Танабата. Конро

7 июля Утро выдалось тяжёлым. Воздух стоял так, будто дом накрыли мокрым ватным одеялом и забыли оставить в нём хотя бы одну щель. Сквозь небольшую прорезь в раздвижных дверях протискивался свет — расплавленный летней жарой, густой, вязкий, как мёд. Он ложился на татами широкими полосами, и та, что проходила через комнату Мидори, делила её на две половины: густую тень и ослепительный жар. Мидори сидела как раз на границе света и тени, в одном нагадзюбане, поджав ноги. Вокруг неё на полу лежала юката — бледно-синяя, с узором серебристых звёзд и тонких белых линий, пересекающих ткань, как молочные пути на ночном небе. Юката была растянутым, распластанным хаосом: подол то задирался слишком высоко, то падал и угрожающе волочился по полу, оби скручивался в странные узлы и всякий раз ускользал из пальцев. — Да как вообще это носят? — пробурчала она, с силой дёрнув ткань. — Это же неудобно. Сами себе проблемы придумали… Юката предательски съехала ещё сильнее, обнажив колено. Она раздражённо одёрнула её обратно, но получилось только хуже: складки перекосились, ворот косо лег на шею. По спине медленно стекала тонкая капля пота, оставляя холодную дорожку. Воздух был густым и неподвижным. Казалось, даже цикады за окном стрекотали лениво, в полсилы. Послышался мягкий стук в дверь. — Можно? — голос отца прозвучал приглушённо, но узнаваемо: спокойный, чуть хрипловатый, с той особой усталостью, которая появляется у людей, переживших больше, чем хотели бы. — Да… — нехотя откликнулась она, оборвав очередную попытку справиться с поясом. Дверь плавно отъехала в сторону. В проёме показался Конро. Он был, как обычно, в простом тёмном кимоно, запахнутом чуть небрежнее, чем положено. Волосы, собранные низко на затылке, уже начали трогать первые серебристые нити. Плечи немного сутулились, но в самой фигуре всё ещё чувствовалась прежняя сила — та, которая когда-то вела людей в бой, а теперь — ещё и держала дом. Он на секунду застыл на пороге, переводя взгляд с растянутой по полу юкаты на свою дочь. Мидори сидела посреди этого текстильного бедствия, нахмурившись, с поджатыми губами, в одном нагадзюбане, который слегка сбился на плече. Вид был одновременно смешной и… болезненно знакомый. Точно так же когда-то сидела она, — мелькнуло в голове. Уголки его губ дрогнули. — Что стряслось, доченька? — спросил он, входя внутрь. Улыбка вышла мягкой, но где-то глубоко в ней таилась тень — как легкая дымка на ясном небе. — Я не понимаю, — с от таких же складок досады отозвалась Мидори, — как сделать, чтобы этот дурацкий наряд выглядел на мне, как на других девочках. Она дёрнула очередную складку. Та, естественно, легла ещё хуже. Конро тихо рассмеялся — не громко, а так, как смеются люди, которые давно разучились смеяться в полную силу, но всё равно стараются. — Ты ведь уже надела нагадзюбан — уточнил он, присаживаясь рядом. — Да, — отрезала она. — С этим я справилась. Чувствуешь, да? Прогресс. Он сел на пятки, на уровне её плеч, и на секунду просто посмотрел на неё. Сбоку, в профиль, она была совсем как Асамити: та же линия носа, тот же упрямый изгиб губ, тот же мрачный взгляд, которым та когда-то сверлила его, если он приходил с задания с травмами. Они одинаково смотрели, когда им что-то не удавалось. Как будто мир обязан работать по их правилам, — с горечью и теплом подумал он. — Обычно, — сказал он вслух, — дочерям помогают надевать юкату их мамы… Слова сами повисли в воздухе. На секунду в комнате стало ещё жарче, словно солнце подошло ближе. — Но у нас с тобой, как всегда, особенный случай, — мягко добавил он, не давая тишине стать слишком тяжёлой. Он осторожно взял край юкаты, пальцами ощупывая ткань. Свободной рукой поправил нагадзюбан на её плече — лёгкое, заботливое движение, как будто боялся, что она простудится, хотя в такой жаре это было невозможным. — Смотри, — начал он уже тем тоном, которым раньше объяснял новобранцам боевые приёмы, — подол должен быть ровным, чуть выше щиколотки. Иначе будешь по дороге собирать себя с пола каждые два шага. Он оценил её рост, чуть подтянул ткань вверх, сформировав аккуратную линию. — Видишь? — он кивнул, — вот так. Не слишком длинно, не слишком коротко. Ты же не на сцене, ты ходить в этом будешь. Его движения были уверенными, почти профессиональными. Он когда-то делал это десятки раз — правда, не с дочерью. Тот же узор действий, те же жесты, та же осторожность. Было странно и больно, что руки вспоминают быстрее, чем голова. — Теперь воротник, — мягко сказал он, переводя пальцы к её горлу. — Женский ворот всегда немного оттягивают назад. Чуть-чуть. Чтобы линия шеи была видна. Он осторожно потянул ткань вниз, открывая тонкую линию её шеи. На мгновение ему почудилось, что перед ним стоит Асамити — та, которая вечно жаловалась: «Ну зачем, я и так могу идти, сама завяжу…» — но всё равно терпеливо стояла, пока он возился с оби. — И… оби, пожалуйста, — протянул он руку. Мидори почти послушно вложила пояс в его ладонь. Он на секунду задержал её руку — просто чтобы ещё раз почувствовать, что она здесь, живая, тёплая. — Завязываем спереди, — пояс лег поперёк её живота. — Туже… вот так, чтобы держало, но чтобы ты могла дышать. Он чуть сильнее затянул узел, проверил, как она дышит, и только потом продолжил. — А бант… — он поднял оби, перекинул назад, ловко закрутил ткань. Пальцы двигались быстро, память работала за него. — Вот так. Он закрепил узел, слегка поправил формы. — Готово, — сказал он, отступая и расправляя складки. — Посмотри. Она подошла к зеркалу. Конро тоже чуть наклонился, заглядывая через её плечо — привычка, оставшаяся со времён, когда они вот так вдвоём, плечом к плечу, смотрели в отражение вместе с Асамити. В зеркале стояла юная девушка. Юката мягко обнимала её плечи, серебряные звёзды тянулись по ткани вверх, словно цепочки формул, направленных к небу. Воротник немного оттянут назад, подчеркивая изящную линию шеи. Волосы собраны выше, чем обычно, и лицо от этого казалось чуть взрослее. Её глаза, строгие и внимательные, на секунду дрогнули — между признанием и неприятием собственного вида. — Как же ты похожа на маму, — тихо произнёс Конро. Слова вырвались сами. Он даже не успел решить, стоит ли их говорить. Мидори нахмурилась, не отрывая взгляда от отражения. — Наверное… — медленно и тихо сказала она. — Хотя, если честно… я начинаю забывать её лицо. Эти слова ударили по нему сильнее, чем любой удар, полученный в молодости. Забывать её лицо. То, ради чего он столько лет цеплялся за жизнь, оказывается, ускользает даже у той, ради кого он цеплялся. Он поднял руку и коснулся её плеча. Тёплой, живой. — Если забудешь, — прошептал он, — просто посмотри в зеркало. Он говорил спокойно, но внутри сжималось: А сам я куда тогда должен смотреть, чтобы не забыть? Она ничего не ответила. Только чуть сильнее сжала губы. Он поймал её взгляд в зеркале еще раз. В нём было что-то, чего раньше не было — не только колючая логика, но и… осторожная, прячущаяся мягкость. И его с новой силой накрыло осознание: она растёт. Быстрее, чем он готов признать. Мидори первой оторвала взгляд от зеркала: — Пойдём, — сказала она. — А то все тайяки разберут, пока мы дойдём. Он усмехнулся — уже почти привычно: — Вот это аргумент, — отозвался он. — Против тайяки я бессилен. На улице их обдало жарой, словно они вышли в раскалённую печь. Но вместе с жарой налетел и запах праздника: сладкий, пряный, дымный. Воздух дрожал от сочетания запахов жареной лапши, карамелизированных яблок, углей, сладкого и чего-то ещё — того самого, что каждый год появляется на фестивалях и исчезает вместе с последним фонарём. Где-то вдали звенели колокольчики, перекликаясь с детским визгом. Бумажные фонари над улицей качались, ловя каждый порыв ветра. Конро шёл рядом, чуть прикрывшись тенью от дома, и бросал на дочь косые взгляды. В этом новом образе она казалась слабее — юката делала её хрупкой. Но он знал, что стоит убрать ткань, и под ней будет та же упрямая, сильная девчонка, которая готова идти против огня и против мира, если тот нарушает её внутренние законы. Он заметил, как она осторожно переставляет ноги, чуть покачиваясь на гета, когда ступает на очередной камень на дороге. — На моей памяти ты впервые надела юкату, — сказал он, чтобы разрядить собственное нутро. — И в последний, — с набитым ртом ответила она. Первый тайяки исчез с подозрительной скоростью. — Женщины сами себе придумали сложности. Зачем-то решили утяжелить дыхание и сковали движения, — она сглотнула, поморщилась, потому что горячая начинка обожгла нёбо. — В этом невозможно двигаться! — с чувством добавила она. Он рассмеялся. — Поэтому твоя мама никогда не выходила в ней без меня, — сказал он, чуть прищуриваясь от света. — Она всегда держалась за мою руку. Говорила, иначе обязательно улетит вперёд носом. На мгновение мир ёкнул — картинка прошлого вспыхнула перед глазами так отчётливо, что ему захотелось остановиться: Асамити, смеющаяся, в юкате с цветами, цепляющаяся за его рукав, ругающаяся на свои собственные гета. Мидори смотрела прямо перед собой, но голос её стал мягче: — Вот и я теперь понимаю, почему, — призналась она. — Но всё же… она была тогда такой красивой. Сердце у него коротко сжалось. Он редко слышал от неё подобные признания — слишком привык видеть в ней только остроту и скепсис. — Я хотела почтить её память, — добавила она, чуть тише. — Сегодня Танабата. Вы ведь как Орихимэ и Хикобоши — вас разлучили обстоятельства. Она перевела взгляд на небо, где ещё не было видно ни одной звезды. — Мне хочется верить, что их история не просто сказка. Может быть, и вы когда-нибудь встретитесь… хоть на одну ночь в