быстрыми движениями. В зале кто-то нервно сглотнул — этот звук был почти оглушительным в наступившей тишине. Никто не ожидал, что эта хрупкая на вид девочка обыграет Бэнимару — того самого ученика Шинмона Хибачи, к которому относились с уважением, страхом и завистью. Она уже собиралась подняться, когда входная дверь резко отъехала в сторону. В проёме, упираясь плечами почти в косяки, стояла массивная фигура. Тень от него легла на половину додзё. Воздух будто стал тяжелее. В проёме стоял сам Шинмон Хибачи — огромный мужчина в тёмной хакаме, с руками, словно выточенными из камня. Лицо, обветренное, с глубокими морщинами вокруг глаз, было сейчас недовольно, но не яростно — скорее, так смотрит человек, который дома застал детей, играющих его мечами. — Вы снова играете без меня? — прорычал он, входя внутрь. Мидори едва заметно вздрогнула. Голос этого человека узнавал бы кто угодно — он будто проходил сквозь стены. Даже через годы. — Шинмон-сан, тут одна девчонка… она обыграла Бэни! — прокричал кто-то из зала, едва сдерживая восторг. — Да? — в его голосе послышалось искреннее удивление, а не раздражение. — Интересно. А сможет ли она обыграть и меня? Он сделал шаг вперёд, татами жалобно заскрипели под его тяжёлыми шагами. Каждый шаг отдавался эхом где-то в грудной клетке у всех присутствующих. Мидори внутренне собралась. Бежать бессмысленно — да и глупо. Она подняла голову, встретившись с ним взглядом. — Привет, дедушка, — выдохнула она и попыталась выдать натянутую, почти виноватую улыбку. В глазах Хибачи на миг вспыхнуло узнавание, а потом вспыхнул смех. Он разразился громким, раскатистым хохотом, который заполнил собой всё помещение. Это был тот самый смех, от которого дрожали стены додзё и подпрыгивали чайные чашки. — Мидори? Так это ты обыграла Бэни? — спросил он, не скрывая гордости. — Он просто не умеет думать головой, — холодно ответила она, скрестив руки на груди. Тон её не изменился — такой же ровный и колкий. — Ха-ха-ха! — разразился смехом старик, — Бэни, ты глупец, если вздумал играть с ней. Сколько вы ставили? — Она поставила две тысячи, я — сорок, — смущённо ответил парень, потупив взгляд. — Сорок? — Хибачи чуть не упал от смеха, схватившись за живот. — Бэни, тебе же конца не будет! Он обернулся к остальным, широко махнув рукой: — А вы, детвора, помните, я говорил, что у меня есть внучка? Так вот, это она — Мидори Сагамия, дочь Конро и Асамити. В толпе послышались перешёптывания. Кто-то прямо шепнул в ухо соседу: — Это она? Дочь Конро? — Да ладно… думал, она вообще не выходит из дома… Мидори ровно, без суеты, поклонилась — сдержанно, по всем правилам, не слишком низко, но достаточно, чтобы выразить уважение. — Здравствуйте, — произнесла она. — Я действительно Мидори Сагамия. Хибачи с любопытством наблюдал за внучкой, чуть прищурив глаза, словно пытаясь разглядеть в её лице черты своей дочери. — Что ты задумала в этот раз, а? — всё же спросил он. — Ничего сверхъестественного, — с едва заметной улыбкой ответила она. — Просто решила проверить одну теорию на практике. Работает, между прочим. Старик хмыкнул. — И ты уверена, что хочешь проверять такие теории именно в додзё? — в его голосе прозвучало не столько недовольство, сколько лёгкое отчаяние хозяина, который давно смирился с хаосом в собственном доме. — А где же ещё? — отозвалась Мидори. — Здесь идеальная среда наблюдений. Хибачи усмехнулся, но в глубине его голоса прозвучала забота: — Может, всё-таки домой, внучка? — Переживаешь, что я всех обдеру? — в тон ему ответила она. — Если честно, да, — признался он, почесав затылок крупной рукой. И вдруг, почти перекрывая их разговор, из-за стола раздался резкий, почти отчаянный крик: — Ставлю любое желание! Все обернулись. Бэнимару стоял, оперевшись обеими руками о стол, так что костяшки побелели. Глаза его горели — не просто огнём способности, но тем более опасным пламенем уязвлённого самолюбия. — Бэни, не вздумай! — предупредил Хибачи, мгновенно посерьёзнев. — Ты проиграешь снова. А если это Мидори, то я даже не хочу знать, чего она может пожелать. — Мне всё равно, — не отводя взгляда