Первая и последняя тренировка

Через пару дней Мидори разбудил отец — слишком рано, даже по его меркам. Сначала до неё докатился запах: рис на пару, бульон, где-то на краю сковороды уже начинала подгорать рыба. Потом — голос. — Мидори. Она попыталась проигнорировать его и вцепилась в остатки сна. Сквозь щель в сёдзи уже протискивалась тонкая полоска света, осторожно ползла по татами к её матрасу. Воздух был ещё прохладным, густым от ночной тишины. — Мидори, подъём, — голос стал ближе. Она глухо застонала, перевернулась на другой бок, шурша одеялом, и резким движением накрыла лицо подушкой, словно это могло отменить утро. — Отееец… я сплю, — приглушённо пробормотала она. — Я легла поздно. — Ты сама назначила тренировки, — в голосе Конро слышалась такая бодрость, что её хотелось ударить подушкой. — Хотела помочь Бэни контролировать силу? Получай. У Конро дочь не может быть недисциплинированной. Подъём! «Ещё скажи «подъём, взвод», — мрачно подумала она. — Дай мне хотя бы пятнадцать минут… — протянула она, не убирая подушки. За перегородкой раздался театральный вздох. — Хорошо, — сдался он, и она почти видела, как он закатывает глаза. — Но не опаздывай. Завтрак будет готов. Шаги удалились, дверь мягко скользнула. Дом снова погрузился в утреннюю полутишину. Где-то в кухне негромко звякнула крышка, в саду что-то шуршало — скорее всего, какая-нибудь птица копалась в кустах. Мидори резко откинула подушку, уставилась в потолок и мысленно припечатала отца ко всем мыслимым и немыслимым ранним подъёмам. «Он точно пришёл раньше специально. Хочет позлить. Думает, я пожалею, что связалась с этим пылающим недоразумением? Ха. Так просто я не сдамся». Она села, волосы тяжёлой тёмной волной упали на плечи. Пальцы быстро собрали их в хвост, лента щёлкнула. Комната постепенно наполнялась светом: низкий стол у окна, аккуратная стопка книг, сундук у стены, хаори на спинке стула — всё выглядело немного размытым, как мир до того, как в голове включается режим расчёта. Ровно через пятнадцать минут, будто внутри неё действительно тикает идеально отрегулированный секундомер, она вышла на крыльцо. У ворот, облокотившись плечом о деревянный столб, уже стоял Бэнимару. Он выглядел так, словно проснулся не просто вовремя, а даже с удовольствием. Волосы были собраны в высокий хвост, чёлка падала на глаза, но выглядела чуть приглаженной. Тёмная хакама, лёгкий кимоно, запахнутый быстро и небрежно; рукава закатаны, открывая крепкие предплечья с лёгким загаром. В нём чувствовалась та неприятно естественная уверенность, которая бывает у людей, привыкших к собственной силе. И, конечно, эта улыбка — широкая, открытая, чуть самодовольная. — Доброе утро, — весело бросил он, выпрямляясь. «Улыбается, зараза, — с холодным раздражением отметила Мидори. — Наверное, искренне уверен, что его обаяние — универсальное оружие. Как же». — Ты пришёл слишком рано, — сухо сказала она, не отвечая на улыбку. — Так больше не делай. Я сплю до девяти. И полчаса на сборы. Она стояла в простом светлом кимоно, тёмное хаори было наброшено поверх. Вид — немного помятый после сна, но взгляд уже был ясный, холодный, собранный. Он пожал плечами, будто она озвучила не претензию, а статистический факт. — Ладно, — согласился он, но его взгляд на секунду задержался на её лице, словно он пытался к чему-то её прикинуть. Они молча прошли во двор. Двор ещё держал в себе остатки ночной прохлады, но по камням уже стекали первые тёплые отсветы. Ветер лениво шевелил листву кустов вдоль забора. В центре был настелен квадрат татами — местами потемневших, в углу угадывался обгоревший след старого взрыва. Мидори опустилась на край татами, положила рядом блокнот, раскрыла его и, не поднимая головы, указала на место напротив: — Садись. Бэнимару сел по-своему — не как учили в храме приличия, а как было удобно: одна нога чуть вперёд, спина ровная, ладони на коленях. При всей расслабленности в его позе чувствовалась готовность мгновенно вскочить. Мидори перелистнула несколько страниц в блокноте — ровные столбцы цифр, схемы, короткие пометки — и заговорила: — Момент возникновения импульса. — Она подняла