году. Он остановился, словно наткнувшись на невидимую стену. Рука, которая только что держала пакет с тайяки, чуть дрогнула. — Когда ты успела так повзрослеть? — вопрос сорвался вслух. Она ответила едва заметной, усталой улыбкой: — Я ведь не только научные книги читаю. Он смотрел на неё и думал: А я всё жду, что ты снова попросишься на плечи, как раньше. А ты уже рассуждаешь о любви звёзд… — Скажи, Мидори, — вырвалось у него, — ты сама хотела бы когда-нибудь… так полюбить? Он задал вопрос и в ту же секунду пожалел. Словно вторгся в пространство, куда ему вход закрыт. — Я?.. — она растерялась, что с ней бывало редко. В её глазах что-то вспыхнуло, промелькнуло, как отражение короткого огня. Он не видел, чьё это было лицо, но чувствовал, что оно есть. — Возможно… когда-нибудь, — сказала она. — Но только если эта любовь не принесёт столько боли. Вот она, моя девочка, — подумал он. — Всегда сначала считает риск, а потом уже чувствует. — Никто не хочет боли, — тихо сказал он, глядя вперёд. — Но она всё равно приходит. И с этим ничего не поделаешь. Он говорил так, будто сам разговаривал с кем-то внутри. С той частью себя, которая до сих пор сидела на берегу реки в голове и ждал, когда Асамити растает, как тогда, в день трагедии. — Жаль, — выдохнула она, — что нельзя контролировать обстоятельства. — Жаль, — согласился он. — Но иногда… — он на секунду улыбнулся, — иногда приятно, что не всё от тебя зависит. Иначе ты бы взвалила весь мир на свои плечи и пошла его исправлять. Он собирался добавить что-то ещё, но впереди показались знакомые фигуры, и мир снова переключился. У лавки с рыбными шариками было шумно: масло шипело в глубокой сковороде, продавец ловко переворачивал румяные шарики, запах жареного теста лип к коже. Прямо перед прилавком, как живой щит, стоял Хибачи — широкий, громкий, со своей привычной жестикуляцией, будто торговался не о порции такояки, а о судьбе клана. Рядом с ним — вытянутый, в тёмной юкате, с чуть растрёпанной чёлкой — стоял Бэнимару. Одежда на нём сидела подозрительно аккуратно, пояс завязан ровно, ворот не перекошен — выдавало чью-то опытную руку, не его собственную. Он выглядел непривычно… собранным. Почти приличным. Если бы не нервный огонь, время от времени проступающий во взгляде. И ещё — у его ног крутились две маленькие тени. Близняшек было сложно не заметить. Хината — в алой юкате с огромными, нарочито яркими цветами, Хикагэ — в тёмно-фиолетовой, с мелким неброским рисунком. Обе с волосами в высоких хвостиках, утыканных блестящими дешёвыми заколками. Обе босо вылезали из своих крошечных гета при каждом втором шаге. Хината прыгала вокруг Бэнимару, цеплялась за край его юкаты, то и дело что-то восторженно выкрикивая. Хикагэ держалась ближе к его боку, крепко вцепившись в ткань пальчиками, но глаза у неё бегали по сторонам внимательно и чуть прищуренно, как у маленького зверька, который всё замечает и всё запоминает. — Дедушка! — голос Мидори прорезал шум, как острый звук металлической ложки по стеклу. Хибачи повернулся. На миг мир для него дёрнулся: ему показалось, что сквозь толпу к нему идёт Асамити — юката, звёзды по ткани, светлая кожа, знакомая линия плеч. Сердце вздрогнуло, провалилось — и только потом разум догнал: нет, не она. — Асами… — сорвалось с его губ, еле слышно. Мидори чуть дёрнулась, но ничего не сказала. — То есть, Мидори, — опомнился он, громче, с улыбкой, в которой смешались и радость, и неназванная боль. — Смотри-ка… звёзды посреди дня. Близняшки отреагировали быстрее всех. — Ми-до-ри! — Хината буквально выстрелила с места, едва не снося чей-то поднос с едой. — Ты пришла! Она врезалась ей в бок и обняла так, будто собиралась сбить с ног. Хикагэ подошла медленнее, но не отстала: аккуратно взяла Мидори за рукав, чуть потянула вниз, требуя внимания. — Осторожнее, — Мидори автоматически подхватила Хинату, чтобы та не перевесила себе баланс. — Ты сейчас сама занырнёшь в тайяки. — Я умею! — гордо отозвалась Хината и, чтобы доказать, тут же подняла одну ногу. Секунду всё было нормально. Потом гета опасно поехали по гладкому камню, Хината пискнула и инстинктивно дёрнула Мидори за юкату, пытаясь удержаться. Мидори успела подхватить её под мышки, но этим сама себе только сместила центр тяжести. Подол юкаты тут же прилип к голени, оби стянул грудь, шаг назад не получился — ткань не дала. Мир на миг качнулся: шум, свет фонарей, запах жареного — всё резко поехало вбок. Она успела только мысленно отметить: вот сейчас будет красиво — звёздная юката, лицо вниз, прямо в землю… Ей не дала упасть чужая ладонь. Резкое, горячее, слишком знакомое прикосновение сомкнулось на талии — крепко, уверенно. Чуть выше пояса, там, где ткань уже натянута. Её рывком потянули обратно, к центру, и одновременно кто-то другой — уже другой рукой — подхватил Хинату, перехватив девочку под рёбра. — Стоим, — сквозь зубы выдохнул Бэнимару у самого уха. На долю секунды расстояние между ними сократилось до абсурда: запах его кожи и чуть горелого воздуха вперемешку с её тонким, как лёд, ароматом мыла; тепло его ладони, прожигающее даже через несколько слоёв ткани. Её позвоночник ощутил рядом твёрдую грудь — и тут же отпрянул, как от слишком близкого огня. Сердце у неё зачем-то дернулось быстрее, хотя ничего действительно страшного не случилось. Хината повисла на руках Бэни, болтая ногами, как ни в чём не бывало. — Я летала! — радостно заявила она, уже забыв про падение. — Ты падала, — отрезала Мидори, выравнивая юкату и делая вид, что её только раздражает происходящее. — Разница принципиальная. Она мельком глянула на Бэнимару. У того чёлка слегка прилипла к лбу, дыхание было чуть чаще обычного — не от усталости, а от вспышки адреналина. Глаза всё ещё были расширены, как у человека, который слишком ясно представил, чем могло всё закончиться, и не хочет признавать, что испугался. — Ты бы аккуратнее, — буркнул он, опуская Хинату на землю. — Запутаешься в этой тряпке — будешь собирать свои звёзды по мостовой. — Это не я в неё вцепилась, — хмыкнула Мидори. — Но спасибо за глубокий анализ ситуационной динамики. Она говорила сухо, но рука чуть дрогнула, когда она поправляла оби — ладонь всё ещё помнила жар его пальцев. Конро, стоящий в паре шагов, едва заметно сузил глаза, после того как почти рванул с места к дочери и переводил дыхание. Хибачи, рядом, усмехнулся в бороду. — Реагирует быстро, — негромко бросил он. — На всё, что громко кричит и может упасть, — ответил Конро тем же тоном. — Привычка. Они обменялись коротким взглядом — в котором было и «слава богу, не грохнулись», и что-то, о чём оба предпочли не говорить вслух. — Ладно, — хлопнул в ладони Хибачи, перехватывая внимание. — Мы с Конро пойдём… проверим, не разбавили ли соседи саке водой. — Это ведь очень важная общественная миссия, — серьёзно, но в тоже время ехидно, подтвердил Конро. Он наклонился к дочери. — Погуляешь с ними немного? — кивок на близняшек и на Бэнимару. — Позже встретимся у храма. — Я не потеряюсь, — спокойно ответила Мидори. — В отличие от некоторых. — Это я потеряюсь? — вскинулся Хибачи. — Да я по этой Асакусе с закрытыми глазами… — Вот именно, — отрезала она. — С открытыми тоже иногда надо ходить. Уголки губ Конро дрогнули. Он сдержанно улыбнулся и, не задерживаясь, ушёл вместе с Хибачи в гул праздника — туда, где их уже окликали старые знакомые. Как только фигуры Хибачи и Конро растворились в пёстрой толпе, стало заметно тише — не вокруг, а внутри четвёрки, оставшейся на площади. Вечер Танабаты расправлял плечи: по воздуху плыли мягкие огни бумажных фонариков, бамбуковые ветви шуршали под тяжестью цветных танцаку, запах жареного теста, кальмара и сладкого сиропа смешивался с чьим-то смехом, выкриками торговцев, звонкими голосами детей. Бэнимару остановился, шумно выдохнул и почесал затылок. Ну вот. Старики смылись, оставив мне троих потенциальных источников хаоса. Отлично. Просто идеально. — Мидори, пойдём смотреть фонарики! — первой ожила Хината. Её глаза буквально светились, как сами фонарики. Она вцепилась в руку Мидори и дёрнула с той напором, будто тянула не четырнадцатилетнюю девочку, а тряпичную куклу. — И сладости! — подхватила Хикагэ, поспешая рядом, как более осторожная тень. — Вон там конфеты… и там! Близняшки били по нервам так же уверенно, как по воздуху — своими маленькими вспышками неконтролируемого жара. Сегодня, правда, пламя в них не вспыхивало — то ли от общей радости, то ли от того, что где-то на бессознательном уровне они чувствовали: Мидори рядом, значит, всё под контролем. Бэнимару скрестил руки на груди, наблюдая, как эти две мелкие стихии крутятся вокруг них, и уголок губ всё-таки дрогнул. Вид у него был привычно ленивый и отстранённый, но глаза смягчились. — Поздравляю, — бросил он Мидори, когда Хината в очередной раз дёрнула её за рукав. — Теперь ты — официальный магнит для мелких пироманок. Мидори, удерживая баланс в своих проклятых гета, даже не посмотрела в его сторону. — Забавно, — сухо отозвалась она. — Я как раз хотела сказать, что ты официально исполняешь роль сторожевой собаки. Очень к лицу. Он фыркнул. — Собака хотя бы пользуется уважением. А ты у нас кто? Учебник по язвительности в обложке с созвездиями? — Ну, по сравнению с тобой я хотя бы тонко работаю, — отрезала она. — Ты максимум на буклет «опасно, не трогать» потянешь. Эти двое обменялись быстрыми, почти механическими уколами — как всегда. На поверхности всё было ясно: холодная логика против горячей самоуверенности. Всё, что копилось глубже, каждый тщательно прятал — за привычными масками. Они двинулись вглубь праздничной улицы. Толпа шла плотным потоком. Мужчины в хаппи, женщины в ярких