от девочки, ответил Бэнимару. — Я сыграю. — Как хочешь, — тихо произнесла Мидори, уже устраиваясь обратно за стол, словно не сомневаясь ни на миг. Шинмон-сан тяжело вздохнул и отошёл в сторону, скрестив руки на груди. С этой позиции он видел всё. «Боже, — подумал он, — если кто-то из них вспылит, Асакуса просто сгорит дотла». — Выбирай игру, — сказала Мидори, мельком окинув взглядом притихшую комнату. — Сёги, — не задумываясь, ответил он. — Сёги? — Хибачи нахмурился так, что морщины на лбу собрались в суровую маску. — Бэни, подумай ещё раз. Это не твоя игра. — Я сказал — сёги, — упрямо повторил парень. — Ну что ж, — в голосе Мидори промелькнула искра вызова, — сыграем. Время в додзё начало течь иначе. Сначала все ещё переговаривались, шептались, делали ставки между собой. Но чем дальше заходила партия, тем плотнее становилась тишина. Прошёл час, потом второй. Фонари за окном давно вспыхнули мягким светом, но в додзё их почти не было видно — лишь немного света просачивалось через щели. К этому времени кто-то уже успел подремать у стены, кто-то так и застыл в одной и той же позе, боясь пошевелиться и пропустить решающий ход. Доска с сёги стояла между ними, как поле боя. Маленькие деревянные фигурки, аккуратно выгравированные, отражали тусклый свет. Тени от них ложились на клетки, как миниатюрные стены и башни. Мидори двигала фигуры спокойно, точно, без лишних эмоций. Узкие пальцы, на удивление сильные, уверенно брали фигуры, поднимали и опускали, без суеты. В её взгляде не было ни азарта, ни сомнений — лишь холодная уверенность человека, который видит все ходы не просто вперёд, а сразу в нескольких направлениях. Бэнимару сидел напротив. Его плечи чуть напряглись, на висках выступил пот. Взгляд горел, дыхание стало чаще, но он не отводил глаз от доски. Для него это давно перестало быть просто игрой — он будто собирался доказать что-то не только ей, но и самому себе. На шестидесятом ходу она сделала то, чего он не ожидал. Её ладья, уже превращённая в дракона, тихо, почти бесшумно переместилась вперёд и остановилась прямо под его королём. Мат. И больше ему идти было некуда. Несколько секунд в комнате стояла почти нереальная тишина. Потом кто-то тихо выдохнул. Хибачи вздохнул и лишь после этого хлопнул ученика по плечу — не сильно, но так, что тот чуть качнулся. — Эх, Бэни, Бэни, — проговорил он. — Я ведь предупреждал тебя. Когда моя дочь была ещё жива, дяже я не мог её победить. А внучка у меня играет ещё лучше. Мидори медленно откинулась назад, позволив себе расслабить плечи, и скрестила руки над головой, потягиваясь после долгого нахождения в одной позе сидя. Выглядело это так, будто она просто закончила домашнее задание. — Ну что, Бэнимару, какое моё желание исполнишь? — спросила она спокойным голосом, будто речь шла о вполне рядовом договоре. Он молчал. Всё ещё смотрел на доску, будто надеялся, что если моргнёт — какой-то ход волшебным образом появится. Но король так и остался в ловушке. — Месяц, — наконец сказала она. — Месяц ты будешь слушать мои нравоучения по контролю твоих способностей. Меня дюже осточертело наблюдать за тем, как ты разрушаешь город, в котором я выросла. Ну, а ещё, последствия твоих действий ложатся на мужчин моей семьи, а я, видишь ли, очень сильно хочу учиться в Токио. Но я не смогу, если мой отец и дед так и продолжать сливать большую часть денег на ремонт и компенсацию. И если ты за этот месяц хоть раз сожжёшь что-нибудь, хоть один сучок — я заморожу тебя на месте. Последние слова она произнесла особенно ровно. Слова её были холоднее льда — не преувеличение, а почти фактическое описание. И как будто подтверждая их, под ногами у всех присутствующих тонкой полосой выступил холодный туман. Сначала едва заметный, потом чуть более явный — белёсая линия, расползающаяся по татами от места, где сидела Мидори, словно кто-то разлил по полу мороз. Но это был не кто-то, а сама Мидори достала флакон с жидким азотом из сумки, открыла его и аккуратно пролила на татами. Кто-то невольно втянул воздух сквозь зубы. В зале стало прохладнее. Хибачи усмехнулся, но в глазах его на миг