на него глаза. — Где ощущаешь впервые? Грудь, живот, голова? — Грудь, — ответил он после маленькой паузы. — Вначале будто сжимает здесь. Он коснулся ребром ладони груди. Карандаш тут же заскользил по странице. — Дальше? — Потом растекается, — он повёл рукой, описывая по дуге плечо и руку. — Если не выпустить, кажется, что разорвёт изнутри. — Дыхание? Пульс? — отстранённо уточнила она. — Меняется зрение? Слух? Её голос звучал как у врача, которому важны параметры, а не жалость. Он отвечал. Сначала пытался подшучивать, но быстро понял, что его шутки бессмысленно разбиваются о её ровное лицо. Тогда начал говорить серьёзно. В каждой новой фразе появлялось всё больше раздражения и неловкости: непривычно разбирать своё «огонь» по частям и описывать его словами. — В норме я… — он помялся, — не умею «чуть-чуть». Либо ничего, либо много. Если начинаю, всегда получается больше, чем хотел. Мидори подняла взгляд. — То есть у тебя нет промежуточных значений? Только ноль и взрыв? — Если по-твоему — да, — раздражённо отозвался он. Они замолчали. Ветер шевельнул бумажные фонари, один жалобно скрипнул. — Хорошо, — сказала она. — Посмотрим на твой «взрыв». Она встала. Медленно убрала блокнот в сторону — туда, где, по её расчётам, ничего не заденет. Встала напротив него, чуть по диагонали. — Бей. Куда хочешь. Но не по мне — пока. Он усмехнулся: — Скажешь тоже. Ладно. Он поднялся на ноги. Лицо стало другим — глаза чуть сузились, плечи будто налились весом. Воздух вокруг него стал плотнее, словно нагрелся на пару градусов. Первый выброс он сделал привычно, на автомате — как в додзё, когда нужно было произвести впечатление на новичков. Резкий вдох — короткий, рваный. Плечо пошло вперёд, рука прорезала воздух, и из ладони вырвался огненный поток. Он рванул вперёд не ровной линией, а, как всегда, чуть рвано — в начале слабее, потом резко усилился. Жар ударил по лицу, сухой, обжигающий. И вот тут включилась Мидори. Она ничем себя не выдала — не взмахнула руками, не изменила выражение лица. Просто в пространстве вокруг дома что-то сменилось. Звуки на долю секунды стали тише, ветер словно наткнулся на невидимую стену. Огненный поток, дойдя до определённого момента, судорожно задрожал, вытянулся нитями, как дым в вакууме, и… погас. Не рассыпался, не разлетелся — просто исчез, будто из воздуха вытащили всё, чем он мог бы гореть. Столб, в который он целился, остался нетронутым — только прогрелся. Бэнимару поморщился. — Что…? — он даже не договорил. На столбе не было ни обугленной царапины. Мидори, всё это время сидевшая на татами, подняла взгляд. В её глазах было не удивление — фиксируемое «так и должно было быть». — Повтори, — спокойно сказала она. Он стиснул зубы. Во второй раз вложил в движение больше силы. Его корпус пошёл за ударом — бедро, плечо, рука. Пламя вырвалось шире, ярче. Горячая волна пробежала по двору, сухие листочки у забора встрепенулись. И снова — на том же участке, в нескольких метрах от него — огонь словно наткнулся на пустоту. Как будто за этой линией вдруг исчез весь кислород. Яркий язык пламени дернулся, судорожно схлопнулся и исчез, оставив в этом месте тонкую дрожь нагретого воздуха. В третий раз он решил не сдерживаться. Импульс рванул из груди с такой силой, что на секунду всё вокруг стало тихим — даже птицы перестали щебетать. Он поднял обе руки, выпуская пламя резким выдохом. Огненный поток сорвался вперёд, широкий, плотный — тот самый, после которого обычно приходилось чинить полдодзё. Воздух завыл, жар стал почти ощутимым давлением на кожу. И в третий раз, достигнув невидимой границы, пламя задохнулось. Словно оно рвалось в зону, где не было чем гореть, и само себя сжало. Остался только горячий, чуть сухой запах. — Что происходит? — выдохнул он, глядя то на свои руки, то на невидимую черту. — Вот и подумай, — заметила Мидори. — Чувствуешь, что его будто кто-то тушит? Он вскинул глаза, нахмурился, прислушиваясь к себе: — Ощущение, будто пламя… задыхается. Как будто воздух перед ним пустой. Оно сгорает изнутри и не может выйти. — Уже теплее, — нейтрально прокомментировала она. Она поднялась. На татами