юката, дети с хлопушками, светящимися палочками, рыбками в пакетах — каждый нёс свой маленький свет и шум. Над головами качались фонари, огни отражались в глазах прохожих, как маленькие искусственные звёзды. Мидори пыталась идти в такт с близняшками, которые то вырывались вперёд, то возвращались обратно, как два неуёмных лисёнка. Юката сковывала шаг, деревянные гэта стучали по камню, и с каждым шагом ремешок больнее врезался в кожу. Она молчала, только чуть сильнее сжимала маленькую ладонь Хинаты, чтобы не выдать, как непривычно больно ступать. Бэнимару краем глаза уловил эту скованность, напряжённые брови, едва заметное морщение у переносицы. — Что, гений, — лениво протянул он, — формулы считать умеешь, а по прямой линии пройти — уже сложнее? — По прямой линии я хожу отлично, — отозвалась она, не повернув головы. — Если мне под ноги не подсовывать деревянные пытки из прошлого века. — Ага. Конечно. Виноваты тапки, а не ты, — усмехнулся он. — Надо просить деда, чтобы на следующий год тебя на тележке возили. — Хорошая идея. Можно тебя в неё посадить, — ровно ответила Мидори. — Повесим табличку «особо опасный экземпляр». Народ хоть заранее разбегаться будет. Он коротко хмыкнул. Ну хоть язвить не разучилась. Значит, всё норм. В этот момент Хикагэ, схватив его за руку, потянула в сторону рядка киосков: — Пойдём, купим тайяки! — И лимонад! — тут же добавила Хината, дёрнув за рукав Мидори так резко, что та сделала лишний шаг вперёд. Края её гэта соскользнули с камня, подошва попала в щель между плитами, и тело по инерции качнулось вперёд. Мир на секунду поплыл — фонари растянулись в размазанные дорожки света. Но падать ей не дали. Сильная рука перехватила её за локоть, тёплая ладонь упёрлась в спину, заставляя центр тяжести вернуться на место. Мидори рывком выровнялась, дыхание сбилось. — Осторожней, — пробурчал над ухом знакомый голос. — Асфальт ещё не готов к твоему тактическому поцелую. Она сглотнула, стараясь вернуть сердцу нормальный ритм. — Отпусти, — ровно процедила она, хотя голос дрогнул совсем чуть-чуть. — Я сама. Он отпустил, но не сразу. Пальцы задержались на секунду дольше, чем требовала необходимость, затем нехотя отлипли. — Бэни поймал Мидори! — восторженно объявила Хината, прикрывая рот ладошкой, как будто сообщала всем страшный секрет. — Он переживает, — констатировала Хикагэ с безжалостной детской серьёзностью, глядя снизу вверх. — Лицо такое… как у дедушки, когда он суп пересолил. Бэнимару дёрнулся. — Я не «переживаю», — резко отрезал он. — Я просто знаю, как потом Конро на меня смотреть будет, если ты тут расшибёшься. — Конечно, — холодно кивнула Мидори. — Всё ради твоей репутации. Можешь не напрягаться, я и без тебя прекрасно справлюсь с вертикальным положением. — Уже видно, — не остался он в долгу. — Ещё пару шагов — и будешь справляться горизонтально. Близняшки прыснули в голос. Взрослые — каждый по-своему — отводили взгляды, чтобы не показать, что одновременно и бесятся, и… почему-то улыбаются. Прилавок с тайяки манил запахом горячего теста и сладкой начинки. Продавец, раскрасневшийся от жара углей, ловко переворачивал формы, будто это было продолжением его рук. — Нам два! — почти одновременно крикнули Хината и Хикагэ, вытягиваясь на носочках, чтобы до него достать. — Три, — небрежно добавил Бэнимару, бросив монеты. — Третий с бобовой пастой. — Мне не нужно, — спокойно произнесла Мидори. — Это не обсуждается, — отрезал он. — Ты будешь есть, иначе упадёшь не от гета, а от голода. — Заботливый какой, — язвительно заметила она. — С чего такая щедрость? Боишься, что я отъеду — и некому будет объяснять тебе разницу между мозгом и самоуверенностью? — Да мне вообще-то все уже объяснили, — отмахнулся он. — Самоуверенность у меня хотя бы есть. А вот насчёт твоего мозга у меня вопросы. Она хотела ответить что-то ещё едкое, но снова чуть оступилась — края гэта скользнули по гладкой плитке, подол юкаты дёрнулся. Он сработал быстрее мысли. Ладонь — на спину, вторая — под локоть. На этот раз удержал её, даже не качнувшись сам. — Эти проклятые гэта… — сквозь зубы выдохнула она, раздражённая уже не только обувью, но и собой. — Хватит выпендриваться, — тихо сказал он, и голос прозвучал вдруг серьёзно, без привычной ухмылки. — Держись. Он подал ей руку, согнув локоть так, как принято, когда предлагают опору. — Я не… — начала она по инерции. — Выбор простой, — перебил он. — Или ты держишься за меня, или я тебя на руках потащу. При всем честном народе. Можешь сразу посчитать проценты позора. Она в него уставилась. В глазах — раздражение, упрямство, знакомый холод. Под этим — усталость и вполне человеческое «мне больно, но я не скажу». Чёрт, — мелькнуло у него. — Упрётся же до последнего. — Ладно, — сухо произнесла она, как будто соглашалась на эксперимент с сомнительным исходом. — Но только чтобы ты потом не воображал лишнего. — Как будто мне приятно, что ты будешь за меня цепляться, — фыркнул он, но уголок рта всё-таки дрогнул. Она осторожно положила ладонь на его предплечье, не прижимаясь, а скорее обозначая касание. Тёплая кожа под тонкой тканью юкаты, упругие мышцы — всё это она отметила мгновенно и тут же мысленно зашипела на саму себя: Это неинтересно. Это физика. Основание опоры, точка равновесия. Всё. Бэнимару почувствовал её руку, лёгкую, но цепкую, и внутренне сжался. Хотелось отдёрнуть локоть — и одновременно не двигаться вообще. Он выбрал второй вариант. Лицо сделал максимально скучающим. — О, — тихо протянула Хината, когда они вернулись с добычей. — Смотри, смотри, они за ручку держатся! — Не за ручку, а за локоть, — машинально поправила её Мидори, чувствуя, как щеки предательски нагреваются. — И потому что мне неудобно идти, а не потому что ваши выдумки. — Конечно-конечно, — протянула Хикагэ с таким взрослым тоном, что на секунду стала похожа на маленького Хибачи. — Просто неудобно. Никаких «потому что». — Жуйте давайте, — хмуро бросил Бэнимару. — Пока я ваши тайяки не конфисковал как вредный источник слухов. Когда тайяки были беспощадно уничтожены, близняшки вновь переключились на главную забаву вечера — наблюдение за взрослыми. Хината, с остатками начинки в уголках рта, задрала голову и спросила во весь голос: — Мидори, тебе с Бэни не тяжело? Он же такой… большой. — В отличие от некоторых, — хладнокровно ответила она, — он хотя бы выполняет функцию опоры. Полезное применение упрямству нашлось. — То есть тебе хорошо? — уточнила Хикагэ, прищурив глаза. — Ты прямо такая… спокойная. — Я спокойная, потому что контролирую ситуацию, — сухо отрезала Мидори. — Если он попытается сделать что-то глупое, я успею отойти — и пламя заблокировать. — Ага, — хмыкнул Бэнимару. — И рухнуть без опоры. Великолепный план. — Тогда не делай глупостей, — отрезала она. — И никто никуда не рухнет. — Слушай, вы как дедушка с Бэни, — мечтательно заключила Хината. — Они тоже так же ругаются. — Только меньше, — добавила Хикагэ. — Вы больше ругаетесь. Эта детская констатация попала в цель куда больнее, чем любой их обмен уколами. Как дедушка и Бэни, — эхом звякнуло в голове у него. Как… кто? — тут же поднялась на дыбы внутренняя часть, привыкшая держаться подальше от любых ассоциаций со словом «семья». Он скривился. — Отлично, — пробормотал он. — Теперь я ещё и дед. — Нет, ты наш любимый братец, — честно возразила Хината. На секунду всё вокруг как будто отступило: шум, фонари, запахи. Бэнимару резко отвёл взгляд, будто его ударили. В груди что-то неприятно кольнуло. — Я не… — начал он. — Успокойся, — вмешалась Мидори, сухо, но не зло. — Глобально ничего не меняется. Они как называли, так и будут. Это дети, Бэнимару. Они просто фиксируют то, что видят. Она сама, между прочим, видела многое. Как он без слов подхватывает близняшек, когда они слишком размахивают руками. Как, ругаясь, всё равно первым встаёт между ними и любой опасностью. Как смотрит на них — так, как люди, отказавшиеся когда-то от чужой опеки, смотрят на тех, кому никто, кроме них, эту опеку не даст. — Ладно, — выдохнул он. — Пусть будут… как хотят. — Вот, — победно заключила Хината и радостно хлопнула в ладоши. — Тогда я точно загадàю, чтобы вы были всегда вместе! — Только попробуй, — мгновенно отреагировала Мидори, прищурившись. — Я лично перепишу твоё желание на «вырасти и перестать лезть во взрослые разговоры». — А я твой танцаку вообще сожгу, — добавил Бэнимару. — Научное, наверное, какое-нибудь. Всё равно там полстраницы формул. — Нельзя желания жечь, — возмутилась Хикагэ. — Они тогда обижаются. — Пусть пообижаться — им полезно, — буркнул он. Толпа вокруг текла, едва замечая их маленький театр. Кто-то оборачивался — в основном, чтобы поздороваться с Бэнимару или Мидори, замечая знакомую фигуру подростка-огневика. Кто-то чуть дольше задерживал на них взгляд: высокий парень, держащий под локоть юную девушку в звёздной юкате, и два энергичных ребёнка — картинка странно целостная, хоть каждый участник этой сцены яростно бы это отрицал. Где-то в стороне громко били тайко, отзываясь в груди глухими ударами. В небе один за другим распускались салюты — зелёные, красные, золотые вспышки на секунду окрашивали лица людей в ненастоящие цвета. Мидори глубоко вдохнула, стараясь сбить пульс. Она чувствовала, как в каждый шаг отзывается слабой болью натёртая кожа стопы. Чувствовала тепло чужой руки под своей ладонью. Слышала, как хрипловато дышит рядом Бэнимару — то ли от ходьбы, то ли от сдерживаемых эмоций. Привычно анализируя, она пришла к выводу: держаться за него — рационально. Всё остальное — побочные эффекты. Наука их не запрещает, но и не обязывает учитывать, — успокоила она себя. — Может, отведём их к бамбуку? — наконец