мелькнула гордость, густая и тяжёлая, как старое сакэ. — Ладно, внучка, — сказал он, слегка наклонив голову. — Раз ты решила, пусть будет так. Но могла бы и просто попросить. — Он бы не согласился, — парировала она. — Ты сам посмотри на него. Разве он похож на человека, который просто так согласится слушать какую-то девчонку? — она едва кивнула в сторону Бэнимару. — А теперь, если позволите, я хочу домой. И спать. Она поднялась, с лёгким усталым движением, чуть прикрыв рот ладонью, чтобы сдержать зевок. Аккуратно поправила рукава, взяла свою тетрадь, деньги и направилась к выходу. Снаружи Асакуса уже погрузилась в вечернюю дымку. Небо над городом стало темно-синим, между крышами домов медленно вырастала круглая луна. Воздух был пропитан запахом сладкого теста от лавки на углу, вечерней прохладой и чем-то ещё — привычным запахом ужинов из разных домов, которым давно пропитались улицы. Фонари вдоль дороги горели мутным, мягким светом, освещая каменные ступени и доски старых домов. Где-то вдали стучали барабаны тайко — отрывисто, ритмично. Видимо, репетировали к празднику огня. Мидори шагала быстро, но не суетливо. Она не оглядывалась, но знала — спустя несколько десятков шагов за спиной раздались тихие, уверенные шаги. Настолько узнаваемые, что оборачиваться не было смысла. — Позволь я провожу тебя, — раздался голос Бэнимару. — Опасно, думаешь? — не останавливаясь, отозвалась она. — С каких это пор ученик моего деда переживает за мою безопасность? Пара фонарей отразилась в её глазах, будто в темноте рождались огни. — Думаешь, я не смогу себя защитить? — она чуть повернула голову, не замедляя шага. — Мой отец — Конро, а дед — сам Хибачи. Думаю, я что-то да умею. Он промолчал. Но шаги его не стихли — наоборот, он чуть ускорился, чтобы идти рядом. Она не возражала. Они шли молча. Тишина между ними не была неловкой — скорее плотной, наполненной какими-то невысказанными фразами. Каждый занимался своим: она мысленно перебирала формулы, он, вероятно, прокручивал в голове проигранные партии. Вдалеке стук барабанов становился чётче. Через некоторое время Бэнимару всё же нарушил молчание: — Как ты это сделала? — Что именно? — спросила она, хотя прекрасно понимала, о чём речь. — Всё, — он вздохнул. — Карты. Сёги. Мои ходы. Я ведь старался тебя перехитрить. Мидори усмехнулась — коротко, уголком губ, и даже не удостоила его взглядом. — Люди предсказуемы, — сказала она. — Особенно те, кто действует инстинктами. Ты из тех, кто живёт на порыве — тело решает быстрее, чем голова успевает понять. Таких, как ты, легко просчитать. Достаточно наблюдать. Он посмотрел на неё с новым интересом, в его взгляде появился прищур — уже не недоверчивый, а оценивающий. — Значит, я был для тебя просто уравнением? — спросил он. — Скорее — экспериментом, — спокойно ответила она. — Но, признаюсь, интересным. Он фыркнул, но обиды в этом не было. Скорее, неохотное признание. — Откуда ты знала, что я захочу сыграть снова? — не унимался он. — Азарт, — коротко бросила Мидори. — Отец говорил, что это твоя стихия. Люди вроде тебя не умеют останавливаться на поражении. Нужно только выиграть один раз — и вы уже загнаны в ловушку собственного самолюбия. Он чуть усмехнулся, принимая удар. — Ты слишком умна для четырнадцати лет, — заметил он. — Возможно, — тихо сказала она. В её голосе мелькнула лёгкая усталость. — Иногда я бы предпочла быть глупее. Дорога пошла вверх. Каменные ступени вели на холм, где стоял их дом — скромное, но чистое жилище с аккуратным садом. Луна, поднимаясь выше, освещала ступени, серебряный свет ложился на камень, на деревянные перила, на её волосы. Свет отражался в глазах Мидори, делая их похожими на лёд под тонким слоем воды. На крыльце уже горел свет. Узкие полоски тёплого сияния падали на двор, вырывая из темноты клумбу с низкими кустами и ряд камней вдоль дорожки. Дверь распахнулась — быстро, как только их шаги приблизились. На пороге появился Конро. Он был без хаори, в одном простом кимоно, волосы чуть растрёпаны, словно он ходил по дому, не находя себе места. В его глазах мелькнуло сперва беспокойство, затем