осталась чёткая квадратная вмятина от её ног. — Попробуй направить его на меня. Он моргнул. — Что? — не поверил. — Делай, что говорю. Они стояли напротив друг друга. По краям — сад, дом, фонари. Но центр двора словно сжался до круга, в котором были только они двое. Он искал в её лице хотя бы намёк на сомнение. Не нашёл. — Ладно, — скривился он. — Сама попросила. Он поднял руку. Пламя поднялось внутри почти мгновенно — привычным маршрутом, до боли знакомым: грудь, плечо, предплечье. Мир стал резче. Шум улицы слегка отступил. Он выпустил огонь. Яркая огненная волна сорвалась вперёд, прямо к ней. Жар ударил по лицу, воздух загудел, как натянутая струна. Но на половине пути произошло что-то странное. Пространство перед ней будто изменилось. Не резко — нет; как если бы тонкая невидимая плёнка вдруг натянулась между ними. Звук чуть приглушился, пламя, ворвавшись в эту зону, дёрнулось. Цвет его стал бледнее, языки сбились, вытягиваясь нитями, и в следующее мгновение огонь просто исчез. Не вверх, не в стороны — он словно сгорел сам в себе, не найдя воздуха. До Мидори дошло только дуновение тепла. Ни обгоревших досок, ни дымка. — Было ощущение, — медленно произнёс он, — будто кто-то… вычистил огонь изнутри. Как будто ему нечем стало дышать. — Значит, заметил, — удовлетворённо сказала она. — Что я должен был заметить? — огрызнулся он, сбитый с толку. — Ты правда не понял? — она чуть наклонила голову. — Голова вроде есть, но мозги, видимо, не в комплекте. Он стиснул зубы. — Если ты о своей способности душить пламя, — процедил он, — я не понял, как ты это делаешь. Но если ты о том, что я чувствую огонь и воздух — и могу научиться это контролировать… да, я заметил. — Уже лучше, — кивнула она, как учитель, довольный первым осмысленным ответом. — Не безнадёжный. А принципы моей силы для тебя не так уж и важны должны быть. Она сделала шаг вперёд, сокращая расстояние. Теперь их разделяло два шага. — Думаешь, самая умная тут? — прищурился он. — Не думаю, — спокойно ответила она. — Я знаю. На секунду она замолчала, и затем, тихо, почти лениво, добавила: — Любитель разрушать. Эти слова врезались в него сильнее, чем любой удар. В глазах на миг вспыхнул настоящий огонь, не способ, а характер. Жар внутри рванул так резко, что он почти физически ощутил, как под кожей что-то дернулось. — Не говори о людях, не зная их прошлого, — голос стал ниже, грубее. — Мне плевать на твоё прошлое, — отрезала она. — Настоящее важнее. Они стояли почти вплотную. Она — ровная, напряжённая, с холодным взглядом. Он — горячий, на грани вспышки. Воздух между ними густел — не только от жара, но и от того, что Мидори уже, сама того не замечая, меняла его. Он шагнул назад — резкий, злой шаг — и вскинул обе руки. — Хочешь, чтобы я показал тебе свою силу? — бросил он. — Будет тебе. Пламя вспыхнуло в нём слишком легко, и он не стал его сдерживать. Из его ладоней рванул широкий поток огня, почти ковёр, накрывающий пространство. Воздух в одну секунду стал сухим, горячим, хрустким. — БЭНИ! — крик Хибачи с крыльца резанул, но было поздно. Мидори не двинулась. Только очень лёгким, почти незаметным жестом провела пальцами в воздухе. Вокруг неё что-то изменилось. Звуки стали тише. Шум улицы отодвинулся. Даже треск пламени, летящего к ней, звучал приглушённо, словно его закрыли ладонями. Огонь начал умирать. Это было видно невооружённым глазом: язык пламени побледнел, потерял форму, начал распадаться на клочья, будто кто-то вырвал из воздуха кислород. Пламя судорожно тянулось, его края дрожали, и через долю секунды от могучего потока остались только разрозненные, хаотичные вспышки, тут же тухнущие. К ней дошло лишь тёплое дыхание воздуха. Бэнимару стоял, тяжело дыша, с широко распахнутыми глазами. В этот момент было очень ясно видно: он не контролирует. Совсем. Его сила тащит его за собой, как бешеную лошадь, и только что он в очередной раз едва не сорвался в пропасть — не по злому умыслу, а потому что не умеет иначе. — Ещё, — бросила Мидори. И началось. Теперь это была не демонстрация, а настоящая тренировка — бой. Он двигался быстро, широко, как привык: шаг, разворот, бросок. Пламя