предложил Бэнимару, кивнув в сторону, где виднелось дерево, увешанное танцаку. — Пусть свои гениальные желания пишут. — Ты просто хочешь узнать, кому именно они собираются меня выдавать, — холодно отметила Мидори. — Слушай, — он покосился на неё, — если там реально будет моё имя, я первым делом потребую у судьбы компенсацию. — Потребуй мозги, — предложила она. — Комплексно. — Сначала с тебя начнём, — парировал он. — Ты же любишь эксперименты. До бамбука они так и не дошли. Хината, споткнувшись о чей-то коврик, неожиданно развернулась и во всё горло заявила: — Я знаю, какое желание загадаю! Хочу, чтобы Бэнимару женился на Мидори! Воздух вокруг разом стал плотнее. Звук толпы будто чуть приглушился. Мидори ощутила, как ноги на мгновение перестали слушаться. Если бы не всё тот же локоть, за который она держалась, — вполне возможно, физика подтвердила бы её худшие опасения. — Отличное желание! — радостно подхватила Хикагэ, подпрыгнув. — Тогда они всегда будут вместе и будут брать нас на все праздники! — И Мидори не будет падать! — серьёзно добавила Хината. — Бэни её поймает. — Прекратите, — выговорила Мидори через секунду, когда вернула себе голос. — Вы двое. Немедленно. — Почему? — искренне удивилась Хината. — Разве плохо? — Это… — она с усилием удержала привычный холод. — Это глупо. У вас куча более важных опций. Например, пожелать себе мозг. — У нас есть мозг, — обиделась Хикагэ. — Мы просто видим. — Что вы там видите, — устало спросил Бэнимару, — кроме сладостей и салюта? Хината скрестила руки, морща лоб, как будто собиралась выдать заключение учёного. — Бэни всегда рядом с Мидори, — стала она загибать крохотные пальчики. — Кричит на неё. Смотрит. Ловит. — А Мидори всегда ворчит, — подхватила Хикагэ. — Но не уходит. Они синхронно подняли на обоих честные, круглые глаза. — Это как дед и Бэни, — снова повторила Хината. — Только моложе. На этот раз именно Мидори резко отвела взгляд. Слово «как» в таких сравнениях её раздражало. Я не как мама. И он не как отец. И это вообще не как что-то, — оборвала она собственные мысли. — Ладно, разведчики, — резко сменил тему Бэнимару, подхватывая Хинату на руки так же стремительно, как до этого — Мидори. — Раз уж вы такие наблюдательные, помогите лучше. Где тут кукольный театр? — Там! — с радостным визгом указала она куда-то вглубь улицы. — А мы? — тут же спросила Хикагэ у Мидори. — А мы идём, — сухо ответила она и чуть крепче сжала ладонь девочки. — И без идиотских желаний по пути. Иначе твой следующий танцаку будет с формулой расчёта штрафов. — Ты злая, — вздохнула Хикагэ, но засияла ещё ярче. — Это комплимент, — заметила Мидори. — Привыкай. Они двинулись вперёд: Бэнимару — с Хинатой на руках, Мидори — с Хикагэ за руку, по-прежнему держась за его локоть. Со стороны это выглядело почти как маленькое семейство, пробирающееся сквозь огни Танабаты. Внутри у каждого на это был свой набор сарказма, отрицания и переспоренных аргументов. Но, несмотря на всю ядовитость слов, никто из них руку не разжал. Дорога к храму поднималась вверх не только камнем, но и воздухом — с каждым шагом он становился чуть холоднее, чище, суше. Казалось, что сама улица отрывает их от праздника не только по высоте, но и по плотности реальности. Внизу всё ещё кипела жизнь — пестрела, шумела, искрилась. Здесь же, на подъёме, мир будто переходил на полтона ниже. Чем дальше они уходили от яркого ряда лавок, тем сильнее это чувствовалось. Многоголосый гул снизу был похож на воду: там, внизу, он захлёстывал по колено, по пояс, иногда — с головой. Здесь же он стал отдалённым шумом далёкой реки, спрятанной за домами. Кричали зазывалы, трещали хлопушки, лилась музыка из дешёвых колонок; пахло жиром и сахаром, жареным кальмаром, сладкими карамельными яблоками, подгоревшими вафлями. Этот запах тянулся за ними лёгкой липкой нитью, но быстро разбивался о более прохладный воздух у храма, где было меньше дыма и больше ветра. Толпа постепенно менялась. Там, внизу, она была яркой и нервной: подвыпившие компании, подростки, которые не знали, куда им девать руки и смех, парни в слишком новых рубашках, девушки в кимоно, которые всё время поправляли чужую или свою прическу. Здесь же, ближе к храму, шаг становился медленнее, разговоры тише, смех короче. Вместо шумных стай — семьи с детьми, пожилые пары, идущие под руку, аккуратно, с чуть осторожной поступью. Маленькие девочки в юкатах шуршали подолами, как бумага, цеплялись пальцами за материнские рукава, словно за спасательный трос. В руках у многих дрожали полоски танцаку — тонкая цветная бумага, на которой уже темнели неровные иероглифы. Они перехватывали их осторожно, словно что-то хрупкое, что можно испортить одним неосторожным касанием. Где-то раздавался шёпот: родители подсказывали детям, как правильно писать желания, кто-то поправлял кисть, кто-то терпеливо ждал, пока ребёнок сосредоточенно выводит «здоровья бабушке» с тремя лишними чертами. Каменные ступени, ведущие к храму, уходили вверх длинными, ровными прогонами. Камень был чуть отполирован тысячами ног — не до зеркального блеска, но до аккуратной гладкости, по которой подошвы скользили едва заметно. По краям ступеней шли бумажные фонари, подвешенные на тонких палках. Их мягкий свет был неярким, чуть желтоватым, будто уставшим. Ветер, поднимающийся с нижних улиц, не был сильным, но достаточно цепким, чтобы заставить фонари жалобно подрагивать. Из-за этого лица людей подсвечивались снизу, становясь мягче по контуру и одновременно — старше: тени углубляли морщины, усиливали впадинки под глазами, придавали даже молодым лицам странную взрослость. Мидори остановилась перед первым пролётом ступеней и уставилась на лестницу так, будто перед ней был не просто физический подъём, а задача с несколькими уровнями сложности. Она почти действительно расчленила подъём на этапы: вот до того фонаря — первый; потом — до того, где перила чуть сбоку; потом — до ступеньки с тёмным пятном. Мозг, привычный всё раскладывать по пунктам, автоматически занимался планированием, пока тело уже начинало жаловаться. Гэта жали. Узкие деревянные подставки упирались в ступни двумя ровными линиями, как кривые, которые пытаются прорезать кожу. Натёртые ремешками косточки у пальцев ныли — тупо, вязко, с каждым шагом чуть сильнее. Это ещё не было настоящей болью, которая ломает дыхание, но уже было вполне отчётливым дискомфортом, который отказывался становиться фоном. Юката туго стягивала шаг, каждый раз напоминая, что она не рассчитана ни на марш-бросок, ни на штурм лестниц. Ступени выглядели не как путь к храму, а как следственный эксперимент на выносливость. — Ненавижу лестницы, — глухо констатировала она, не отрывая взгляда от камня. Сказала ровно, без театрального вздоха; так же сухо она могла бы назвать коэффициент смертности в каком-нибудь отчёте. Бэнимару, шедший рядом, скользнул взглядом по ступеням, потом — по её ногам, задержавшись на гета. Взгляд у него был привычно ленивый, прищуренный, но в глубине глазам было достаточно внимательности, чтобы заметить, как она перенапрягает мышцы, чтобы шаги казались ровными. Один уголок его рта дёрнулся. — Ещё скажи, что это не ты сама вписалась в эту конструкцию, — проворчал он. Голос у него был чуть хрипловатый от дыма и разговоров. — Хочешь, могу поднять тебя на руках. Заодно сэкономишь ресурсы. Он произнёс это привычно насмешливо, почти лениво, как стандартную реплику из их давнего обмена колкостями. Но взгляд на секунду потемнел — не от раздражения, а от оценки: там мелькнуло чёткое понимание, что ей больно, и что она терпит не потому, что ей всё равно, а потому что так надо — сегодня, здесь, в этой идиотской памяти. Мидори фыркнула, показав зубы — не как хищник перед броском, а как кошка, предупреждающая: «руки убери, а то будет кровь». — Сэкономлю нервы, если ты прекратишь вслух думать, — отрезала она. — Я дойду сама. Она сделала первый шаг. Осторожный, выверенный, как всё у неё. Дерево под стопой коротко стукнуло о камень. Тело привело в действие привычную схему: вес перенёсся вперёд, пальцы ног чуть подсжались, баланс выровнялся. Пальцы на его рукаве при этом сами собой сжались сильнее. Она цеплялась за ткань не для вида и не по привычке — это был рефлекс, почти как хвататься за перила. В какой-то другой ситуации она бы себе в этом не призналась, но сейчас, когда свет фонарей прикрывал эмоции лишними тенями, можно было позволить руке держаться крепче. Бэнимару коротко хмыкнул. По всем его прежним стандартам он должен был бы уже рвануть вперёд, легко, как обычно, оставляя всех позади на полпролёта. Но он чуть незаметно сбавил шаг. Не настолько, чтобы это бросалось в глаза, но достаточно, чтобы их темп выровнялся. Ему лестница давалась легко: мышцы, привыкшие к тренировкам и бою, подхватывали тело без малейшего сопротивления. Он мог бы идти и с закрытыми глазами. Но каждый раз, когда он чувствовал, что её рука чуть сильнее «повисает» на его локте, он инстинктивно перераспределял вес, чуть подставляя плечо, как будто невидимо подталкивал её вверх. Впереди, на полшага, с видом смертельно серьёзного альпиниста карабкалась Хината. Девчушка подняла подол своей алой юкаты почти до колен — так, что его время от времени приходилось одёргивать — и теперь ступала по ступеням с аккуратностью, которой позавидовал бы любой опытный скалолаз. На круглой мордашке отпечаталась решимость, от которой хотелось и хмыкнуть, и улыбнуться. — Ещё… немного… и я… победю гору, — бормотала она себе под нос, делая каждый шаг с усилием, будто под ней была не лестница, а отвесная скала. Хикагэ была более приземлённой. Она держалась ближе к перилам и к реальности. Одной рукой