явное облегчение. — Слава Богу, с тобой всё в порядке, — сказал он, быстро спускаясь по ступеням. — Где ты была в такой час? — В додзё, — спокойно ответила Мидори, даже не пытаясь оправдываться. — И, кстати, выиграла у твоего ученика сорок тысяч йен. Конро на секунду застыл, словно не сразу понял сказанное. Затем перевёл взгляд на Бэнимару. В этом взгляде смешались усталость, раздражение и некоторый фатализм человека, который давно смирился: если в одном месте два Шинмона и одна Сагамия — беды не избежать. — Опять вы с играми? — спросил он, хотя ответ был очевиден. — Конро-сан, это моя вина, — сразу сказал парень, наклонив голову. — Я сам предложил. Конро вздохнул и провёл рукой по лицу, словно пытался стереть с него напряжение. — Я же говорил, что тебе не стоит ходить в додзё, — произнёс он, уже больше себе, чем кому-то ещё, — ты ведь не любишь, когда тебе указывают, что тебе «положено» делать, как девочке, и… — он бросил взгляд на дочь, — мы не потянем ремонт, если ты снова там всё заморозишь. — Отец, это было давно, и плюс, я просто хочу сэкономить бюджет: нашей семьи ради себя, — фыркнула Мидори. — Если я выиграла, то это честно. Бэнимару чуть опустил голову, но уголок его губ предательски дрогнул — он прятал улыбку. — А знаешь, — сказал Конро, обращаясь к парню, — мне даже интересно: что ты ещё ей проиграл, Бэни? Ведь, вряд ли, моя дочь добивалась только сорока тысяч Йен, — он уже говорил дочери. — Месяц нравоучений, Сагамия-сан, — честно ответил тот, не скрывая раздражения. Мидори молча скрестила руки на груди и посмотрела на отца, как будто говорила: «Сам видишь». — Не смотри на меня так, — вздохнул Конро. — Я просто решила, что ему уже давно пора научиться контролю, уверена, моих знаний хватит на это. А если не хватит, то найду способ — подхватила она. — Я слишком сильно хочу учиться в столице. Конро покачал головой, но в его взгляде сквозила та самая тихая, неприкрытая гордость, которую он пытался спрятать от неё все эти годы. — Ладно, — сдался он. — Уговор есть уговор. Но завтра я никуда не поеду. Проведём день вместе. — Он улыбнулся чуть мягче и добавил: — Привёз тебе из Токио вкусностей. — Кстати, ты же говорил, что завтра приедешь, — подметила Мидори. — Так вышло, что дела закончил раньше. Он лёгко коснулся её плеча, словно проверяя — не исчезнет ли она. Мидори лишь кивнула и, не дожидаясь дальнейших слов, скрылась за дверью, направившись к себе. Хлопок двери был тихим, но окончательным. Позже, когда в доме воцарилась глубокая, домашняя тишина, разрезаемая лишь редкими скрипами дерева и удалённым шумом города, Мидори сидела у окна в своей комнате. Комната была небольшой: низкая кровать, стол возле стены, огромный стеллаж с книгами, аккуратный комод. На подоконнике стояли два маленьких глиняных горшочка — в одном уже пробивался зелёный росток. Она сидела, поджав ноги, уткнувшись подбородком в колени, и слушала голоса из-за тонкой перегородки. Отец и Бэнимару разговаривали в соседней комнате. Голоса были приглушёнными, но для того, чтобы расслышать слова, достаточно было слегка напрячь слух. — Не обращай внимания, если она кажется такой, — говорил Конро. — На самом деле Мидори ответственная и действительно много знает о контроле. Несколько лет назад она тоже не могла контролировать свои силы. Но ей пришлось очень быстро научиться этому, потому что Хибачи настоял на том, что никто не должен об этом узнать. Пообещай никому не рассказывать об этом. Просто она не умеет иначе. После смерти матери многое изменилось. Слово «смерть» прозвучало глухо, мягко, будто он боялся потревожить что-то хрупкое. — Я понял, — тихо ответил Бэнимару. — Только… я не совсем понимаю, какие у неё способности. Мидори чуть склонила голову, ожидая ответ. — Сначала пойми, как работают у неё мозги, — Конро усмехнулся, и это слышалось даже через стену. — Просто доверься ей. Может, она и впрямь сможет удержать твоё пламя, раз так уверена в этом? Мидори откинулась на подушку, глядя в потолок. Слабый свет фонаря из сада рисовал на бумажной перегородке мягкие тени веток. Она поймала себя на том, что улыбается — совсем чуть-чуть, уголком губ. «Удержать пламя…» — подумала она. — «А если это пламя разрушает само себя?» Ответа не было. Через час в доме почти погасли лампы. Только несколько фонариков тлели у входа и в саду, чтобы освещать дорожку. Ночь стала гуще. Город чуть отступил, став дальше и мягче. На веранде, в полутьме, Конро сидел, поджав одну ногу, с чашкой сакэ в руке. Одежда на нём была расстёгнута, волосы спутаны — он явно давно уже пытался расслабиться, но мысли не отпускали. Пара пустых чашек стояла рядом. Рядом с ним, будто вырос из тени, появился Хибачи. Он двигался для своего размера удивительно тихо — только доски под ногами чуть скрипнули. — И когда ты успел незаметно проскочить? — лениво спросил Конро, не оборачиваясь. — Я так понимаю, ты был свидетелем всего? Хибачи усмехнулся, забирая у него одну из чашек и свободно наполняя её. — Конечно, — ответил он. — Как же она всё-таки похожа на Асамити… даже взгляд тот же. — Он сделал небольшой глоток и добавил: — Готов поспорить, этот мальчишка будет похож на тебя. — О чём ты? — пробормотал Конро, но в голосе не было настоящего непонимания. — Не прикидывайся, Конро, — хмыкнул Хибачи. — Он будет потакать твоей дочери точно так же, как ты когда-то потакал моей Асамити. Ты бы видел его взгляд, когда он ей проиграл в первый раз. В нем было столько азарта, ярости и интереса, что я узнал в нём кое-кого. Конро тихо выдохнул, глядя куда-то в темноту сада. Там шевельнулись ветви, фонарь дрогнул от ветра, блики на камнях слегка сместились. — А-а-а, ты об этом… — он оценил паузу, потом едва заметно улыбнулся. — Возможно. Только вот я был спокойнее и понимал для чего я делаю то, что делаю. Он чуть откинул голову, глядя на ночное небо. Там, между тонкими ветками, мерцали редкие звёзды. — Так и моя дочь была не такой темпераментной, как моя внучка сейчас, — медленно произнёс он, — ты бы видел, как в додзё было тихо и страшно, когда они сидели за сёги. Казалось, что в миг будет слишком много пара, если один из них вспылит. Хибачи задумчиво глядел в темноту сада, где шевелились тени кустов. — Может, оно и к лучшему, — сказал он после паузы. — Иногда нужно столкновение, чтобы родилось что-то новое. Ведь такого в Асакусе никогда не было. В этот момент послышались тихие, почти неслышные шаги. Доски веранды мягко скрипнули. На порог вышла Мидори — босиком, в лёгком нагадзюбане, с растрёпанными волосами, выбившимися из-под ленты. Она сонно тёрла глаза ладонью, в пальцах всё ещё чувствовалась детская небрежность. — Почему два полуголых мужика на пороге обсуждают философию жизни и пьют сакэ? — хрипловато, ещё сонным голосом спросила она. — Обсуждаем, как ты уделала лучшего ученика Асакусы, — усмехнулся дед, не оборачиваясь. — Не только, — добавил Конро, чуть криво улыбнувшись. Мидори, помедлив, села между ними, поджав ноги и прижав ступни к тёплому дереву. Вдохнула прохладный ночной воздух. Подняла голову к небу. Луна стояла высоко, белая и спокойная, почти такого же цвета, как её собственный лёд, когда тот рассыпался по полу тонкой коркой. Облака расступились, оставив её одну — чистую и неподвижную. — Знаете, — тихо сказала она, не отводя взгляд от лунного света, — я очень хочу верить, что где-то мама смотрит на нас. И, может быть, гордится. Мне её очень не хватает. Слова её были не громкими, но достаточно ясными, чтобы отозваться в каждом из сидящих. Хибачи молчал, глядя на внучку с мягкой грустью, которая на его грубом лице выглядела почти непривычно. Конро отвёл взгляд в сторону, будто боялся, что она заметит влагу в его глазах. — Твой отец тоже скучает по ней, — наконец тихо сказал дед. — И я тоже. Мидори кивнула, чуть дёрнув плечом. — Тогда, может быть, мы все трое не так уж одиноки, — произнесла она. Она облокотилась на отца, позволив себе впервые за долгое время расслабить спину и опустить голову ему на плечо. Тот на миг замер, а потом осторожно обнял её, будто боялся спугнуть. Ветер тронул бумажные фонари под крышей. Их мягкий свет дрогнул, качнулся, и на мгновение показалось, будто где-то там, между светом и тенью, мама действительно улыбнулась.