шло рывками — то узкими, хлёсткими ударами, то широкими полосами. Иногда он запускал его низко, по земле, иногда — дугой сверху, как обрушивающийся купол. Каждый раз, как только огонь приближался к ней, пространство пожирало всё пламя. На этой территории звуки глохли, дыхание становилось более тяжёлым, ветер вдруг обрывался. Огненный удар, влетая в такую зону, терял крик: треск пламени пропадал, цвет бледнел и в одну секунду превращался в серо-оранжевое дрожание, а затем — в ничто. Иногда она делала движение в сторону, и вместе с этим движениями сдвигалась и её «пустая» область. Пламя, летящее в рассчитанную точку, вдруг попадало в полосу, где не было кислорода, дёргалось и тихо дохло, как свеча под стеклянным колпаком. Один раз он ударил особенно точно — низкой, сильной волной, которая должна была сжечь всё перед ним. Она не успела бы уйти, если бы не уже встроенная в неё привычка считать. Она шагнула вперёд, навстречу огню. На секунду его глаза расширились — он явно не ожидал, что кто-то пойдёт навстречу пламени. Но в ту же секунду она остановилась, словно пыталась изучить пламя, исходящее от него. Огонь ударился в неё, как в вакуум: вспышка, резкий вздох — и тишина. Волна, которая должна была нестись дальше, схлопнулась в узкую, дрожащую полоску и исчезла. Лишь тепло прокатилось по двору. — Ты выбрасываешь слишком много, — спокойно сказала Мидори, уходя с линии следующего удара. — Силы — море, мозгов — лужица. Всё, что летит, ты бросаешь одной массой. Я вынимаю лишь одну переменную — кислород — и твоя масса рассыпается. — Серьёзно? — огрызнулся он. — Когда в тебя летит огонь, очень тянет думать о переменных! Он метнул ещё один сгусток. Тот был плотнее — концентрированный шар, который он швырнул как камень. Мидори чуть сдвинула руку вбок — не к самому пламени, а к пространству рядом. Шар вошёл в этот клочок воздуха и словно ударился в пустоту. Пламя в нём дёрнулось, как живое, потянулось к краям, пытаясь зацепиться, но не нашло ничего. Через миг огненный шар рассыпался тихим, почти беззвучным угасанием. На татами упали только пара тёплых искорок, тут же потухших. — Видишь? — произнесла она. — Стоит поменять среду — меняется исход. Он молчал, но по его лицу читалось, что где-то глубоко внутри это всё равно откладывается. — Разрушитель Асакусы, — повторила она, уже почти лениво. — Вечно кидает огонь, не глядя, куда прилетит. Эти слова, кажется, больнее всего и ударили. Огонь рванул из него сам, без его намерения. Он даже не поднял руки — пламя сорвалось само без каких-либо предпосылок. И снова — потухло перед тем, как долететь до неё. И в этот момент на пороге показались Конро и Хибачи. — Дети, — натянуто бодро начал Конро, — не хотите позавтракать?.. — НЕТ! — отрезали оба в один голос, не поворачиваясь. — Позавчера в додзё было почти тоже самое, — глухо заметил Хибачи. — Если честно, мне даже страшно немного. И мне страшно с какими темпами растёт её сила. Ещё каких-то три года назад она еле могла контролировать маленькую область вокруг себя, а сейчас уже так уверенно ею владеет. Мидори резко развернулась, собираясь уйти, но Бэнимару успел схватить её за запястье. Его пальцы были горячими, крепкими. — Ты ведёшь себя, как невоспитанный мужлан, — бросила она, не вырываясь. — А ты кидаешься словами, — парировал он. — Не слишком ли ты мала, чтобы судить о людях? Его голос всё ещё дрожал от всплеска, но под этим слышалась другая нота — неуверенность, что ли. В этот момент на его ладони вспыхнуло пламя. На той самой, которой он держал её. Огонь поднялся медленно — маленькое, но яркое пламя. Оно не рвануло в сторону, не попыталось вырваться. Просто загорелось, ровно, спокойно. Запах горячего воздуха стал ощутимее. Вокруг их сцепленных рук воздух снова изменился — но иначе. Не до полной пустоты, как в бою, а до тонкого баланса. Звуки тут были глуше, дыхание — чуть более тяжёлым, но кислорода всё ещё хватало. Пламя не буйствовало, но и не гасло. И её способность явно «держала» среду на грани: достаточно, чтобы огонь жил, но не мог вырваться ни вверх, ни в сторону. Мидори не отдёрнула руку. Только чуть