крепко сжимала деревянный поручень, другой — придерживала пониже подол своей тёмно-фиолетовой юкаты, чтобы не наступить на край. Время от времени она останавливалась, оборачивалась вниз и внимательно проверяла, не отстали ли «их взрослые» — а главное, не споткнулась ли Мидори. — Дедушка с отцом уже там? — спросила она, не повышая голоса, но с такой точной интонацией, что её услышали и снизу, и сбоку. — Угу, — лениво отозвался Бэнимару, не переходя на крик. — Старики всегда там, где больше всего дыма и разговоров. — А ты где будешь, когда станешь старым? — подозрительно уточнила Хината. Она остановилась, упёрла кулачки в бока так, как делал Хибачи, когда собирался отчитывать подчинённых. Бэнимару даже не задумался. — Не стану, — ответил он. — Я вечный. От такого самоуверенного заявления у Мидори дёрнулся уголок губ. Почти улыбка — та, которая появляется, когда мозг хочет скептически вздохнуть, а тело почему-то выдаёт улыбку. — Это как ты, Мидори, — очень серьёзно сказала Хикагэ, подняв к ней глаза. Взгляд у неё был немного слишком взрослым для её возраста. — Только ты вечно злая. — Не злая, а критически настроенная, — тут же поправила её Мидори. — Это разные вещи. — Ага, конечно, — протянула Хината. — Тогда Бэни не грустный, а стра... стра... короче ворчливый. Бэнимару вскинул бровь. — Я сейчас стратегически отдам вас деду, — проворчал он, но без настоящего раздражения. — Пусть сам разбирается с двумя карманными вулканами. Близняшки хихикнули. Смех у них получился разный: Хината — звонким и чуть писклявым, Хикагэ — более приглушённым, как тихий треск искр. Они подхватили друг друга за руки и, как две разноцветные ленты, потянулись вперёд на последние ступеньки. Мидори стиснула зубы и одолела ещё пару пролётов. Ноги гудели — особенно косточки, прижатые ремешками гета. Каждый шаг отдавался вверх по голеням, потом выше — в колени, в поясницу. Но рядом было плечо Бэнимару, тяжёлое, тёплое, устойчивое. Рукав под её пальцами ощущался, как плотные перила, к которым в любой момент можно схватиться, если мир вдруг качнётся. Признавать это вслух она, разумеется, не собиралась. Наконец лестница закончилась. Они вышли на широкую каменную площадку у вершины — место, где все усилия, шум ступеней и собственный сердечный стук вдруг уступили место другому ритму. Двор храма принял их, как друга, к которому давно не заходили: без бурной радости, но с ощущением узнаваемости. Здесь воздух был другим — не только из-за высоты. Внизу он был густой, липкий, с запахом еды, пота, раскалённых фонариков и дешёвой пиротехники. Здесь же он был чуть более прохладным, подсушенным, с явным привкусом ладана и древесного дыма. Шум праздника снизу достигал их приглушённым, мягким фоном — как радио в соседней комнате. Над двориком висели бумажные фонари. В отличие от тех, что тянулись вверх по лестнице, эти были спокойных, «взрослых» оттенков: кремовые, тускло-жёлтые, местами с аккуратными чёрными и красными иероглифами. Они чередовались, как слова в старом стихотворении, давая свет не для шоу, а для присутствия. Слева высился главный вход в храм: широкие, пологие ступени, массивные деревянные створки, потемневшие от времени. Резные балки над входом казались тёплыми от свечей и фонарей — дерево, прошедшее через десятки зим и летних фестивалей, похрустывало под собственным весом. В узорах резьбы прятались птицы, листья, странные, почти мифические звери — при правильном освещении казалось, что они шевелятся. Справа, чуть поодаль, стоял высокий ствол бамбука. Его верхушку они почти не видели — она терялась в темноте. Зато ветви на уровне рук были буквально усыпаны танцаку. Бумажные полоски всех возможных оттенков — зелёные, розовые, белые, жёлтые, фиолетовые — шуршали, соприкасаясь друг с другом. Ветер трогал их, и каждая полоска отзывалась лёгким трепетом, словно кто-то шептал что-то очень личное, но сразу же смешивал это с чужими признаниями. Свет фонариков цеплялся за танцаку, выхватывая отдельные фразы. Взгляд невольно цеплялся за них. «Здоровья бабушке». «Чтобы он меня заметил». «Чтобы сдать экзамены». «Чтобы папа вернулся домой». Эти желания были написаны разными почерками: крупным детским, дрожащим стариковским, аккуратным женским, торопливым подростковым. У низких перил, немного в стороне, где людской поток становился менее плотным, стояли Хибачи и Конро. Они тоже вписывались в этот пейзаж — по-своему. Хибачи занимал пространство щедро и уверенно. Ноги — широко расставлены, как у человека, привыкшего стоять на палубе или на трибуне. Руки на бёдрах, спина прямая, подбородок чуть поднят. С него можно было рисовать иллюстрацию к слову «опора». Казалось, он и правда мог в любой момент громогласно объявить, что храм теперь — его штаб, а бамбук — стратегический объект. Конро выглядел тише. Он опирался плечом о перила, как будто проверял, выдержат ли они его вес. В руках держал бумажный стакан с чаем, от которого поднимался тонкий пар — редкость в такую тёплую ночь, но ему, как всегда, хотелось чего-то простого и горячего. Его взгляд то уходил наверх, к фонарикам и ночному небу, то возвращался к бамбуку с танцаку, задерживаясь на некоторых фразах дольше, чем на других. — Дед! — Хината, едва увидев их, рванула вперёд так, что её гета опасно качнулись. На секунду показалось, что они слетят с её ног и покатятся вниз по лестнице, словно маленькие деревянные лодочки. — Осторожно, гора ещё не закончилась, — машинально бросила ей Мидори, но девочка уже преодолела последние ступеньки и всей своей маленькой массой врезалась Хибачи в грудь, обвившись руками вокруг его шеи. Хибачи издал глухой звук — не то от удара, не то от смеха — и тут же подхватил её, подняв, как пушинку. Морщинки у него у глаз моментально углубились, когда он улыбнулся. — Хибачи, смотри, кого мы привели, — объявил Бэнимару, осторожно отцепляя от себя вторую половину детского десанта. Хикагэ тоже потянулась к деду, но более аккуратно, цепляясь сначала за рукав, потом за ладонь. — Два источника шума и один ходячий научный эксперимент. — Ты тоже источник шума, — трезво заметила Хикагэ, не отпуская его рукав. — Только громче. Хибачи повернулся к ним, и на его лице за секунду промелькнуло сразу несколько эмоций. Радость вспыхнула первой — яркая, безусловная. Глаза зажглись, как два фонарика, и морщины вокруг них вдруг стали не возрастом, а доказательством того, сколько уже было поводов смеяться. Но почти сразу же под этой радостью, как тень от облака, поднялась боль. Та самая, вечная, которая каждый раз накатывала, когда он видел внучку вот так: в юкате, с маленькими звёздами в волосах, с гордо поднятым подбородком, с характером, который слишком напоминал его дочь. Асамити. Имя всплыло в нём мгновенно, без усилий. На миг ему показалось, что перед ним стоит она — только уменьшенная и чуть смещённая по пропорциям. Сердце дёрнулось, запоздало, чуть неровно. Где-то в груди неприятно скрутило, знакомо, привычно. Он почти физически усилием воли отодвинул эту волну — не уничтожая, потому что нельзя, а оттаскивая её на задний план. И сделал шаг навстречу. — Ага, — прогремел он, как будто ничего этого внутри сейчас не произошло. — Звёздная делегация в полном составе. Хината повисла у него на шее всеми своими килограммами, хихикая и зарывая лицо в ворот. Хикагэ, более сдержанная, не полезла с головой, а крепко вцепилась в рукав и прижалась боком к его боку. Глаза у неё сияли не меньше, чем у сестры, но светились по-другому: не огненными вспышками, а ровным тёплым светом. Мидори, дойдя до них, чуть наклонилась — словно складывала всё накопившееся напряжение в суставы и отдаёт его камню под ногами. Осторожно разжала пальцы, отпуская рукав Бэнимару. Это было похоже на то, как если бы она возвращала чужую вещь, которую ненадолго взяла и неожиданно обнаружила, что та ей подходит слишком хорошо. Конро поднял взгляд от линии фонариков. На секунду всё остальное — шум, голос Хибачи, детский смех, шорох танцаку — ушло на второй план. Мир сузился до нескольких шагов между ним и дочерью. Внутри у Конро что-то дёрнулось так резко, будто мышцы вспомнили, как это — подхватывать падающего. Первая, самая тупая мысль была именно такой: слишком близко. Почти физическое желание подойти, аккуратно, но настойчиво разжать её пальцы и забрать к себе. Потом взгляд успел разглядеть детали. Она держится не «романтично под руку», а упрямо и практично, в своём стиле: пальцы чуть вцепились в ткань, локоть у неё жёсткий, плечо напряжено. Это хватка не «девушки за парня», а человека за устойчивую опору. У неё гета, лестница длинная, день тяжёлый. Логично. Ничего особенного. Конечно, сухо сказал он себе. Логично. Ничего особенного. Но тело всё равно отреагировало не на логику, а на картинку: его дочь — идёт рядом с кем-то и не делает вид, что ей никто не нужен. Позволяет себе опереться. Не на него. Это «не на него» больно щёлкнуло где-то под рёбрами. Он знал Бэнимару давно. Слишком давно, чтобы относиться к нему, как к абстрактной угрозе. Помнил шумного подростка, который лез вперёд, злого, колючего, вечно спорящего. Помнил, как потом этот же пацан, уже взрослее, стоял до последнего, когда другие давно готовы были отступить. Как прикрывал людей так, будто это единственное, что он вообще умеет. Если честно, про себя Конро уже много раз думал: свою семью он не бросит. И её он, видимо, тоже уже где-то в голове записал в «семью». И всё равно страх был. Старый, привычный: не за то, что тот причинит ей зло намеренно — в это он как раз не верил, — а за то, что мир опять ударит, а он не успеет. Он всмотрелся ещё внимательнее. В пальцы Мидори — крепко, но без судороги. В её лицо — сосредоточенное, раздражённое на лестницу, а не на спутника. В то, как Бэнимару чуть-чуть сбавил шаг под неё, хотя делал вид, что просто лениво плетётся. Ни сюсюканья, ни «ой, тебе тяжело?», ни театра. Он вообще на неё почти не смотрит. Просто идёт рядом и подстраивается. Принимает как факт: да, сегодня она держится за его рукав, потому что так проще. И всё. Без выводов, без лишних слов. Вот за это я его и ценю, вдруг очень ясно подумал Конро. Он людей не доделывает под себя. Берёт такими, какие они есть. Не умеет — уходит. Остаётся — значит, ему так нормально. Мидори — сложная. Это он знал лучше всех. Резкая, прямолинейная, с головой, которая никогда не выключается. Со своим способом держать мир в руках, пока сама трещит по швам. Среднему «хорошему парню» с ней было бы либо страшно, либо обидно. Кто-нибудь попроще начал бы пытаться её «смягчить», «успокоить», «быть попроще». Она бы на это посмотрела, как на неудачный эксперимент, и развернулась. Бэнимару как раз не из тех, кто просит быть «попроще». Сам неудобный, острый. И ему рядом нужен не кто-то потише, а тот, кто выдержит его шквал, не сломается и не прогнётся. Равный по силе, по характеру, по упрямству. И вот сейчас он видит: его дочь, с её тяжёлым, угловатым характером, рядом с человеком, который умеет держать и не давить. И не боится её ни в язвительности, ни в усталости. Страх от этого не исчез — просто сменил форму. Стало… теплее. Не спокойно, нет. Но чуть менее одиноко. Если уж кому-то и оказаться рядом с ней, подумал он, наблюдая, как они поднимаются вверх, пусть это будет тот, кого она не задавит и кто не попытается переделать её под себя. Он поймал себя на ещё одной честной мысли: я рад, что это именно он, а не кто-нибудь чужой, гладкий, удобный, который бы сгорел рядом с ней за месяц. И тут же, по привычке, внутренне зарычал на самого себя: рано. Нечего радоваться. Ничего ещё не решено. Но как бы он ни ругал себя, факт оставался фактом: когда он увидел её руку на рукаве Бэнимару, стало не только тревожно. Стало чуть легче дышать. Как будто тяжесть ответственности, которую он столько лет таскал один, на секунду кто-то подхватил с другого конца — и не уронил. — Ноги живы? — тихо спросил он, уголки губ дрогнули в попытке лёгкой улыбки. — Относительно, — так же негромко отозвалась Мидори. Она почувствовала, как внутри чуть распрямилось: он не стал спрашивать «почему ты так уставилась на лестницу», не начал «я же говорил про удобную обувь» — просто спросил про результат опыта. — Ощущение, будто участвую в эксперименте по разрушению опорно-двигательного аппарата. Но результаты пока в пределах допустимого. Хибачи коротко хмыкнул, пряча улыбку в бороду, как ребёнок прячет конфету за щекой. — Ладно, вы тут продолжайте, юные философы, — сказал он, хлопнув Бэнимару по плечу так, что у того слегка дрогнули колени. — Мы с девочками пойдём загадать желания, пока они ещё не передумали. Бэни, за мной. Ты слишком серьёзный, чтобы стоять без танцаку. — Я достаточно серьёзный, чтобы не писать глупости, — проворчал тот, но близняшки уже повисли на нём с двух сторон. Хината — на левом рукаве, Хикагэ — на правом. Они тянули его к столу, где сидел молодой монах с уставшими глазами, выдававший полоски бумаги и кисти. Рядом уже образовалась небольшая очередь из таких же компаний — родители, дети, пожилые пары. Бэнимару, уходя, всё же бросил через плечо короткий взгляд — на Конро, на Мидори. Это был взгляд человека, который хочет убедиться: всё ли там более-менее держится, или придётся вмешиваться. Убедившись, что пока — держится, он всё-таки двинулся за детьми, нарочито расслабленно, с видом «меня насильно тащат, но я не против настолько, как делаю вид». — Только не разрешай им писать ничего про «жениться», — едва слышно бросила Мидори ему вдогонку. Он, не оборачиваясь, лениво отозвался: — Поздно. Эти двое уже составили план на ближайшие двадцать лет. И растворился в людском потоке возле бамбука. Оставив после себя лёгкий запах тайяки и огня — личного, не только физического. Запах благовоний, мягкий гул голосов и внезапно ставшая ощутимой тишина между отцом и дочерью остались с ними. Некоторое время они просто стояли рядом, не торопясь ни к столу с бумагой, ни к алтарю. Это «рядом» было таким, каким бывает между людьми, которые много лет привыкли существовать в одном пространстве, но не всегда в одном разговоре. Неплотным, но устойчивым. Танцаку перед ними всё так же шевелились в такт ветру. Свет фонариков выхватывал отдельные, случайные фразы, словно кто-то очень выборочно подсвечивал чужие мысли. Детский крупный почерк на одной полоске: «чтобы у дедушки перестали болеть колени». Строчка ниже — неровными, спотыкающимися линиями: «чтобы он меня заметил». На другой полоске аккуратными чёрными иероглифами было написано: «ещё один год без пожара» — Мидори невольно задержала на этом пожелании взгляд, уголок её губ дернулся. Где-то висело скромное «чтобы всем было спокойно» — слишком общее, чтобы сработать, как правильная формулировка, но достаточно честное, чтобы быть важным. Мидори смотрела на этот шумящий перед глазами лес бумажек и думала, что он нелогичен. Все эти желания — сплошные эмоции, не привязанные ни к статистике, ни к вероятностям. Они не учитывают входные данные, не задают условий, не уточняют, что будет считаться «сбывшимся» результатом. В каждом — сплошная двусмысленность. Но оторваться от этого стихийного эксперимента всё равно было трудно. Конро первым нарушил молчание. Голос у него прозвучал чуть глуше, чем обычно — будто тоже приглушённый бумажными фонарями. — Написала уже? — спросил он, не отводя взгляда от бамбука. — Ещё нет, — ответила она так же негромко. — Формулировка должна быть точной. Вселенная любит двусмысленности. Он коротко усмехнулся, но в этой усмешке не было настоящего веселья — больше согласие с её формулировкой. — Знаю одну, — произнёс он после короткой паузы. — Попросил однажды: «пусть всё будет спокойно». В итоге — целый год ни одного происшествия. И три ночи подряд кошмары. Мидори на это отреагировала почти автоматически: — Спокойствие — это состояние, а не ценность, — сказала она. — Нет смысла его желать, его нужно создавать. Он посмотрел на неё — не просто как на дочь, а как на человека, который сейчас только что сформулировал то, до чего он сам дошёл куда дольше. — А ты что хочешь создать? — спросил он. — В этом году. У неё в руке уже была полоска бумаги. Монах у стола успел выдать её, пока она думала, и теперь танцаку лежала на её ладони — мягкая, чуть шершавая. Бумага была тёплой от пальцев. Мидори провела по ней большим пальцем, будто проверяла фактуру, прочность. Внутри поднимался знакомый шум мыслей — не такой, как у бамбука, а более организованный. Что я хочу? Чтобы отец не разваливался каждое лето, как старый дом под проливным дождём? Чтобы мама перестала быть только болью и стала чем-то ещё? Чтобы этот день перестал быть ловушкой, в которую они попадают каждый год? — Одно желание на всех, — наконец произнесла она, не поднимая глаз от бумаги. — Иначе будет нечестно. Он вздохнул, краем рта. — Ты не обязана честно с божествами, — заметил он. — Они всё равно делают вид, что не слышат. — Зато я обязана честно с собой, — отрезала она. — И с тобой. Уголки его губ дрогнули — на секунду. В этом движении была благодарность и что-то ещё: боль, удивление, странная гордость. Он промолчал, просто чуть глубже втянув в себя воздух с запахом ладана и влажной бумаги. Мидори взяла кисть. Чернила на кончике были густыми, блестящими. На миг ей показалось, что она будет писать не по бумаге, а по воде — сто́ит чуть дрогнуть руке, и иероглифы расплывутся, потеряв форму. Она ненавидела расплывшиеся формы. Её всё внутри предпочитало чёткость. Рука застыла над полоской чуть дольше, чем требовалось. Между вдохом и выдохом успел пройти маленький внутренний спор: написать про себя? про него? про неё? про них всех? Но в конце привычная дисциплина, как всегда, взяла верх. Она не любит незавершённые строки. Кисть опустилась на бумагу уверенно. Чёрные линии начали цепляться друг за друга, строя аккуратные, ровные иероглифы. Её почерк был точным, графичным — без лишних прекрас, но с такой ясной конструкцией, как будто она выводила формулу, которую ещё только предстоит проверить опытным путём. «Пусть мама хотя бы раз в году видит нас обоих счастливыми — меня и отца». Последнюю точку она поставила медленнее. Кисть повисела в воздухе ещё мгновение, словно не хотела отрываться, и только потом вернулась к блюдцу с чернилами. Конро, стоящий рядом, чуть наклонился, но не стал тянуться ближе. Он уже научился за эти годы не вторгаться в её личное пространство без необходимости. — Покажешь? — спросил он мягко, почти просительно, но без нажима. — Нет, — автоматически отрезала она — щит поднялся мгновенно, по привычке. Потом всё же чуть смягчила голос: — Может быть, потом. Если сбудется. Он кивнул. Принимал отказ спокойно — как константу, с которой можешь не соглашаться, но должен учитывать. — А если нет? — спокойно уточнил он. — Эксперимент провалится? Она пожала плечами. В этом движении было больше усталости, чем показалось бы со стороны. — Тогда это останется моим экспериментом с неудовлетворительным результатом, — сказала она. — Но данные всё равно будут. Он усмехнулся — коротко, устало, но в этой усмешке было нечто похожее на облегчение: ты всё-таки включила меня в своё желание. Нас обоих. Они подошли к бамбуку. Среди сотен других полосок их танцаку действительно казалась всего лишь очередной каплей. Такой же по размеру, по весу, по цвету. Ничуть не важнее, чем просьба «чтобы щенок не болел» или «чтобы формула сошлась». Мидори