расширила глаза — минутное, честное удивление. — Посмотри вниз, — тихо сказал Хибачи. Бэнимару перевёл взгляд. И увидел: их сцепленные руки, маленькое ровное пламя на его ладони, лёгкую бледность на её коже вокруг, как у человека, стоящего слишком долго в душном помещении. И ничего вокруг — ни копоти, ни следов от огня. Он резко отпустил её. На лице появилась странная улыбка — осторожная. Мидори сделала вид, что ничего не заметила. Просто развернулась и пошла к дому быстрым, лёгким шагом, прижимая к груди блокнот. Воздух за её спиной постепенно возвращался к нормальному состоянию: звуки становились обычными, лёгкий запах гари рассеивался. В комнате она снова раскрыла блокнот. Карандаш лёг в пальцы, как продолжение руки. «Локальное изменение состава воздуха, — писала она. — Радиус — регулируемый. Полное тушение пламени при резком падении уровня кислорода». На полях появилось несколько схем: круг — зона, стрелки — направление волны огня, зачёркнутые границы. «Ну вот, ещё одна проблема решена, — устало подумала она. — По крайней мере, в общих чертах. Интересный экземпляр. Вспыльчивый, но… обучаемый. Жаль, больше не пересечёмся. Я бы его ещё понаблюдала». Она вырвала лист, сложила пополам и оставила у края стола. Потом почти рухнула на матрас, уткнувшись лицом в подушку. Тело мгновенно переключилось в режим «сон», не дав ей даже толком договорить мысленно фразу. На губах при этом оставалась лёгкая, довольная улыбка. Во дворе трое мужчин сидели, глядя на дневное солнце, уже поднявшееся достаточно высоко, чтобы воздух над камнями дрожал. Конро устроился на ступеньке крыльца, с чашкой чая в руках. Хибачи стоял, прислонившись спиной к столбу, словно часть этого дома. Бэнимару сидел чуть поодаль, упершись локтями в колени, и смотрел в одну точку на татами, где ещё недавно гасли его вспышки. — Ай да доченька, — с гордостью произнёс Конро. — Один день. Всего один день. — Надо бы спросить, как она до этого додумалась, — задумчиво сказал Хибачи. — Не стоит, — тихо отозвался Бэнимару. — Она уже спит. — Откуда ты знаешь? — прищурился Конро. Парень усмехнулся сам себе: — Хм. Действительно… откуда. Через минуту они уже стояли у её комнаты. Конро осторожно приоткрыл сёдзи. Мидори спала, уткнувшись лицом в подушку. Волосы растрёпаны, одна рука свисала вниз, пальцы чуть подрагивали — будто даже во сне она продолжала что-то считать. На губах — лёгкая тень улыбки. — Пускай, — тихо повторил Конро, глядя на дверцу комнаты, за которой уже ровно и тяжело дышала его дочь. Через тонкую бумажную перегородку доносился едва уловимый шорох — Мидори во сне привычно дёрнула плечом, перевернулась, уткнулась носом в подушку. Волосы растрепались веером по матрасу; одна рука свесилась вниз, пальцы чуть шевелились, будто она даже во сне дописывала формулу, которую не успела закончить. — Заслужила, — хмыкнул Хибачи, поправляя край хакамы. — Если честно, я сам бы сейчас рядом с ней рухнул. — Ты там только не рухни, — вздохнул Конро. Бэнимару, стоявший чуть в стороне, перевёл взгляд с двери на взрослых. Весь его вид говорил: «мне всё равно», но плечи были напряжены, как после долгого боя, а пальцы, сжимающие край пояса, белели. — Пошли, — махнул рукой Хибачи. — Дайте ребёнку… — он осёкся, вспомнив, как она реагирует на это слово, — юному гению поспать. На веранде стоял прозрачный, хрупкий свет. Солнце уже поднялось, но ещё не успело превратить двор в раскалённую сковороду. Тени были длинными, трава у забора — ещё влажной. Конро привычным движением опустился к низкому столику и потянулся за чайником. Для него чай был чем-то вроде мини-ритуала спасения: пока он отмерял заварку, наливал воду, слушал, как шуршит кипяток, мир вокруг как будто складывался обратно в меньшее количество проблем. — Ну, — протянул Хибачи, садясь чуть в стороне, — давай, хозяин, пои нас, а то от всех этих эмоций пересохло. — Ты ещё скажи, что у тебя печень от эмоций болит, — фыркнул Конро, но всё равно разлил чай: себе, старику, Бэни. Бэнимару сел на край веранды, ближе к саду. В памяти кожа ещё помнила то странное ощущение: жар внутри и пустота снаружи. Он взял чашку обеими