всё равно аккуратно выбрала место. Не слишком высоко — чтобы при желании можно было дотянуться рукой и проверить, на месте ли её желание. Не слишком низко — чтобы первый встречный не прочитал то, к чему он не имеет отношения. Узел завязала с первого раза, привычно, крепко. Она ненавидела плохо завязанные узлы — как плохие договоры: выглядят надежно, а тянут — и рассыпаются. Полоска качнулась, вписалась в общий шорох. Где-то рядом кто-то завязывал свой узел, и шорох чужой бумаги, приятный, мягкий, смешался с её собственным. Внутри храма мир сдвинулся ещё раз. Будто переходишь не из одного помещения в другое, а из одной реальности в другую. Здесь не было запаха жареной еды, сладкого сиропа и дымка от дешёвых хлопушек. Воздух был густой, плотный, тяжёлый от благовоний. Их терпкий аромат был не просто запахом — он был слоем. Он ложился на волосы, пропитывал ткань юкат, проникал в лёгкие, оставляя за собой вкус древесины и чего-то смолистого. Каменный пол под ногами был гладким и прохладным. Через тонкую подошву гета это ощущалось почти как лёд — но приятный, упорядоченный холод, который можно терпеть и которым можно наслаждаться после долгого жаркого подъёма. Свечи у алтаря горели ровным, почти не колышущимся золотистым светом. Пламя иногда дрогало от лёгкого движения воздуха, но сразу возвращалось к прежней форме. В металлических поверхностях подношений отражения светились размытыми пятнами. В высоком потолке тени переплетались с линиями деревянных балок, создавая странный рисунок. Казалось, что над ними не просто крыша, а густой тяжёлый лес, где ветви сплетаются слишком высоко. У входа негромко говорил жрец. Его голос не поднимался выше определённого уровня, но был достаточно чётким, чтобы его слышали даже в дальних рядах. Он рассказывал ту же легенду, которую, вероятно, пересказывал каждый год уже много лет: про Орихимэ и Хикобоси, про Небесную реку, про то, как раз в году они могут встретиться. Слова текли мягко, как вода, по давно протоптанному руслу. Люди слушали вполуха — многие слышали это десятки раз, но всё равно стояли, впитывая не столько содержание, сколько ритм. Мидори с Конро остановились в нескольких шагах от алтаря. Не слишком близко — чтобы не мешать тем, кто уже молился, и не слишком далеко — чтобы запах благовоний и тепло свечей покрывали их полностью. Они взяли по палочке благовоний. Дерево в пальцах было сухим и гладким, чуть шероховатым на срезе. Они зажгли палочки от общей свечи: маленький огонёк лениво перекинулся с фитиля на кончик благовоний, на мгновение вспыхнул ярче, потом погас, оставив вместо себя тонкую струйку дыма. Дым поднимался вверх, закручиваясь в спирали. Где-то над ним уже вился десяток других струек — от чужих молитв, просьб, бессловесных «пусть». Они переплетались, смешивались, становились одним общим сероватым облаком, расползающимся под потолком. — Формально мы должны загадать ещё по одному желанию здесь, — сказала Мидори, аккуратно воткнув палочку в песок. Песок поддался, принял, закрепил. — Но мне кажется, я уже исчерпала годовой лимит. — А я нет, — отозвался Конро. Его голос звучал мягче, чем обычно. — У меня его всегда слишком много. Он смотрел на пламя свечи, но в глазах отражалось не только оно. Там жило ещё кое-что: старый, застоявшийся свет, который не гаснет просто потому, что давно привык гореть на одной и той же боли. — И чего хочешь ты? — спросила она. — На этот раз. Он замолчал. Так надолго, что она успела переключить внимание на другие звуки: тихий стук гета о камень, шелест одежды рядом, приглушённый всхлип из дальнего ряда, шуршание мелких монет, падающих в ящик для подношений. Плечи у него были напряжённее, чем обычно. Линия спины — слишком ровной. Слишком ровной для человека, который просто стоит и слушает легенду. — Чтобы ты прожила долго, — наконец сказал он. — И… не одна. Слова прозвучали просто, почти даже буднично — без пафоса, без долгих пауз. Но воздух между ними внезапно стал плотнее, холоднее. Как будто он сделал шаг ближе — не физически, а куда-то вглубь её. Мидори чуть дёрнулась — совсем едва, но достаточно, чтобы он это заметил. «Долго» ещё укладывалось в её систему координат. Это можно было измерить, обсчитать, соотнести со статистикой. А вот «не одна» ударило по другому месту — тонкому, незащищённому. Словно кто-то провёл по живому холодной металлической линейкой. — Это два желания, — заметила она, цепляясь за логику, как за поручень. — Две разные формулировки. — Это одно, — возразил он. — Они связаны. Она смотрела вперёд, на алтарь. Там всё было просто: свечи, подношения, символы. Никто не спрашивал её, что она чувствует по поводу легендарной любви через Небесную реку. От этого вид алтаря был даже утешителен — он не требовал ответов. — Я не уверена, что хочу «не одна», — честно сказала Мидори. Голос у неё был ровный, но внутри поднималось легкое металлическое звяканье — тревога. — Слишком много переменных. Слишком большой риск. Слишком… — она на секунду поискала слово, — потеря энергии при неблагоприятном исходе. Он чуть повернул голову, разглядывая её профиль. Линию носа, сжатые губы, чуть упрямый изгиб подбородка. — То есть ты уже просчитала, что неблагоприятный исход неизбежен? — мягко спросил он. — Нет, — неохотно призналась она. — Но я видела, что с ним бывает. Она не произнесла вслух имени, но оно всё равно повисло между ними: Асамити. Та самая «не одна», которая закончилась слишком рано и оставила после себя не только воспоминания, но и эту постоянную трещину в их жизни. Он понял. Понял не только её страх повторения его боли. Понял, что в её «не хочу так» сидит ещё один страх: раствориться в ком-то до степени, которая потом делает падение смертельным. Для неё, привыкшей держать всё под контролем, это звучало как добровольный отказ от защиты. Он потёр переносицу, как будто пытался стереть между бровями постоянную складку, которая поселилась там в тот самый год и так и не ушла. — То, что у меня, — не формула, — тихо сказал он. — Не пример для подражания. Я не хочу, чтобы ты… — он чуть помедлил, подбирая слово, — обрезала себе варианты только потому, что мне не повезло. — Это не вопрос везения, — возразила она. — Это вопрос конструкций. — А жизнь — не конструкция, — так же тихо заметил он. — Удивительно, да? Она фыркнула. В этом звуке не было ни настоящего смеха, ни сильного протеста. Больше — согласие с абсурдностью системы. — Хорошо, очень неэффективная система, — признала она. — Но пока другой нет. Жрец тем временем рассказывал, как небесная река размыкается раз в год, и две звезды всё-таки встречаются. Эти слова одновременно казались ей детской сказкой и опасно близкой метафорой: видеть человека раз в год и всё равно считать это чем-то великим. Конро почувствовал, как в горле поднимается тяжёлый ком. Он слишком хорошо знал, куда ведут такие разговоры, такие дни, такие легенды. К тем же мыслям, к тем же картинкам, к тому же внутреннему обрыву, на котором он стоял каждый год, как по расписанию, в начале июля. Только в этот раз рядом с ним стояла уже не маленькая девочка, хватавшая его за рукав и шмыгающая носом, а почти взрослая дочь в звёздной юкате, смотрящая слишком ясно. — Папа, — тихо сказала она. — Ты опять делаешь это лицо. Он чуть повернул к ней голову. — Какое? — спросил, хотя ответ уже знал. — Словно стоишь на краю, — спокойно ответила она. — И смотришь вниз. Он усмехнулся — коротко, безрадостно. — А я и стою, — признался он. — Уже много лет. Она опустила взгляд на свои руки, сложенные перед собой. Пальцы у неё были тонкими, сильными, с коротко подстриженными ногтями. Руки человека, который привык держать и книги, и оружие, и чьи ладони помнят и холод металла, и тепло кружки с чаем. Потом она подняла глаза и посмотрела ему прямо в лицо. — Я не хочу, чтобы ты туда прыгал, — сказала она просто. Без дрожи, без пафоса. — Даже мысленно. Это «не хочу» прозвучало не как просьба, а как констатация важного факта. Примерно так же она могла бы сказать: «если ты выйдешь в вакуум без скафандра, ты задохнёшься». В её системе координат это было одинаково очевидно. Он отвёл взгляд. Прямой, ясный взгляд дочери иногда пугал его больше, чем любые воспоминания. В нём было слишком много видения насквозь. — Если бы не ты… — начал он и осёкся. Слова были слишком тяжёлыми и липкими, чтобы легко пройти через горло. Она не дала ему продолжить: — Если бы не я, тебя бы уже не было, — спокойно закончила за него. — Я знаю. Можешь не говорить. Сказано это было без торжества и без обвинения. Будто она озвучила очевидное уравнение, решение которого она подсмотрела в методичке. Но внутри у него от этих слов сжалось всё — и горло, и грудь, и те самыe старые раны. — Мне не нравится этот расчёт, — выдавил он. — Но да. Ты права. Невидимый танцаку — их общий, невыписанный на бумаге — повис в воздухе между ними. В нём было больше, чем в любой фразе, которую можно было бы повесить на бамбук. В глазах у него защипало. Он моргнул, пытаясь прогнать это чувство, но слеза всё равно сорвалась с ресниц и скатилась по щеке. Он машинально поднял руку, собираясь стереть её быстрым, привычным движением, но пальцы дрогнули, и слеза размазалась по коже, оставив влажный след. Мидори ни слова не сказала. Просто потянула рукав к себе и вытащила из складки маленький белый платок — аккуратно сложенный, так чтобы угол с вышивкой был виден. — Держи, — коротко сказала она и протянула ему. Он взял платок, и его пальцы почти сразу узнали знакомую ткань. Этот размер, этот на ощупь почти невесомый хлопок, эти крошечные вышитые узоры в углу — всё это принадлежало другому времени, другой женщине. — Ты специально его взяла? — спросил он, голос слегка хрипнул. — Да, — честно ответила она. — Танабата — логичный повод. — Для чего? — губы его дёрнулись. Он попытался улыбнуться, но получилось плохо. — Для истерики? — Для того, чтобы тебе было чем вытирать последствия, — пожала она плечами. — Я знаю, что в этот день ты всегда… становишься немного уязвимым. Он неожиданно рассмеялся — прямо сквозь слёзы. Смех получился неровным, хриплым, но от этого только честнее. — Ты невозможная, — сказал он, чуть качнув головой. — Совмещать математику и сочувствие в одном предложении… Это нужно уметь. Она чуть повела плечом, как будто признавая факт. — Вариантов мало, — ответила Мидори. — Ты — мой отец. И мне… важно, чтобы ты был жив и рядом со мной. Предпочтительно — не совсем разбитый. Она специально выбирала слова, отбрасывая те, которые были слишком мягкими или приторными. «Дорогой», «родной», «любимый» — всё это казалось ей лингвистическими ловушками. «Важно, чтобы ты был жив» — звучало честнее, понятнее и ближе к её внутренней логике. Он закрыл глаза. За веками тут же вспыхнуло старое изображение: Асамити, смеющаяся, закидывающая голову назад, так, что солнце цепляется за её волосы. Потом — её же лицо, побледневшее, застывшее. Потом — свои собственные плечи, поворачивающиеся, чтобы не упасть на месте. И рядом — Мидори, маленькая, с широко раскрытыми глазами, которая смотрела на него, как на последний столб, к которому можно привязать верёвку. Сейчас рядом стояла уже не маленькая девочка, а девушка в юкате со звёздами, в которой от Асамити осталось многое — линия скул, привычка сжимать губы, когда думает, — но и своего было достаточно. Иногда его это пугало; иногда — спасало. — Прости, — тихо сказал он. — За то, что ты должна держать меня. Это… не твоя обязанность. — Я знаю, — так же тихо ответила она. — Но у меня всё равно получается. И это лучше, чем притворяться, что ты не разваливаешься каждый июль. Плечи у него дрогнули. Это был почти судорогой — небольшое, но заметное движение. Он опустил голову чуть ниже, как будто признавая: да, она угадала, попала точно. — Я скучаю по ней, — выдохнул он. — Каждый день. Не только сегодня. — Я тоже, — сказала Мидори. — Хотя… — уголок её губ дёрнулся в странной полуулыбке, в которой было одновременно и самоирония, и боль, — иногда кажется, что я больше скучаю по идее. Лицо уже расплывается. Она закрыла глаза на секунду, будто проверяя. Внутри всплыли отдельные фрагменты: контур профиля, тень улыбки, движение рук. Всё это было, как плохо сохранившаяся фотография: кусок прорезиненного, яркий, а остальное — пятнами. — Мне это не нравится, — добавила она. — Как будто я предаю её. Он резко повернулся к ней. Слёзы ещё блестели на ресницах, но голос в этот момент стал стальным — тем, которым он привык отдавать приказы. — Не смей так думать, — серьёзно сказал он. — Память не виновата, что мозг освобождает место. Ты — не предаёшь. Ты… живёшь. Она опустила взгляд, как будто этот тон его голоса прижал её к полу. Сталь в его голосе впервые за долгое время была не против кого-то, а в её защиту — от её собственной жесткости к себе. — Если забудешь, как она выглядела, — продолжил он уже мягче, — посмотри в зеркало. Она поморщилась. Этот совет она уже слышала сегодня утром — от него же. Тогда отмахнулась, а теперь в нём появилась новая тяжесть. — Это странный совет, — заметила она. — Но… логичный, вероятно. — Я другой не придумал, — признался он. — Всё, что у меня есть от неё, — ты. И платки с дурацкими снежинками. Они оба посмотрели на платок. Белая ткань уже стала влажной, местами чуть серой от слёз. Вышивка в углу — мелкие геометрические фигуры — расплылась. — Это не снежинки, — неожиданно возразила она. — Это стилизованные структуры кристаллов льда. Он расхохотался — по-настоящему. Хрипло, немного слишком громко для храма, но искренне. Пара людей обернулась, кто-то тихо нахмурился, но он не извинился. Танабата — ночь, когда можно чуть-чуть нарушать правила. — Конечно, — выдохнул он, всё ещё чуть смеясь. — Даже платки у нас научные. Они постояли молча. Внутреннее напряжение, висевшее до этого между ними, как натянутая струна, немного ослабло. На его место пришла усталость. Но это была не та тяжёлая усталость, которая тянет вниз. Скорее та, после которой можно, теоретически, лечь и даже уснуть без кошмаров. Мидори первой нарушила паузу: — Папа. — Мм? — отозвался он, не открывая пока глаз. — Я написала, что хочу, чтобы мама… хотя бы раз в году видела нас обоих счастливыми, — спокойно произнесла она. Почти так же, как можно сказать «завтра будет дождь». Но пальцы её в этот момент чуть сильнее сжали ткань на рукаве юкаты. Он резко вдохнул. Этот звук почти прозвучал, как всхлип. — Амбициозно, — попытался он пошутить. — Особенно насчёт «оба». — Я умею ставить сложные задачи, — напомнила она. — И… думаю, вероятность повышается, если ты… будешь пытаться. — Пытаться? — переспросил он. — Пытаться что? — Не стоять на краю, — ответила она. — Хотя бы иногда отходить от него. Хотя бы на два шага. Он замолчал. Где-то у входа ребёнок громко пискнул, кто-то тихо прошептал извинения, другой человек тихо задел чью-то юкату. Священник сменил интонацию — переходил к завершению истории: даже раз в год встреча — лучше, чем не встреча никогда. — Ладно, — наконец сказал Конро. — Попробую. Он не строил внутри никаких клятв — не потому, что не мог, а потому, что слишком хорошо знал, как ведёт себя горе: оно не подчиняется словам и обещаниям. Но он сказал вслух то, что от него просили, и этого, возможно, было достаточно на этот вечер, на эту Танабату. Мидори кивнула. Не как человек, победивший в споре, а как человек, отметивший в тетради: «условие задачи изменилось». — Тогда, возможно, мама действительно увидит, — сказала она. — Хоть раз. Хоть издалека. Когда они вышли из храма обратно во двор, воздух показался жарче, но как будто легче. Запах еды снизу снова смешался с запахом ладана, но уже не давил. Гул праздника подступил ближе — стало слышно отдельные возгласы, чей-то смех, хлопки хлопушек, — но теперь это был просто фон, а не волна, которая грозит накрыть с головой. На верхних ступенях, ведущих к двору, уже слышались знакомые голоса. — Братец! — Хината стояла прямо на кромке лестницы, махала руками так широко, что казалось — ещё чуть-чуть, и она и правда улетит вниз, как сорвавшаяся звезда. — Смотри, что мы написали! Хикагэ стояла рядом, прижимая к груди кисточку, как какое-то драгоценное оружие. Лицо у неё было сосредоточенное и гордое, словно она только что завершила важный ритуал и теперь ждёт оценки. Хибачи восседал на перилах, как на личном троне. Одна нога — на ступеньке, другая — свисает, руки скрещены на груди. Рядом, чуть в тени столба, стоял Бэнимару. Он опёрся спиной о дерево, скрестил руки, голову чуть опустил. При появлении Конро и Мидори он поднял взгляд. Взгляд задержался. Он увидел тонкий блеск у Мидори на ресницах, чуть покрасневшие уголки глаз, едва заметную влажную полоску на щеке, почти полностью стёртую. Увидел, как у Конро чуть покраснела переносица, как в пальцах он всё ещё сжимает белый платок. Уголок губ у Бэнимару дёрнулся. Он отвёл взгляд, будто ничего не заметил, и чуть громче, чем нужно, бросил близняшкам: — Ну, что там за гениальные желания? Ничего криминального? — Нет! — хором заверили девочки. — Мы пожелали, — гордо сообщила Хината, — чтобы все были вместе и никто не уходил! — И чтобы Бэни меньше кричал, — серьёзно добавила Хикагэ. — И чтобы Мидори не падала. — Приоритеты расставлены идеально, — сухо прокомментировала Мидори, поднимаясь по ступеням. Боль в ногах напомнила о себе, но теперь она была лишь одним из факторов, а не главным фоном. — Вселенная теперь точно не перепутает. Бэнимару фыркнул. — Если это всё, — проворчал он, — то, возможно, я даже… постараюсь. Он перевёл взгляд на Конро. Тот ответил коротким, но очень ёмким кивком. В этом едва заметном движении было много: благодарность за то, что тот не полез с расспросами, признание того, что они оба держатся за эту девочку по-своему, и безмолвное соглашение: да, попробуем не падать слишком низко. Хибачи шумно втянул воздух через нос, так, будто хотел выдуть из себя всё лишнее, что накопилось в груди за этот вечер. Потянулся, хрустнув плечами — звук вышел такой, что пара людей оглянулась. — Ну что, звёздная компания, — объявил он громко. — Пора смотреть салют. А там уже и по домам, пока наши маленькие вулканы не перешли в стадию полного извержения. — Я не вулкан! — возмущённо пискнула Хината, подпрыгнув на месте. — Я… чуть-чуть, — честно призналась Хикагэ. Она посмотрела на свои пальчики, где ещё недавно плясали неконтролируемые искорки, и тихо улыбнулась. Мидори встала рядом с отцом. Не вплотную, но достаточно близко, чтобы чувствовать его тепло и дыхание. Он едва заметно коснулся её плеча пальцами — лёгкое, почти невесомое касание, не похоже ни на объятие, ни на попытку удержать. Скорее — знак: я здесь. Она чуть сдвинулась ближе. Боль в ногах никуда не делась — гета всё так же давили. Тоска по матери тоже осталась, просто поменяла оттенок. Страх за отца не исчез — просто сменил форму, став не таким острым, как прежде, а более вязким, терпимым. Где-то над храмом с треском разорвался первый салют. Небо вспыхнуло резким бело-зелёным светом, словно кто-то на секунду зажёг огромную научную лампу. В этой вспышке лица вокруг коротко высветились — уставшие, смеющиеся, серьёзные, заплаканные, сосредоточенные. Бэнимару, не глядя прямо на неё, всё же сделал шаг ближе. Так, чтобы если бы Мидори захотела, она могла снова положить руку ему на локоть и честно признаться, что ноги сдаются. Она этого не сделала. Но и не отошла.