руками, поднёс к губам, вдохнул запах. Чай был простым: терпкий, чуть горьковатый, как любил Конро, потому что Асамити постоянно забывала про чай и они потом пили подоствший с горчинкой, но потом Конро просто привык к этому, а после её смерти другой и не стал пить. — Ну, — первым нарушил тишину Хибачи, — кто начнёт? Или будем сидеть, как три статуи? — Я предлагаю начать с того, что моя дочь, — сказал Конро, — за один день сделала то, с чем мы с тобой, — он ткнул в сторону Хибачи, — возимся уже сколько? Года четыре? — Пять, — поправил тот, хмыкнув. — С тех пор, как этот мальчишка научился первые искры выбрасывать и поджёг мне татами в додзё. — Так это был не я, — пробормотал Бэнимару. — Конечно, — усмехнулся старик. — Это всё способности и неправильный воздух. Конро взглянул на ученика поверх чашки. — Итак, — произнёс он. — Что ты сам понял? — Что меня сегодня чуть не убили без огня, — мрачно ответил Бэнимару. — Словами. Он замолчал, но ухо уже научилось привычкам взрослых: если он сейчас промолчит, всё равно раскопают. И, к его собственному удивлению, ему вдруг захотелось сказать вслух то, что крутилось в голове. — Она назвала меня разрушителем, — продолжил он. — И… да, я знаю, как меня называют. Это не новость. Но когда это говорили вы, — он кивнул на взрослых, — я только злился. А когда сказала она… Он сжал чашку сильнее. — Было ощущение… что она просто озвучила то, что я сам про себя думаю. Хибачи перестал вертеть в пальцах чашку. Конро слегка наклонился вперёд. — И что ты про себя думаешь? — спокойно спросил он. — Что рано или поздно я кого-нибудь… — он не договорил, но и так было понятно. Солнце в этот момент как раз поймало край чашки и блестнуло в его глазах. Взгляд был не яростным и не наглым — усталым. Для мальчишки шестнадцати лет — слишком. — Хочешь честно? — медленно сказал Конро. — Я тоже этого боялся. С того дня, как увидел тебя впервые посреди собственного огня. — И всё равно продолжили меня учить, — сухо заметил Бэнимару. — Потому что если оставить тебя без додзё, — вмешался Хибачи, — ты бы взорвал половину Асакусы ещё до совершеннолетия. Или тебя бы кто-нибудь использовал там, где тебе точно не место. — То есть я всё равно… бомба, — хмыкнул парень. — Бомба, которая сегодня впервые не взорвалась, когда её спровоцировали, — заметил Конро. — Ты сам это видел. Он поставил чашку, чуть наклонился вперёд. — Когда ты на неё сорвался, — продолжил он, — за что я на тебя зол, ведь это моя дочь, но она всё же умеет постоять за себя, твоё пламя было… другим. Не просто «всё на выход». Там был смысл. Слишком много ярости, да. Но впервые за долгое время это был не просто всплеск. — А потом пришла она и всё задушила, — буркнул Бэнимару. — А вот тут ты не прав, — вмешался Хибачи. — Она не «всё задушила». Он поднял руку, нарисовал пальцем в воздухе круг. — Сначала, да, она полностью забирала воздух там, где надо было потушить лишнее. Но потом… — он стукнул пальцем по воображаемой границе, — оставила словно коридор. Заметил? Но ты был слишком занят тем, что тебя заденет огнём ли, словом ли. Бэнимару нахмурился, вспоминая. Перед глазами снова возник эпизод: её ладонь, едва заметный жест, пламя, которое сначала гасло, а потом вдруг… перестало расползаться. — Когда я держал её за запястье, — тихо сказал он, — пламя не вырывалось. Оно… просто было. Конро кивнул. — Вот, — сказал он. — О чём я и говорю. Ты привык к двум режимам: ноль и взрыв. Она показала тебе третий. Режим «живого огня». — Красиво сказано, — хмыкнул Хибачи. — Прямо как поэма для идиотов. Он посмотрел на ученика более серьёзно. — Смотри, Бэни, — начал он. — Ты всё время живёшь, как искра в пороховом складе. Любой ветер — и ты уже во весь рост мигать начал. Тебе с детства говорят: «осторожно, не взорвись», и ты либо сдерживаешься до тошноты, либо бахаешь так, что всех разносит. Бэнимару отвёл взгляд в сторону двора. Там, где на татами ещё темнели следы его прежних «бахов». — Сегодня, — продолжил старик, — она сделала то, что мы с Конро не могли: создала тебе условия, где ты не обязан был ни сдерживаться до судорог, ни всё выжигать. Просто гореть. Он задумчиво провёл пальцем по ободку чашки. — В её зоне ты… — Хибачи чуть скривился, подбирая слово, — наконец-то был самим собой, а не своей способностью. Сказано было просто, но попало больно. — Такая себе зона комфорта, — попытался пошутить Бэнимару. — Не привыкай, — отозвался Конро. — Возможно скоро она уедет в Токио, и там твой «комфорт» будет нужен самой себе. Он произнёс это спокойно, но по тому, как чуть дрогнули пальцы на чашке, было понятно: мысль об её отъезде сидит в нём, как заноза. — Она правда уедет, да? — спросил Бэнимару, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. Получилось плохо. — Скорее всего, — тихо сказал Конро. — Осталось сдать экзамены. — Так вот про какое обучение говорила, — задумался парень. — У нас-то в Асакусе практически нет лабораторий, — вздохнул Конро. — Ей уже тесно здесь. Хибачи фыркнул. Повисла пауза. Чай немного остыл. Жара медленно подкрадывалась под навес. — Слушайте, — вдруг произнёс Бэнимару, — а она… всегда такая была? — Какая? — приподнял бровь Хибачи. — Такая… — он замялся. — Словно ей десять лет и тридцать одновременно. Конро усмехнулся. — Нет, — сказал он. — Когда ей было десять, она казалась старше. Сейчас она хоть язвить начала и сарказм появился. Правда пока не понимаю хорошо это или плохо. Он чуть опустил голову. — После того дня в больнице, — продолжил он, — я думал, она никогда больше не будет просто ребёнком. Бэнимару напрягся. Он слышал, что «что-то случилось», но подробностей ему не рассказывали. Он и не спрашивал — из уважения. И из страха услышать то, что потом не развидеть. — Не надо, — тихо бросил Хибачи, но Конро уже начал. — Она всё видела, — сказал он спокойно, без пафоса. — Лёд. Мать. Врачи, которые ничего не могли сделать. Слышала, как сердце матери остановилось. Для ребёнка это… слишком точные сведения. Он сделал глоток, но чай не помог. — Я тогда не знал, что делать, — продолжил он. — Хватался за всё. Водил её к врачам, даже к священникам в церкви. Всё не то. Потом… — он улыбнулся уголком губ, — стал рассказывать то, что рассказывала мне когда-то Асамити. Про способности, про атомы, про то, как мир устроен. — И оно сработало, — тихо сказал Бэнимару. — Оно помогло ей сделать мир… — Конро поискал слово, — стерильнее. Если всё можно разложить по полочкам и объяснить формулами, боль становится чем-то вроде ошибки в расчёте. Её проще терпеть. Хибачи шумно фыркнул. — Не проще, — поправил он. — Но появляются дела поважнее, чем сидеть и рыдать. — Поэтому она и цепляется за знания, — подытожил Конро. — Не потому, что хочет быть «умнее всех». А потому что боится оказаться бесполезной ещё раз. Он посмотрел на Бэнимару. — Так что когда ты называешь её «ребёнком» или говоришь, что она «слишком серьёзная» — ты, сам не зная, попадаешь сразу по двум больным местам. — А когда она называет меня разрушителем, — криво усмехнулся Бэнимару, — она попадает по моим. — В этом у вас, — заметил Хибачи, — странная гармония. Он оглянулся на дверь комнаты. — И при этом, — добавил он, — со временем всё будет так, что если кому-то из вас сломают пальцы, второй первым же делом разнесёт полгорода. — Да ну, — пробормотал Бэнимару, но уверенности в голосе не было. — Поверь старому, — сказал Хибачи. — Вы оба — из тех, кто будут делать вид, что им всё равно, пока не станет совсем не всё равно. А потом будет поздно. Повисла тишина, из разряда тех, в которых никто не знает, шутить дальше или промолчать. — Так вот, — мягче сказал Конро, возвращаясь к чаю, — сегодня она сделала то, на что мы не были способны. Не потому, что умнее. Хотя и умнее. А потому, что ей… важно. — Важно? — переспросил Бэнимару. — Она искренне бесится, когда ты всё вокруг сжигаешь, — пояснил тот. — Не только из-за денег, которые летят в трубу. Хотя и из-за них тоже. Она ненавидит видеть разрушения, которые можно было предотвратить. Он улыбнулся чуть теплее. — И да, — добавил он, — она считает, что ты можешь больше, чем «Разрушитель». Она, как и Хибачи, может видеть потенциал пламени. И у тебя оно точно может больше. Бэнимару опустил глаза. — Она так не говорила, — возразил он. — Это она так никогда не скажет, — хмыкнул Хибачи. — А мы, старые, умеем читать между её строчек. Он с усилием поднялся. — Ладно, — размял он плечи. — Я пойду умоюсь и буду делать вид, что у меня нет внучки, которая за один день обыграла двух сильнейших пламенных Асакусы: одного в сёги, другого — в понимании огня. — Эй, — возмутился Конро. — Я вообще-то тоже кое-что понимаю. — Понимаешь, — кивнул старик. — Но ты сейчас больше отец, чем учитель. А это, — он тронул его за плечо, — самая опасная способность из всех. Он направился к выходу во двор, но на полпути обернулся к Бэнимару: — Иди в додзё, — бросил он. — Попробуй… помедленнее. Без разрушений. — Я не обещаю, — честно ответил тот. — Я и не прошу, — усмехнулся Хибачи. — Просто делай. Дверь за ним глухо сдвинулась. Веранда опустела наполовину. Конро остался сидеть, глядя в чашку. Чай уже остыл, но он всё равно сделал глоток — просто чтобы занять руки. — Слушай, — нарушил молчание Бэнимару, — а ты… правда можешь отпустиьб её в столицу? Вопрос прозвучал осторожно, почти несмело, словно он не имел права его задавать. Конро усмехнулся. — А у меня есть выбор? — спросил он. — Я могу кричать, запрещать, держать… но это будет уже не моя дочь. Моя — соберёт чемодан и уйдёт всё равно. Только с ненавистью ко мне. Он провёл ладонью по лицу. — Я боюсь, — честно добавил он. — Я боюсь до чёртиков. За неё, за себя. За то, что однажды уедет и… не вернётся. Он посмотрел на Бэнимару. — Но я ещё больше боюсь, что она останется здесь, — сказал он. — И проживёт всю жизнь, считая, что загубила свой талант из-за отца. Бэнимару кивнул. Слова легли куда-то глубже, чем он ожидал. — Ты ведь тоже… — начал он, но осёкся. — Тоже что? — спросил Конро. — Тоже… однажды выбрал, — он чуть пожал плечами. — Асакусу. Всё вот это. Конро на секунду замолчал. Взгляд ушёл куда-то в сторону, поверх садовой ограды. — Да, — сказал он наконец. — И я ни о чём не жалею. Я бы снова променял всё на свою семью. Он не стал развивать мысль. — Но если ей нужно будет выбирать… — он усмехнулся, — то пусть она попробует сначала оба варианта. Он поставил чашку, поднялся, потянулся — позвоночник отозвался мягким щелчком. — А тебе, — добавил он уже мягче, — если уж собираешься и дальше крутиться рядом с нами, стоит научиться гореть так, чтобы не сжигать тех, кто рядом. — Это ты сейчас о своей дочери? — уточнил Бэнимару. — Обо всех, — ответил Конро. — Но о ней — в первую очередь. Он сделал пару шагов, потом обернулся: — И ещё, Бэни. — Что? — парень поднял голову. — Сегодня ты её не обжёг, — сказал он. — И это — тоже был твой выбор. Не только её способность. Бэнимару хотел возразить, сказать, что это всё она, её воздух и её давление. Но остановился. Вспомнил, как в последний момент всё-таки не дал пламени сорваться сильнее, чем нужно. Как впервые в жизни останавливал силу, а не просто пытался её сдержать. — Ладно, — выдохнул он. — Пойду в додзё. Попробую не взорвать тебе крышу. — Было бы неплохо, — усмехнулся Конро. — Крыша у нас одна. Как у дома, так и у меня. Бэнимару спустился с веранды, перешагнул через край татами. На секунду задержался, посмотрел на дверь комнаты, за которой всё ещё ровно дышала Мидори. — Даже завидно, что ты можешь быть такой холодной, — пробормотал он себе под нос. — Надо бы наверное помочь тебе с Токио. И ушёл, не оглядываясь, но с необычной для себя осторожностью — будто боялся лишний раз зацепить что-нибудь по пути. Конро остался один. В доме было тихо. На кухне остывал рис, в комнате дочери мягко шуршала подушка под её дыханием, за забором кто-то ругался на кота, стащившего рыбу. Он сел обратно, взял ещё раз чайник, хотя знал, что там уже пусто. Поставил его на место. — Асамити, — тихо сказал он в никуда. — Если ты там, наверху, следишь за нашими экспериментами… надеюсь ты не злишься, что наша дочь выросла такой. Он усмехнулся. Грустно, но искренне. Юмор и трагедия, как всегда, сидели рядом. Один — на краю веранды, другой — в глубине груди. А за тонкой перегородкой спала девочка, которая слишком рано научилась считать чужие ошибки и слишком поздно поймёт, что самое сложное уравнение в её жизни — это не формулы и не способности.